Текст книги "Наследник $$$ уровня VIII (СИ)"
Автор книги: Андрей Еслер
Соавторы: Сириус Дрейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)
Себастьян пил чай. Неторопливо, маленькими глотками, придерживая блюдце второй рукой. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он смотрел на экран с вежливым интересом человека, которому пересказывают давно знакомый анекдот.
– Мы не будем убивать людей пачками, – продолжал Ольмо на записи. – Жертвы будут, этого не избежать, но их будет немного, а на кону стоит вся страна, которую наши отцы вытаскивали из кризиса. Это того стоит.
Аурелио молча кивнул. Эспарса потянулся к миндалю и передумал. Отец сидел в своём кресле у окна и смотрел на огонёк сигары Марио. Не спорил и не кивал, просто молчал. Как молчат, когда есть что сказать, но нельзя.
– Но решать окончательно сегодня не будем, – подытожил Ольмо. – Посмотрим, как начнётся гонка.
Себастьян закрыл ноутбук.
Огонь в камине потрескивал. Чай в моей чашке успел остыть, а я так к нему и не притронулся.
Вот где родилась, эта идея. Не в четверг, когда четверо кивнули над бокалами, а здесь, за месяц до Галереи, в комнате с открытыми окнами. И отец сидел за этим столом, слушал, как Ольмо называет будущих мертвецов «немного», и попросил об одном: не трогать сына.
Что я почувствовал, я разберу потом, когда будет время. Сейчас его не было.
– Первый пакет пришел в прокуратуру, – заговорил Себастьян, будто продолжая давно начатый разговор. – В нем было больше, чем ты видел вчера. Много больше. Несколько месяцев записей, пятеро за столом. Я успел поговорить с людьми, которые знают людей, использовал все доступные связи и даже больше.
– И вы вырезали отца.
Сказал я, чтобы сказать хоть что-то.
Теперь я понимал, кто сделал копии и послал их в СМИ.
– Я вырезал всё, где было пятое кресло. – Он поставил чашку. – Ты ведь заметил его вчера?
– Заметил.
– Я так и думал.
Он откинулся в кресле и сложил руки на животе. Смотрел он на меня спокойно, почти по-отечески.
Я молчал и считал, как привык считать всю свою прошлую и нынешнюю жизнь.
Выйди запись целиком, на площади перед Эмеральд-Тауэр вчера горела бы не одна газета. Рядом с «Эвенто» горела бы «Периодика». Фамилия дэ Фуэго стояла бы в одном ряду с Ольмо и Аурелио, и никакие мои пять миллионов в фонд, никакая страница помощи этого бы не перевесили. Сын человека, который сидел за столом, где рождалась бомба. Компания этого сына, которую газеты месяц называли рассадником. Лента сложила бы два и два за пять минут, и на этот раз была бы почти права. Виду бы не закрыли. Её просто перестали бы открывать.
А вместо этого за одну ночь с доски исчезли четыре фигуры. Мои враги и его враги, и для каждого из нас это были одни и те же люди. Родригез сошёл с дистанции под свист и помидоры. Вида из подозреваемой превратилась в единственное место, где город искал своих живых, и выросла за сутки на полтора миллиона человек. Моё имя осталось чистым, а отцовское цело.
И всё это одним жестом. Тем, чего не опубликовали.
Таможню я ему ещё не оплатил. «Соразмерная услуга, когда придёт время», он сам так сказал, и время это пока не пришло. А теперь поверх того долга лёг новый, такого размера, что старый на его фоне выглядел мелочью из кармана. За спасённую фамилию не расплатишься ни деньгами, ни голосами, ни рекламой в ленте. Такие долги возвращают всю жизнь, частями, и каждую часть назначает тот, кому должен.
Человеку, у которого через неделю, скорее всего, будет вся страна.
– Я не хочу, чтобы ты думал, будто я выставляю тебе счёт, – произнёс Себастьян, словно прочитав мои мысли. – Твой отец сделал глупость, Виктор. Большую глупость. Но он просил за сына, и это я могу понять. У меня тоже есть семья.
Он выдвинул ящик столика, достал маленькую флешку в чёрном пластиковом корпусе и положил её передо мной, рядом с остывшей чашкой.
– Здесь всё, что было в пакетах. Целиком. Копий больше нет.
Я посмотрел на флешку.
Потом на пластырь на сгибе его локтя. Потом на ноутбук, в котором минуту назад Ольмо рассказывал про иностранные деньги, а сенатор пил чай и даже не моргнул.
Копий больше нет.
Я ему не поверил.
Я улыбнулся, взял флешку и убрал её во внутренний карман пиджака. Пластик был тёплым, будто её долго держали в руке.
– Спасибо, Себастьян. Я этого не забуду.
– Я знаю, – мягко ответил он и улыбнулся в ответ.
Мы сидели друг напротив друга у камина, в тёплом кабинете, пахнущем дымом и лимоном, и улыбались, как старые друзья. В его улыбке не было ни капли искренности. В моей, наверное, тоже. И, судя по тому, как он смотрел на меня поверх очков, мы оба прекрасно это понимали.
– Допивай чай, – посоветовал дэ Гарро. – Нерея обидится, если ты оставишь.
Я допил. Чай был холодным и горьким.
Хавьер ждал у машины, привалившись к капоту здоровым плечом. Увидев моё лицо, он молча открыл заднюю дверь и только на выезде из ворот спросил:
– Плохие новости?
Я не ответил.
Глава 16
– Домой? – спросил он, когда особняк дэ Гарро скрылся за поворотом.
Флешка лежала во внутреннем кармане пиджака. Маленькая, лёгкая, и всё равно я чувствовал её всю дорогу, как чувствуют камешек в ботинке.
Пора было поговорить с Тайроном, выяснить все.
– В поместье. К отцу.
Хавьер посмотрел на меня в зеркало, ничего не ответил и перестроился в левый ряд.
Серпантин к верхнему городу был пуст. Воскресенье, второй день после Галереи, и вся Фавора сидела по домам у телевизоров. За кованой оградой поместья мокли платаны, фонтан в центре двора лениво гонял воду.
Мать вышла на крыльцо раньше, чем Хавьер заглушил мотор. Спустилась по ступеням торопливо, совсем не так, как спускаются хозяйки таких домов, поцеловала меня в щёку и обняла. Крепко и долго, обеими руками. От неё пахло лавандой и, совсем чуть-чуть, валериановыми каплями.
– Он у себя в кабинете, – произнесла она наконец, отстранившись.
Сказала она это так, будто знала, зачем я приехал. В глазах у неё стоял вопрос, но задавать его она не стала, а я не стал отвечать.
В холле было тихо. У стены стояли маленькие резиновые сапоги, заляпанные садовой глиной, Лурье, видимо, опять гостил у деда с бабушкой. Где-то в глубине дома бормотал телевизор с убавленным звуком.
Я поднялся на второй этаж. Дверь кабинета была приоткрыта, и из-за неё доносились голоса.
– … если в понедельник откроются с минусом, «Периодика» должна выйти раньше всех, – говорил Джозеф. – С цифрами, с комментариями, с…
– Выйдет, – оборвал его отец.
Я толкнул дверь, и оба замолчали.
Тайрон сидел за столом, гладко выбритый, в свежей рубашке, только глаза выдавали, что последние двое суток он почти не спал. Джозеф устроился в кресле напротив, с папкой на коленях и ослабленным галстуком. На стене висел телевизор, показывающий новости: двери башни «Иберкома», заколоченные фанерой, и бегущая строка о закрытии «Эвенто».
– Могу зайти попозже, – вежливо предложил я.
– Нет, можешь остаться, – отец отложил ручку. – Мы закончили.
– Появился наконец-то, – бросил Джозеф, не поднимая головы от папки.
Сказал он это с таким презрением, будто я опоздал на семейный обед лет на десять.
– Слышу слишком много яда в твоих словах, братец. – Я цокнул языком и прислонился плечом к дверному косяку. – А ведь и не скажешь, что ты пьян. Сколько пальцев я показываю?
Я выставил три пальца. Джозеф скривился, как от лимона.
– Говори, зачем пожаловал, и не трать наше время, – процедил он. – Сейчас слишком много задач, чтобы слушать твои шутки.
Я не ответил ему и посмотрел на отца.
– Нам нужно поговорить. Ты знаешь о чём.
Тайрон выдержал мой взгляд. Он всё понял, я видел это по тому, как едва заметно потемнели его глаза. Но вместо ответа отец только сжал челюсть и чуть приподнял подбородок. Эту манеру я знал с первого дня в этом мире, и десять минут назад видел её на зернистой записи, в кресле у окна.
– Я действовал в интересах семьи, – произнёс он, не обращая внимания на то, что в кабинете был Джозеф.
Произнёс спокойно и твёрдо, без малейшей тени сомнения. Он действительно в это верил. Сидел за столом, где рождались планы теракта, слушал, как Ольмо называет будущих мертвецов словом «немного», и голос поднял только один раз, за сына. И до сих пор считал, что поступил правильно.
Знает ли он, кому обязан тем, что сегодня не стоит рядом с Ольмо и Марио перед камерами? Судя по лицу, не знал. И я не собирался ему говорить.
– Ты хотел навредить мне.
– Прошёл бы год, два, и ты бы понял, что это решение оправдано. – Тайрон нахмурился. – Или скажешь, что не так?
– Не так. – Я оттолкнулся от косяка и шагнул в кабинет. – Разрушить Виду, всё, над чем я работал. Сделай ты это, и мы бы сейчас не разговаривали. Ты предал меня. Но ещё есть шанс всё вернуть. Я пришёл говорить, сделал то, что ты давно должен был сделать сам.
Сюда я ехал с решением, которое ещё не принял окончательно. Флешка во внутреннем кармане могла остаться там навсегда, а этот разговор мог стать первым, а не последним. Мне нужно было услышать от него одно слово, всего одно, и он это слово знал.
– О чём ты? – Джозеф переводил взгляд с меня на отца и обратно. – Я ничего не понимаю.
Вот тут меня и прорвало. Двое суток без сна, четырнадцать погибших, флешка в кармане, улыбка дэ Гарро над остывшим чаем. Всё это разом поднялось к горлу, и удержать его я не смог.
– Я думал, для тебя это нормально, – зло бросил я брату. – Ничего не понимать и плыть по течению.
– Работать на семью, поддерживать и защищать – значит, плыть по течению? – Джозеф усмехнулся и откинулся в кресле. – Ты вот плывёшь против, гребёшь изо всех сил, а толку-то? Покупка акций не делает тебя бизнесменом, сколько бы интервью ты не дал, ты либо работаешь на своё будущее, либо на чужое.
Слова Джозефа меня охладили. Он же еще совсем зеленый. Из под отцовской подошвы и не видно насколько большой этот мир. Я успокоился.
– По течению может плыть и мёртвая рыба, – ответил я давней поговоркой. – А против течения только сильная.
Джозеф открыл рот, но отец поднял ладонь, и брат промолчал.
– Твой брат в чём-то прав, – произнёс Тайрон. – Ты и твоё нежелание продолжать семейное дело – вот ключ всей проблемы.
– Двумя ртами удобно есть, но не командовать. – Я остановился у стола, напротив него. – Управляй я Перифоном, сколько решений я принял бы сам? Вот-вот. Ты не потерпишь инакомыслия. И это не только твоя проблема, это проблема всей вашей системы. «Периодика» могла стать мировым изданием, при должном управлении. А что в итоге?
– Система работает, – с раздражением ответил отец. – В этом и есть её цель.
– Системе осталось недолго.
Тайрон промолчал.
На беззвучном экране в углу как раз показывали площадь перед Эмеральд-Тауэр, чёрное пятно на брусчатке и аэростат над ним. Отец тоже смотрел туда, и мне показалось, что впервые на моей памяти ему действительно нечего возразить.
Пауза тянулась долго. Где-то внизу хлопнула дверь, в саду залаяла собака.
– Мы станем конкурентами, – наконец нашёлся он. – Если ты останешься в Виде.
– Для конкуренции соперники должны быть хоть сколько-то равны, – ответил я. – Ты либо льстишь себе, либо заблуждаешься. Но это уже не моя проблема. Моё терпение закончилось. Это наш последний разговор.
Джозеф перестал ухмыляться. Тайрон медленно поднялся из-за стола, упёрся ладонями в столешницу, и голос у него впервые за весь разговор дрогнул, совсем чуть-чуть.
– Отвернёшься от семьи? Продолжишь работать на компанию Варгаса? Из-за того, что я пытался остановить какую-то социальную сеть?
– Ты пытался остановить меня, – отрезал я. – Ещё не понял? Я и есть Вида!
Сказав это, я вышел из кабинета.
* * *
Себастьян дэ Гарро
Вечером дом затихал рано. Нерея отпустила прислугу ещё к шести, и теперь из глубины коридоров не доносилось ни звука, только в камине потрескивали поленья да по стёклам изредка стучали капли с мокрого плюща.
Себастьян сидел за столом с очками для чтения на кончике носа и в третий раз перечитывал листок, который Андре прислал с курьером час назад. Закрытый замер штаба за выходные. Цифры были такими, что Дорадо, судя по приписке на полях, пересчитывал их дважды и всё равно не поверил. Столица, четыре кампании подряд голосовавшая против, впервые качнулась в его сторону. Запад, ещё неделю назад жёлтый на карте, порозовел. Родригеза в таблице больше не было вовсе, вместо его фамилии стоял аккуратный прочерк.
Ватман с планом Буэнависты по-прежнему висел на стене, прикрывая угол книжного шкафа. Набережная, сквер, главная улица от моста. Себастьян привык к нему настолько, что иногда ловил себя на мысли, будто этот район уже построен.
Стук в дверь оторвал его от цифр.
– Войди, – чуть повысив голос, пригласил он.
Эмануэль вошёл неспешно, будто к себе домой, но выглядел мрачнее тучи. Пальто он так и не снял, и с плеч на ковёр падали редкие капли. Фамильное сходство с братом проступало в нём сильнее всего именно в такие минуты, когда он злился: та же тяжёлая линия подбородка, тот же взгляд исподлобья. Только у Тайрона всё это было собрано, выверено и отточено годами, а у младшего расползалось по лицу, как вино по скатерти.
Он остановился посреди кабинета и не стал садиться.
– Ничего не хочешь мне сказать?
Себастьян не торопился с ответом. Чуть приспустил очки и посмотрел на зятя поверх оправы, внимательно и долго, как смотрел на сенаторов, которые пытались торговаться с ним в коридорах парламента.
– Тебе следует выбирать тон, – спокойно сообщил он.
Голос остался ровным, но в глазах коротко блеснул гнев, и Эмануэль этот блеск заметил. Подбородок у него опустился ещё ниже, но отступать он не собирался.
– Ты обещал, что Тайрон падёт, – продолжал он гнуть своё. – Я дал тебе все карты, а ты его помиловал! Мы так не договаривались…
– Планы изменились, – легко ответил Себастьян и снял очки. – Я в этой ситуации беспристрастен. Мне требовалось сохранить репутацию твоего племянника чистой, и я сделал так, как счёл нужным.
– Мы договаривались. – Эмануэль шагнул к столу. – Информация, которую я тебе передал, должна была уничтожить Тайрона и всю его семью. Я ждал этого не один месяц, дьявол побери, не один год, а ты не сдержал слово!
С того самого дня, когда Тайрон выставил младшего брата за порог фамильного дома, а газеты напечатали слово «изгнанник» рядом с фамилией дэ Фуэго. Эмануэль пережил это внешне спокойно. Женился на Лоле, получил «Мундо» и место за столом в этом доме. Только обиду он всё это время носил при себе, бережно, как носят во внутреннем кармане фотографию. И когда пришло время, принёс сенатору всё, что знал о брате. А знал он, как выяснилось, много. Больше, чем Тайрон мог бы себе представить.
– Поэтому я и сделал всё именно так, – произнёс Себастьян, сложив дужки очков. – Ты хотел мести. Она могла свершиться, но могла и пошатнуть мою кампанию. Сын террориста, с которым сенатор месяц жмёт руки на каждой первой полосе. Как думаешь, сколько пунктов стоил бы мне такой заголовок за неделю до голосования?
Эмануэль промолчал.
– Я нашёл ход элегантнее. – Себастьян откинулся на спинку кресла. – Теперь у Тайрона четыре крупные семьи во врагах. Две из них почти разорены, и этим они опасны: им больше нечего терять. Рано или поздно каждый из четверых задаст себе простой вопрос, почему на записи нет пятого. А потом вспомнит, чьи люди три года назад меняли проводку в доме на Гранатовой.
Он помолчал, давая словам улечься.
– И главное. Тайрон потерял доверие единственного разумного сына. Гения. Мальчик был у меня сегодня утром, а оттуда, насколько мне известно, поехал прямиком к отцу. Вышел он из того дома, полагаю, уже не сыном. – Себастьян чуть улыбнулся. – Наша договорённость выполнена, Эмануэль. Твой брат на свободе, при деньгах, при газете и при своём Перифоне. И совершенно один. Теперь наслаждайся зрелищем.
Эмануэль сжал кулаки и медленно разжал их. Он долго смотрел на тестя, и в этом взгляде было всё сразу: обида, злость, недоверие и что-то очень похожее на страх. Себастьян взгляд не отводил. Он умел ждать. За тридцать лет в политике он понял, что выигрывает обычно тот, кто дольше выдерживает паузу.
Первым сдался Эмануэль.
– Мне пора, – буркнул он, отводя глаза. – Ужин с Лолой.
– Иди. – Дэ Гарро склонил голову к плечу и подпёр щёку рукой, как подпирают её, наблюдая за не слишком интересным спектаклем. – И помни: ни одна душа не должна знать о том, что произошло.
Эмануэль ничего не ответил. Развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. По коридору простучали шаги, где-то внизу хлопнула входная дверь, и дом снова затих.
Себастьян посидел ещё немного, глядя на огонь. Потом закатал левый рукав рубашки.
На сгибе локтя по-прежнему белел пластырь. Двое суток он носил его на всех эфирах, у больниц, на ступенях парламента, и ни один фотограф не упустил случая взять его крупным планом. Себастьян аккуратно подцепил край ногтем и снял его одним движением. Под пластырем осталась крошечная, давно затянувшаяся точка.
Он скатал пластырь в тугой шарик и бросил в камин. Огонь подхватил его мгновенно, без звука.
Себастьян опустил рукав, снова надел очки и придвинул к себе листок с цифрами.
До голосования оставалось не так много времени.
* * *
Мать ждала внизу, у подножия лестницы, рядом с маленькими резиновыми сапогами. Мне хватило одного взгляда на её лицо, чтобы понять: последние слова она слышала. Говорить ничего не стала, только коснулась моего рукава, когда я проходил мимо. Я поцеловал её в висок и вышел.
Хавьер стоял у машины, привалившись к капоту здоровым плечом. Открыл мне заднюю дверь, сел за руль и выехал за ворота, так и не задав ни одного вопроса. За это я его, пожалуй, и ценил больше всего.
Платаны поплыли назад, потом кованая ограда, потом серпантин. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.
Тайрон перешёл черту. А запись дэ Гарро попала ровно туда, куда её и отправляли.
Интриги королевского двора меня не волновали. Кто с кем пьёт бренди на Гранатовой, кто кому звонит по ночам, кто сажает в совет своего сына, а кто чужого. Это я видел и в прошлой жизни, видел столько раз, что давно перестал удивляться. Удивило другое: как далеко отец готов был зайти, лишь бы снова взять меня под контроль. Сидеть за столом, где обсуждают взрывы, и просить только за мою голову, не за мою работу. Голову он готов был сохранить, а всё, что в ней родилось, отдать на растерзание. Чтобы потом подобрать меня у самого дна, отряхнуть и посадить в Перифон. Так подбирают щенка, которого сами же выбросили под дождь.
Самое неприятное, что в последние месяцы я начал об этом забывать. Мать с её лавандой и Лурье на коленях. Отец, который сказал «спасибо» за пролив так, будто произносил это слово впервые в жизни. Ужины, звонки, «ты мой сын, Виктор». Мне начинало казаться, что новую семью можно считать семьёй. В прошлой жизни у меня не было ничего похожего, и, видимо, именно поэтому я так легко купился.
Ошибка. Обычная человеческая ошибка, и стоила она мне ровно столько, сколько стоят такие ошибки. Хорошо хоть не дороже.
Ход Себастьяна тоже читался без труда.
Он мог вырезать отца из записи и промолчать. Мог отдать мне флешку и не включать её при мне. Мог вообще ничего мне не показывать, и я до конца жизни гадал бы, кто сидел в пятом кресле. Но он усадил меня у камина, налил чаю и показал. Показал именно ту минуту, где отец просит за меня, и ту, где рождается бомба. Чтобы я ехал сюда, а не куда-нибудь ещё.
Дом дэ Фуэго, где отец, брат и я сидим за одним столом, с «Периодикой», Видой, Семвиком и Перифоном в одних руках, был бы слишком силён для любого президента. С таким домом пришлось бы договариваться. А с отцом, который держит газету и телефон, и сыном, который держит сеть и до конца жизни должен самому президенту, договариваться не нужно. Каждого можно вызывать к себе по отдельности.
Разделяй и властвуй. Разделяй и властвуй, детка…
Я открыл глаза.
Если называть вещи своими именами, Себастьян меня поимел. Аккуратно, вежливо, с чаем и лимоном. Нашёл единственное слабое место, которое я сам у себя не замечал, семью, надавил на него и загнал меня в долги, из которых не вылезти ни деньгами, ни голосами. И выиграл. Через неделю он, скорее всего, будет президентом, а я буду человеком, которому он в любой момент может напомнить про один разговор у камина.
С другой стороны, выиграл и я. Четыре фигуры, которые ещё в пятницу утром казались несъёмными, сняты с доски. Вида за сутки выросла на полтора миллиона человек и стала единственным местом в стране, которому люди поверили в самый страшный день. Моё имя чистое. Фамилия цела, хотя отцу об этом знать не обязательно.
Только победа почему-то не ощущалась победой. Внутри сидело другое чувство, холодное и липкое. Впервые с того дня, как я открыл глаза в этом теле, ход за меня сделал кто-то другой, а я узнал о нём последним. Контроль ушёл из рук, пусть на одну ночь, и страх, который пришёл вместе с этим, мне совершенно не понравился.
За этот страх кто-то должен будет заплатить. И я уже знал кто.
Не сегодня. Сегодня надо считать.
Себастьян выиграет гонку, в этом у меня больше не было сомнений. Родригез сошёл с дистанции под помидоры, президент за два дня ни разу не успел раньше сенатора, а страна видела, кто стоял у больницы с пластырем на сгибе локтя. Дэ Гарро откроет границы, как обещал с первого дня. Фракция перестанет стоить втрое, стекло и контроллеры можно будет брать напрямую, без посредников и без очереди, которая почему-то всегда до нас не доходит.
«Иберком» уже сейчас не посмеет закрыть мне доступ к сим-картам. После того как вся страна услышала, как Аурелио ровным голосом рассказывает про сто тысяч страниц, работающих на него, совет директоров будет продлевать мой договор с поклонами и, может быть, даже со скидкой. Любой отказ сейчас будет выглядеть как продолжение войны, которую они в субботу так торопливо объявили личной инициативой отстранённого главы. Ещё в четверг я был для них главной угрозой, а с понедельника я для них лучший друг.
Оставался только Тайрон. Тайрон с его фанатичной идеей Перифона, заводами, которые сжирали свободные деньги семьи, и уверенностью, что через год-два я всё пойму.
Я посмотрел в окно на верхний город, уходящий за спину вместе с поместьем.
Выходя из машины у офиса Виды, крутил в голове будущие проекты. Поднимался на этаж, как сомнамбула, даже не помню, как оказался там.
В кабинете никого не было. Хавьер пошёл ужинать, Мария и Ева тоже, Катрин уехала ещё днём. Я устало опустился в кресло.
Боялся ли я? Да, потери контроля, но не более. В остальном эта игра меня устраивала, она зажигала что-то внутри, давала ощущения острее бритвы или ходьбы по канату натянутому между двух высоток без всякой страховки.
Второй Вифон, Вида за пределами Валентии, гостиничный сервис, бронирование, собственный банк, магазин приложений…
Мысли становились громче и громче!
Холодные ладони легли на лоб.
– Вик… Как ты?
Карла появилась незаметно. Я не слышал, как она вошла. Но она была здесь и стояла перед креслом, повернув меня в нём к себе. Веющая уличной прохладой и запахом вишни, с искрящимися как звезды глазами.
– Вик! – на выдохе пискнула она, когда я сгрёб её к себе на колени, уже шёпотом– Ви-и-и-к!
Оседлав меня, одной рукой она обвила мою шею, а второй убрала волосы, упавшие на лицо. Платье собралось гармошкой, открывая длинные бронзовые ноги.
Руки двигались уже без участия разума и чем ниже они опускались, тем выше задиралось платье. Она помогала рукой, бряцала застёжка ремня, её тяжелое дыхание камнепадом гремело в ушах. Мы торопились, словно два пленника, получивших шанс на побег. Молча, в полной тишине, разрываемой лишь шорохом ткани.
Мы успели. Освободились. И ничто больше не сдерживало нас.
Её стоны больше всего походили на патоку, оглушая и вытесняя громкие мысли, все до единой, я тонул, погружаясь всё глубже, глубже, глубже…
