Текст книги "Наследник $$$ уровня VIII (СИ)"
Автор книги: Андрей Еслер
Соавторы: Сириус Дрейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава 7
Карла дэ Леон.
Отец встретил её в холле и обнял крепче, чем обычно. Отпускать Карлу он не торопился, потом отстранил на вытянутые руки и долго разглядывал, выискивая на её лице следы усталости или слёз. От него, как и всякий вечер, пахло сигарой и кедровым одеколоном. С детства этот запах означал для Карлы, что дома с ней ничего плохого случиться не может, и сегодня ей впервые показалось, что именно в этом её и собираются убеждать весь ужин.
– Слегка загорела, – одобрительно кивнул Габриэль. – Генри звонил, хвалил, как ты держишься в седле.
– Генри вообще много звонит, – отозвалась Карла и тут же пожалела о резкости.
Отец пропустил колкость мимо ушей, взял её под руку и повёл в столовую.
Стол накрыли на троих, без гостей. Подали запеченную рыбу с лимоном, отец разлил белое вино, Симона расправила на коленях салфетку и заговорила о цветочном клубе, о дождях, о том, что теперь она работает в попечительском совете института. Карла ковыряла вилкой рыбу и ждала. Габриэль дэ Леон никогда не начинал серьёзный разговор на голодный желудок.
Начал он, когда унесли тарелки.
– Мама рассказала тебе, что мы решили?
– Что решили вы, – поправила Карла. – Меня никто не спрашивал.
Габриэль отодвинул бокал и положил ладони на скатерть. Говорил он негромко, как и всегда, когда речь шла о дочери.
– Я ничего не имею против Виктора. Мальчик умён и, судя по всему, умеет за себя постоять. Но вокруг него сейчас стреляют, Карла. Его людей режут мета, газеты пишут про него каждое утро, и пишут не потому, что любят. «Эвенто» уже спрашивает, кто входит в его окружение. Если рядом с его лицом на первой полосе появится твоё, следующей мишенью станешь ты.
– Он ни в чём не виноват. На него напали.
– Я знаю. – Отец чуть наклонил голову. – И поэтому прошу тебя держаться в стороне, пока всё не уляжется. Я не запрещаю. Я прошу.
Карла перевела взгляд на мать. Симона аккуратно промокнула губы салфеткой и промолчала.
– Хорошо, – выдавила Карла.
Габриэль улыбнулся с явным облегчением, потянулся через стол и сжал её руку тёплой сухой ладонью. Дочь позволила, но сама руку в ответ не сжала.
Следующие дни отец, верный себе, завалил её делами. Съёмка для осеннего каталога, встреча с дилерами с юга, интервью журналу, который она даже не читала. Карла улыбалась в камеру, жала руки, рассказывала о новых моделях, и всё это время мысли её находились не здесь. В перерывах она открывала Виду и листала ленту. Виктора там почти не было, зато про него писали все остальные издания. Под каждой новой записью кипели споры, и Карла читала их, пока гримерша пудрила ей лицо.
Тоска оказалась неожиданно физической. Она сидела где-то под рёбрами и давила. Несколько раз за день рука сама тянулась набрать знакомый номер, и каждый раз Карла останавливала себя. Отец просил подождать, мать была права, и неделя, может быть две, выглядела вполне терпимым сроком.
Только сам Виктор ничего этого не знал.
Мысль пришла ночью, и уже не отпускала. Что если для него всё выглядело совсем иначе. Пока его люди лежали в больнице, пока газеты называли его убийцей, а на запись с нагрудных камер смотрела вся страна, Карла пропала и не написала ему ни строчки. О том, что в предгорье нет связи, он не знал, а о том, что спутниковый аппарат так и пролежал в ящике стола, ему знать не следовало. Со стороны получалось просто и некрасиво: дочь дэ Леона испугалась и отошла в сторону, едва запахло порохом. Точно так, как поступила бы любая девушка её круга.
От этой мысли у Карлы горели щёки.
Отец просил не появляться рядом с Виктором на людях. Про звонки он ничего не говорил. Карла понимала, что лукавит, но отказываться от этой лазейки не собиралась.
На третий вечер она закрылась у себя, и набрала номер.
Над садом висела мелкая морось, капли барабанили по тенту над балконом, а снизу, из открытого окна кухни, доносилось звяканье посуды. Карла считала длинные гудки, прижав трубку к уху.
– Да, Карла.
Голос был его, спокойный, чуть хрипловатый. На фоне шелестела бумага и кто-то неразборчиво говорил, потом хлопнула дверь, и голоса стихли.
– Привет. – Заготовленные за день фразы куда-то улетучились. – Я… хотела узнать, как ты.
– Нормально. Работаю.
– Я видела новости. Всё. И записи, и материалы дела. – Она перехватила телефон поудобнее, пальцы почему-то стали холодными. – Как Катрин? Как Хавьер?
– Катрин в порядке. Хавьер дома, Мария за ним присматривает.
– А ты?
На том конце коротко зашуршал лист, похоже, он что-то подписывал прямо во время разговора.
– У меня всё хорошо, Карла. Правда. Волноваться не стоит.
Он произнёс это спокойно и вежливо, и она не услышала в его голосе ни упрека, ни обиды. Лучше бы он злился. Злость можно было бы погасить, объяснить про отца, про то, что она думала о нём каждый день. Но Виктор не злился. Он отвечал ей так, как отвечают знакомой, которая позвонила из вежливости, коротко и ровно.
Выходило, Виктор всё-таки решил, что в трудную минуту она от него отвернулась, и теперь просто вычеркнул её из числа людей, которым стоит что-то объяснять. Рядом с ним была Катрин, которая на глазах у всей страны вынесла из ангара раненого Хавьера, была Ева, из-за которой он вообще туда поехал, а Карла в это время каталась верхом в предгорье и спорила с Генри об американском вине.
Говорить что-то ещё вдруг стало невыносимо.
– Хорошо. Я рада, – тихо проговорила она. – До свидания, Виктор.
– До связи.
Карла нажала отбой первой. Морось усилилась, и по тенту над балконом застучало чаще. Она ещё немного постояла, прижимая остывший телефон к груди, потом вернулась в комнату и закрыла за собой стеклянную дверь.
* * *
Армандо дэ Грас позвонил в половине десятого, когда я допивал кофе и разбирал стопку бумаг.
– Доброе утро, юноша. – Голос у него был бодрый и довольный. – Не отвлекаю?
– Отвлекаете, но вам можно.
Армандо коротко хохотнул.
– Я последовал твоему совету. Помнишь бал?
Как же такое забыть. Там я дал отличный инсайт, о будущем моего района.
– Помню.
– Так вот, я крупно вложился. – Он выдержал паузу, давая мне оценить сказанное. – Всё в Буэнависте, в двух шагах от твоей фабрики.
Название района мало кто называл, так как оно есть. Местные говорили «у фабрик», таксисты говорили «за мостом», а в полицейских сводках писали просто номер округа. Когда-то, лет сто назад, с этих холмов действительно открывался хороший вид на реку и старый город. Потом вдоль берега выросли заводы, трубы закрыли реку, и от красивого вида осталось только название. Мне оно нравилось.
– Неплохой выбор, – отозвался я.
– Неплохой. Особенно по нынешним ценам, там всё стоит как подержанный автомобиль. – Армандо помолчал, и следующую фразу произнёс уже без улыбки в голосе. – Я человек терпеливый, ты знаешь. Но мне хотелось бы понимать, когда начнётся движение.
Вопрос был вполне справедливый. Вложивший деньги инвестор имеет право спросить, когда они начнут работать. Особенно если вложил их по совету девятнадцатилетнего мальчишки, которого половина Фаворы ещё недавно считала пустым местом.
– Скоро.
– Это растяжимое понятие, юноша.
– Достаточно скоро, чтобы вы успели заработать, и достаточно не сразу, чтобы остальные не успели за вами.
На том конце раздался довольный смешок.
– Ладно. Мне нравится, как ты отвечаешь. Тайрону передавай привет. Или лучше не передавай, он расстроится, что я звонил тебе, а не ему.
Он положил трубку первым. Я отставил пустую чашку, и Катрин, которая всё это время сидела на подоконнике и что-то листала в телефоне, подняла на меня глаза.
– Дэ Грас?
– Он самый.
– Хочет похвастаться содержимым кошелька, или наоборот?
– Скорее напомнить о том, что в нем должно что-то лежать.
Она хмыкнула и вернулась к телефону, а я запрокинул голову и уставился в потолок.
Армандо вложился всерьёз. Габриэль, судя по всему, вложился тоже или вот-вот вложится. Наверняка подтянутся и другие, потому что такие люди редко ходят на охоту в одиночку, и через месяц-другой о Буэнависте начнут шептаться. А я сижу посреди этого района на старом заводе и не владею вокруг ни одним квадратным метром, кроме того, на котором стоит мой стол.
Красиво, ничего не скажешь. Подарил союзникам золотую жилу и остался с лопатой в руках.
Если район пойдёт в рост, то из-за Виды, из-за людей, которые здесь работают, и из-за того, что я собираюсь сюда притащить. Отдавать весь пирог другим только потому, что у меня в нужный момент не оказалось свободных денег, глупо. Землю надо брать сейчас, пока за неё просят как за пустырь, а не через полгода, когда каждый владелец покосившегося сарая вдруг вспомнит, что он стоит на «перспективном направлении».
Проблема в том, что свободных денег у меня нет. Всё, что приносит Вида, уходит обратно в Виду, в фабрику, в навигатор, в фонд, в людей. Вифоны кормят производство.
Значит, придется брать кредит.
Я снял трубку внутреннего телефона.
– Мария, зайди, пожалуйста.
Она появилась через минуту. Судя по вчерашнему наряду, вечер с бульоном и Хавьером, затянулся.
– Мне нужны деньги, – сообщил я.
– Всем нужны, – не моргнув глазом ответила Мария. – Сколько и на что?
– Много и на землю. Собери мне первые варианты кредитования. Банки, условия, под что дают, кто сейчас вообще согласится с нами разговаривать. Пока без деталей, просто картину.
Мария вытащила карандаш из-за уха и записала.
– К вечеру будет черновик.
– Спасибо. И позови Беллу.
Белла пришла с папкой эскизов, прижатой к груди, и остановилась у двери, ожидая, что сейчас ей снова закажут логотип или рекламный макет. За эти месяцы она стала заметно увереннее, но в мой кабинет по-прежнему входила как ученица в кабинет директора.
– Садись, – я кивнул на стул. – Логотип не нужен. Будем делать кое-что масштабнее. Район.
– Какой район?
– Буэнависта.
Белла моргнула и покосилась на меня с подозрением, решая, шучу я или нет.
– Сеньор Виктор, я не архитектор.
– Ты дизайнер. Архитектора я найду потом. А сейчас мне нужен человек, который умеет создавать то, о чем будут говорить. А я знаю только одного человека, и это ты.
Щёки у неё порозовели, и Белла прикрыла улыбку ладонью.
Карту района Мария раздобыла ещё в те дни, когда мы оформляли бумаги на завод. Большая, на нескольких склеенных листах, с кадастровыми номерами и пометками земельного управления, она с тех пор пылилась в шкафу. Мы расстелили её на столе для переговоров и прижали края чем пришлось: пепельницей, степлером, двумя кружками и тяжёлым справочником. От листов пахло старой бумагой и типографской краской, так и не выветрившейся за годы в шкафу.
Сверху Буэнависта выглядела совсем не так, как с земли. Это был унылый промышленный пригород с облезлыми фасадами, лужами на разбитом асфальте и редкими фонарями. На карте же проступала форма. Район лежал на пологом склоне между рекой и холмами, улицы спускались к воде почти правильным веером, а вдоль берега тянулась широкая полоса заводских территорий, половина из которых, если верить пометкам, давно стояла брошенной.
– Мы здесь, – я ткнул пальцем в прямоугольник у края промзоны.
Белла склонилась над картой. Вытащила из папки карандаши и разложила рядом в ряд.
– А это что? – Она показала на длинное пятно у самой воды.
– Склады. Часть уже купил дэ Грас.
– А вот здесь?
– Бывшее трамвайное депо.
Белла задумчиво постучала карандашом по губам.
– Тогда отсюда надо начинать. – Она провела ногтем по линии берега. – Если склады снести или переделать, к реке появится выход. Набережная. Люди любят ходить вдоль воды, это всегда работает. А вот тут, – карандаш переместился выше, к пустырю между двумя кварталами, – можно сделать сквер. Или даже парк, места хватит.
Я смотрел, как под её пальцами на старой кадастровой карте понемногу проявляется что-то живое.
– Главную улицу я бы вела отсюда, от моста, прямо к фабрике, – продолжала она, увлекаясь. – Первые этажи под кафе и магазины, широкие тротуары, деревья. Чтобы человек вышел из машины у моста и сразу понял, что попал в другое место.
Именно этого я и хотел.
Мы просидели над картой почти до обеда. Белла рисовала прямо поверх кадастровых номеров, стирала, рисовала снова, ругалась вполголоса, когда грифель ломался, и требовала у меня то линейку, то ластик. Я больше смотрел и спрашивал. Где поставить школу, чтобы детям не приходилось переходить большую дорогу. Где будут парковки, если сюда начнут приезжать на машинах. Что делать с теми домами, которые сносить жалко, а оставлять в нынешнем виде стыдно. На половину вопросов Белла ответа не знала, но честно об этом говорила, ставила на карте вопросительный знак и шла дальше.
Катрин в какой-то момент слезла с подоконника, подошла, заглянула мне через плечо и долго молча изучала разрисованные листы.
К обеду карта превратилась в разноцветную мешанину линий, стрелок и вопросительных знаков. Я отпустил Беллу поесть и сам пошёл в столовую.
У Эстеллы сегодня давали рагу с бобами и копчёной колбасой. Я взял тарелку, кусок свежего хлеба и сел в углу, у окна, откуда хорошо было видно что происходит за воротами.
Разбитый асфальт, облезлый фасад дома напротив и пара бродячих собак у мусорных баков. По тротуару шли наши сотрудники, возвращаясь с обеда из кофейни на углу.
Я жевал хлеб и думал.
Набережная, парк, главная улица от моста с кафе на первых этажах, всё это красиво, и Белла нарисует это ещё красивее. Только обычный район и дорогой район бывают очень разными. Можно вымостить каждую улицу плиткой и высадить вдоль неё пальмы, но если сюда никто не захочет ехать, через пять лет плитка потрескается, а пальмы засохнут. Деньги в район приходят за людьми, у которых они есть.
А для этого нужны две вещи.
Первая из них транспорт. Чтобы человек мог добраться сюда из центра быстро и без мучений, на машине по нормальной дороге или на чём-то общественном. Сейчас от старого города до Буэнависты ведёт один мост и одна разбитая дорога, по которой в час пик стоишь очень долго. С этим можно работать. Дороги ремонтируются, мосты расширяются, трамвай можно вернуть в депо, если найдутся деньги и воля. Задача тяжелая, но понятная.
Вторая касается людей, которые сюда поедут и будут здесь тратить. И вот её решить так просто не выйдет.
Сейчас в этом районе живут рабочие с оставшихся заводов, старики, которые не смогли переехать, когда район начал умирать, и съёмщики, которым больше некуда идти. Плюс мои сотрудники, их становится всё больше, и многие уже потихоньку снимают здесь комнаты. Хорошие люди, но платежеспособной публикой их не назовёшь. Ради них никто не откроет ресторан с белыми скатертями и не построит дом с консьержем.
Значит, публику надо привести.
Я отложил ложку в сторону.
С Видой ведь всё получилось именно так. Мы пришли на заброшенный завод, потому что там было дёшево и просторно. За нами потянулись программисты, модераторы, дизайнеры, а следом за ними кафе на углу. Один большой работодатель меняет вокруг себя всё. Если таких работодателей будет не один, а пять, десять, если сюда переедут конторы, мастерские, студии, небольшие технологические фирмы, которым тесно и дорого в деловом квартале, район наполнится людьми с хорошими зарплатами. А эти люди хотят хорошо обедать, хорошо жить и не тратить два часа на дорогу.
Остается дать им, куда въехать.
Мария обедала от меня через стол…
– Ещё одна задача, – я пересел к ней.
Мария вздохнула и придвинула ежедневник ближе.
– Я слушаю.
– Найди мне в Буэнависте все свободные коммерческие помещения. Всё, что сдаётся или продаётся. И отдельно брошенные здания, но крепкие. Склады, цеха, старые конторы. Что-то вроде нашей фабрики, м внутри можно сделать что угодно.
– Вы хотите их купить?
– Пока хочу знать, что есть. Сколько, где, в каком состоянии, кому принадлежит.
Мария записала, подчеркнула и посмотрела на меня поверх ежедневника.
– Сеньор Виктор, можно вопрос?
– Можно.
– Вы с утра просите кредит, потом рисуете с Беллой карту, теперь вот здания. Вы ведь не собираетесь покупать весь район?
– Весь не собираюсь, – честно признался я. – Только ту часть, которую смогу купить.
Даже если Мария найдёт мне здания, даже если банки дадут денег и в район потянутся фирмы, одного меня не хватит. Я могу купить землю, переделать склады, уговорить соседей. Но я не могу отремонтировать городские дороги, пустить трамвай, открыть больницу или заставить управляющих домами наконец заняться крышами и подъездами. Это работа государства, и государство в Валентии такими районами не занимается десятилетиями.
Если только у государства не появится причина.
Дэ Гарро сейчас как раз в той точке, когда может себе это позволить. До выборов осталось мало времени, рейтинг после визита ко мне выровнялся, у партии хватает влияния, чтобы перенаправить часть городских денег туда, куда нужно. А Буэнависта для него подарок. Старый рабочий район, забытый прежней администрацией, где вокруг новой технологической компании начинается возрождение. Партия приходит и делает то, что не сделал никто до неё: латает дороги, возвращает транспорт, разбивает пару парков, открывает общественную больницу, школу и детские сады. Про это он и говорит на каждом выступленииА тут выпал отличный момент подтвердить свои слова делом.
Для него это картинка на всю кампанию и пример, на который можно ссылаться ещё долгое врвемя. Для жителей это нормальная жизнь, которой у них давно не было. Для меня это подорожавшая в разы земля и люди, готовые на ней жить.
Осталось только сделать так, чтобы дэ Гарро сам захотел в это вписаться. И до этого он дошел сам. С людьми его уровня иначе не работает.
* * *
К дэ Гарро я поехал вечером.
Себастьян сам предложил заглядывать к нему домой, когда понадобится поговорить без лишних ушей, и я решил, что сейчас именно такой случай.
Катрин вела машину молча. Дождь закончился ещё днём, но дворники время от времени смахивали со стекла капли, которые ветер срывал с деревьев. Город за окном постепенно менялся: сначала проплыли огни делового квартала, потом пошли старые улицы с балконами и коваными фонарями, а затем дома отступили за высокие ограды, и в салоне стало слышно, как шуршат по мокрому асфальту шины.
На заднем сиденье лежал тубус с картой. Белла за день перерисовала свою мешанину, на большом листе ватмана, и подписала каждую линию аккуратным почерком.
– Мне подождать в машине или зайти с тобой и мрачно стоять в углу? – поинтересовалась Катрин, когда мы свернули к воротам особняка.
– В машине. Мрачно стоять в углу у сенатора дома будет перебором.
– Как скажешь. – Она заглушила мотор и откинула спинку сиденья. – Только недолго. Я сегодня ещё не ужинала, а когда я не ужинаю, я злая.
– Ты всегда злая.
– Голодная я злее.
Сад вокруг дома за последние дни заметно поредел. Из трубы на крыше тянулся дымок, и в холодном воздухе отчётливо пахло горящими поленьями. Похоже, в этом доме уже начали топить камин по вечерам.
Дверь открыла Нерея, в домашнем свитере и с бокалом в руке.
– Виктор! – Она искренне обрадовалась и посторонилась, пропуская меня в тепло. – Себастьян в кабинете, делает вид, что работает. Спасите его, пожалуйста.
– Я как раз за этим.
– Вот и прекрасно. – Она подмигнула мне и скрылась в глубине дома.
Себастьян сидел у камина, вытянув ноги к огню, и на коленях у него действительно лежала стопка листов. Рукава рубашки закатаны, очки сдвинуты на лоб. Увидев меня, он отложил бумаги на столик и потёр переносицу.
– Знаешь, Виктор, я начинаю бояться твоих вечерних визитов, – произнёс он вместо приветствия. – Каждый раз после них у меня появляется работа.
– Сегодня я просто поболтать.
Дэ Гарро кивнул на кресло напротив. Я сел и какое-то время мы действительно просто разговаривали. Про погоду, про последние опросы, про то, что Родригез на вчерашней встрече с избирателями перепутал название города, и про то, что у Себастьяна завтра с ним дебаты. Огонь потрескивал, в кабинете пахло дымом и немного коньяком.
Потом смех понемногу стих, и дэ Гарро посмотрел на меня поверх бокала.
– Ладно. Рассказывай, зачем приехал.
Я открыл тубус и развернул карту прямо на ковре у камина, прижав углы двумя книгами и собственным ботинком. Себастьян наклонился вперед, и опустил очки на нос.
– Это Буэнависта, – пояснил я. – Район, где стоит фабрика Виды.
– Знаю. Неблагополучный округ за мостом, голосует за действующую администрацию по привычке, хотя она не вспоминала о нём лет тридцать. – Он прищурился, разглядывая аккуратные подписи Беллы. – А это что? Набережная? Парк?
– То, чем этот район может стать.
Я рассказал ему всё, что успел обдумать за день. Про то, что если туда переедут другие компании, район оживёт, но для этого нужны нормальная дорога, транспорт и хотя бы минимальный порядок. Земли и денег Армандо я не упоминал. Себастьяну незачем знать, кто и сколько на этом заработает, ему нужно знать, что заработает он.
– Мне нужно, чтобы вы пролоббировали улучшение района, – закончил я. – Дороги, освещение, транспорт. Больница, школа, детские сады. Пара парков. И чтобы управляющие домами наконец почувствовали, что на них кто-то смотрит.
Дэ Гарро долго молчал, разглядывая карту. Полено в камине прогорело и с тихим треском осело.
– Ты понимаешь, что это долгий проэкт, Виктор? – заговорил он. – Очень долгий. Реконструкция целого округа требует городского бюджета, решения совета, подрядчиков, торгов. Половина денег по дороге осядет в чужих карманах. До выборов мало времени. Даже если я выиграю, первые полгода уйдут на то, чтобы разобраться, кто кому должен.
Он говорил без раздражения. Так объясняют вещи, которые собеседник, по мнению говорящего, просто не успел обдумать.
Только у меня уже все было.
– Я и не прошу сделать из Буэнависты курорт за три недели, – возразил я. – Нам не нужно чудо. Нам нужны первые шаги.
– Объясни?
– Поставить фонари там, где их нет. Пустить автобус. Объявить, что на пустыре у старого депо будет сквер, и привезти туда первые саженцы. Заложить фундамент под будущую школу. – Я поднял на него взгляд. – На это не нужен бюджет целого округа.
Дэ Гарро снял очки и покрутил их за дужку.
– И ты думаешь, людям этого хватит?
– За тридцать лет никто не починил ни одной ямы на дороге. – Я пожал плечами. – Когда они утром выйдут из дома и увидят рабочих с саженцами, новый асфальт, они не станут спрашивать, когда будет готов весь район. Они запомнят, кто первым приехал. А потом сфотографируют и выложат в Виду.
Последнюю фразу я произнес нарочно, и Себастьян, конечно, понял, к чему она.
Он снова посмотрел на карту. Старый рабочий округ, забытый администрацией, против которой он идёт. Технологическая компания, вокруг которой начинается возрождение. Сенатор, который делает, пусть даже немного. Для кампании, построенной на новой экономике и людях без приставок, картинка выходила почти идеальной.
С другой стороны, каждая такая просьба к городским чиновникам будет стоить ему чего-то. И если хоть один подрядчик сорвёт сроки или украдёт деньги, это прилетит именно ему, а не мне.
Я не торопил его.
– Красиво нарисовано, – заметил дэ Гарро и кивнул на ватман. – Кто автор?
– Мой дизайнер. Ей восемнадцать.
– У тебя вообще работают люди старше двадцати пяти?
– Захар, Хавьер. И повариха.
Себастьян устало рассмеялся, и потер глаза ладонью.
– Мне нужно подумать, Виктор. Не потому, что идея плохая, она как раз хорошая, и это меня беспокоит больше всего. Я должен понять, кого придётся просить, сколько это будет стоить и кто из моих людей сможет за этим проследить. Дай мне пару дней. Завтра еще эти дебаты… Будь они неладны.
– Пару дней дам.
– И оставь карту.
Я свернул ватман, вложил его обратно в тубус и поставил к его креслу.
Нерея проводила меня до двери, пожелала доброй ночи и попросила заходить почаще, потому что после моих визитов муж хотя бы начинает вести себя как муж. Я пообещал, что так и сделаю.
Катрин дремала, откинувшись на сиденье и закинув руки за голову. Когда я хлопнул дверцей, она открыла один глаз и посмотрела на часы на приборной панели.
– Сорок минут, – сообщила она. – Это ты называешь недолго?
– Это продуктивно.
– Согласился?
– Взял время подумать.
– Значит, согласится. – Катрин выпрямила спинку кресла и повернула ключ. – А теперь ужин. Или я съем тебя.
– А может и то, и то?
Машина тронулась, и в зеркале заднего вида ещё какое-то время светились окна кабинета.
* * *
Зал Ассоциации печати набили так плотно, что к середине дня в нём стало душно. Журналисты сидели на стульях, на подоконниках и просто на ступенях у прохода, операторы теснились у задней стены, переругиваясь шёпотом из-за лучшего места.
Формально это называлось совместной пресс-конференцией кандидатов. Ассоциация устраивала такие каждые выборы, и всегда они заканчивались одинаково: кандидаты по очереди читали заготовленные тексты, журналисты задавали заранее согласованные вопросы, и через час все расходились, так и не услышав ничего нового. Дорадо называл это ритуалом. Себастьян про себя называл это похоронами здравого смысла, но вслух не говорил.
Родригез сидел за соседней трибуной, в двух шагах. Крупный, тяжёлый, в безупречно сшитом сером костюме, который на нём всё равно казался тесноватым. На лацкане блестел значок с флагом Валентии, а на лице держалась доброжелательная улыбка. Перед ним лежала аккуратная стопка карточек с заготовленными ответами.
Модератор, седой журналист из «Комерцио», дал Родригезу вступительное слово, и тот поднялся, опираясь на трибуну обеими руками.
– Я начну с простого, – произнёс он, обводя зал тёплым взглядом. – Я вырос в обычной семье. Мой отец работал на верфи, мать шила на дому. Никаких наследственных капиталов. Всего, что у меня есть, я добился сам. – Он сделал паузу, давая журналистам записать. – А мой уважаемый оппонент принадлежит к династии. С приставкой «дэ». Это не упрёк, у каждого своя судьба. Но когда меня спрашивают, кто в этих выборах стоит за простых людей, я отвечаю честно. Я сам из народа и за народ.
По залу прошёл одобрительный гул, кто-то из первого ряда даже хлопнул пару раз. Родригез скромно опустил глаза и сел. Фразу явно репетировали долго, и прозвучала она хорошо.
Себастьян почувствовал, как Дорадо в первом ряду едва заметно покачал головой. Согласно плану, на выпад про фамилию отвечать не следовало. Следовало вежливо улыбнуться, сказать, что происхождение не определяет политика, и перейти к программе.
Он поднялся, поправил микрофон и посмотрел на соседа.
– Ага, – протянул он. – Представитель народа. Прекрасно. Тогда давайте пройдемся по вашим тезисам, сеньор Родригез, чтобы народ понимал, за что именно вы стоите.
Родригез улыбнулся шире и развёл руками, приглашая.
– Первое. – Себастьян загнул палец. – Квартал корпоратов. Вы предлагаете отдать ему больше места и для этого забрать у города часть Северного парка, чтобы на месте деревьев воткнули ещё один лес, только из небоскребов. Я правильно понимаю, что народу, за который вы стоите, особенно нужны новые офисные башни на месте лужайки, где он гуляет с детьми по воскресеньям?
В зале кто-то хмыкнул.
– Второе. Снизить налоги для корпораций, чтобы, как написано в вашей программе, «высвободить средства для роста заработных плат». – Себастьян выдержал короткую паузу. – Ага. Так я и понял. Корпорации получат лишние деньги и сразу же раздадут их рабочим. Сеньор Родригез, вы когда-нибудь видели, чтобы человек, которому подарили деньги, бежал их отдавать?
Смешки в зале стали громче. Родригез перестал улыбаться и наклонился к микрофону.
– А что предлагаете вы? Повысить налоги? – Голос у него остался ровным, но в нём прорезалось раздражение. – Это любой дурак может.
– Да, любой дурак сможет, – легко согласился Себастьян и усмехнулся. – Поэтому эту идею я оставлю вам.
На этот раз засмеялся почти весь зал. Себастьян видел, как у Родригеза дрогнула щека. Тот привык, что над его оппонентами смеются его люди, а не наоборот, и к такому повороту его явно не готовили.
Родригез перебрал карточки, не нашёл в них ничего подходящего и отодвинул стопку в сторону.
– Это просто красивые слова, – проговорил он медленнее. – Повышение налогов, при правильном подходе, вполне может помочь бюджету.
Сенатор даже не сразу поверил, что тот действительно это произнёс. Человек, полчаса назад обещавший корпорациям снижение налогов, только что сам предложил их повысить, потому что разозлился и полез спорить не в ту сторону.
– Вот вы и озвучили прорывную идею, – кивнул Себастьян, и зал снова грохнул. Он подождал, пока смех уляжется. – Только налогов мы с этого не получим. Объяснить почему?
Родригез уже понимал, что его ведут, но остановиться не мог. Отказаться значило признать, что объяснения у него нет, а за ним следили десятки камер.
– Давайте, – бросил он и откинулся на стуле, скрестив руки на груди. – Расскажи нам.
Переход на «ты» вырвался у него сам собой. Себастьян отметил про себя эту оплошность и спокойно продолжил.
– Представьте небольшую фабрику. Скажем, швейную, вроде той, на которой работала ваша матушка. – По залу снова прошелестели смешки. – Хозяин платит работникам зарплату и отдаёт с неё налог государству. Теперь мы этот налог поднимаем. Что сделает хозяин? Поднимет цены? Конкуренты не поднимут, и он потеряет заказы. Урежет зарплату? Люди уйдут к соседу. Поэтому он поступит иначе. Официально оформит работника на минимальную ставку, с которой и заплатит налог. А всё остальное отдаст в конверте, наличными.
Он обвёл зал взглядом. Кое-кто из журналистов перестал улыбаться и начал записывать.
– В итоге государство получает налог с минимальной ставки вместо полной зарплаты. Работник получает те же деньги, что и раньше, но без пенсионных отчислений, без страховки, без права на пособие, если он заболеет. Банк не даст ему кредит, потому что по бумагам он почти нищий. А крупные компании и вовсе не станут возиться с конвертами. Они переведут прибыль в дочерние фирмы за границей, и платить будут там, где дешевле. Государство повысило ставку и собрало в лучшем случае столько же, сколько и до повышения. А скорее меньше, потому что половина денег страны просто исчезла из виду. И чтобы её искать, придётся нанимать армию проверяющих, а проверяющих, как известно, тоже можно положить в конверт.
В зале стало тихо. Родригез смотрел на него, и улыбки на его лице больше не было.
Он попытался зайти с другой стороны. Пододвинул карточки, нашёл нужную и заговорил громче, чем требовалось.
– Экономика не единственная тема. Я, например, за то, чтобы перевести страну на частное образование. Частные школы и университеты показывают лучший результат на всех экзаменах, это подтверждает статистика. Мы сделаем университеты платными, и тогда они будут бороться за студентов, а не проедать бюджет. Так мы поднимем нацию.
