Текст книги "Я - Товарищ Сталин 16 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Город в это время продолжал жить своей обычной жизнью. По Национальному моллу гуляли семьи с детьми, туристы фотографировали монумент Вашингтону на простые коробчатые фотоаппараты Kodak Brownie, продавцы мороженого торговали вафельными рожками за пять центов, духовые оркестры играли в парках по воскресеньям. Для Чэнь Гофу Вашингтон стал не просто иностранной столицей – это было место, где решалась судьба его собственной власти и будущее всей страны.

К 18 июня были подписаны предварительные соглашения. Гофу отправил телеграмму брату в Нанкин: «Кредиты подтверждены. Сумма достаточна для стабилизации положения. Возвращаюсь через несколько дней. Держи всё под полным контролем».

Он понимал: с этими деньгами временный совет может стать постоянным. Генералы Бай Чунси, Лун Юнь и другие получат финансирование только через центр в Нанкине. Армия останется дисциплинированной. Пресса продолжит публиковать материалы о единстве. А флаги на правительственных зданиях в Нанкине скоро можно будет поднять на полную высоту.

* * *

В резиденции на втором этаже в квартале Сяньлинь кабинет Чэнь Лифу освещался настольной лампой с зелёным абажуром. За окном Нанкин жил обычной жизнью: торговцы разносили утренние овощи, рикши катили по улицам, солдаты патрулировали перекрёстки. Лифу сидел за столом, перед ним лежали стопки телеграмм, отчёты особого отдела и список посетителей на день. Он перелистывал страницы, отмечая карандашом ключевые строки.

Первым вошёл секретарь с подносом, на котором стоял свежий чай в фарфоровой чашке и лежала пачка газет. Лифу кивнул, не отрываясь от бумаг.

– Пригласите губернатора провинции Цзянсу. И подготовьте сводку по гарнизонам Хэ Инциня за последние сутки.

Секретарь вышел. Через десять минут в кабинет вошёл губернатор – мужчина средних лет в сером костюме, с аккуратной папкой под мышкой. Он поклонился и сел напротив.

– Господин Чэнь, я привёз отчёты по сбору налогов за май и план на июнь. Провинция выполнила девяносто семь процентов плана. Остаток поступит к концу недели.

Лифу взял папку, открыл её на первой странице.

– Хорошо. А как с набором в резервные части? Временный совет требует увеличить контингент на пятнадцать тысяч человек к августу.

Губернатор ответил без промедления:

– Набрано уже восемь тысяч. Рекруты проходят обучение в двух лагерях под Нанкином. Проблем с продовольствием нет – склады пополнены из центральных запасов.

Лифу сделал пометку.

– Продолжайте работать. Если возникнут задержки с выплатами семьям – докладывайте мне лично. Деньги из Шанхая уже идут, но распределение должно быть прозрачным.

Губернатор кивнул и вышел.

Следующим был представитель министерства финансов – молодой чиновник в очках в тонкой оправе. Он принёс ведомости по расходам на прошедшие траурные мероприятия и на содержание гарнизонов.

– Господин председатель поручил передать: американские кредиты подтверждены. Первая партия ожидается в Гонконге через две недели. Мы готовы к распределению – приоритет отдается армии и восстановлению железных дорог.

Лифу просмотрел цифры.

– Убедитесь, что ни одна копейка не уйдёт в чей-то карман. Бай Чунси уже напоминал о средствах для Гуанси. Передайте ему: транши пойдут только после проверки отчётов. Никаких авансов без моей визы.

Чиновник записал и ушёл.

День продолжался в таком же ритме. К полудню Лифу принял начальника особого отдела. Тот доложил о задержании в Ханькоу двух человек, распространявших листовки с призывами к «новому порядку». Их допросили, источники установили – обнаружили связь с подпольной группой в Шанхае.

– Изолировать. Допрос продолжать. Если подтвердится связь с внешними силами – доложить мне немедленно.

Начальник отдела вышел.

Лифу встал, подошёл к карте Китая на стене. Красные линии отмечали железные дороги, синие – гарнизоны, зелёные – зоны контроля временного совета. Он провёл пальцем от Нанкина к Гуанси, потом к Юньнани.

Вошёл адъютант.

– Господин Хэ Инцинь просит аудиенции. Прибыл лично.

Лифу кивнул.

– Пусть войдёт.

Хэ Инцинь вошёл в форме, без орденов – был только значок партии. Он сел прямо, положил руки на колени.

– Господин Чэнь, у меня сводка по армии. Все дивизии центрального подчинения на позициях. Смотр в 16-й армии прошёл вчера – дисциплина на уровне. Солдаты получили дополнительное довольствие из центральных складов.

Лифу слушал внимательно.

– А настроения среди офицеров?

– Спокойные. Официальное обращение председателя Чэнь Гофу зачитано во всех частях. Никто не высказывал сомнений в линии совета. Телеграммы от командиров провинций приходят регулярно – все подтверждают подчинение.

– Бай Чунси, что по нему?

– Его дивизии в Гуанси получили приказ о передислокации двух полков ближе к границе с Французским Индокитаем. Он выполнил без возражений. Просил ускорить поставки боеприпасов.

Лифу сделал запись.

– Поставки пойдут по графику. Но только через Нанкин. Никаких прямых каналов.

Хэ кивнул.

– Понял. Ещё один вопрос: в Шанхае заметили активность среди старых связей Сун Цзывэня. Ничего серьёзного, но я усилил наблюдение.

– Продолжайте. Если кто-то из финансовых кругов начнёт самостоятельные контакты – докладывайте. Мы не можем допустить параллельных каналов.

Хэ поднялся, отдал честь и вышел.

Лифу остался один на несколько минут. Он открыл ящик стола, достал последнюю телеграмму от брата – короткую, но ясную: «Соглашения подписаны. Сумма достаточна. Возвращаюсь скоро. Держи власть крепко». Сложил бумагу и убрал обратно.

После обеда – лёгкого, из риса, овощей и рыбы – пришёл Чэнь Чэн. Командующий сухопутными войсками вошёл быстрым шагом.

– Господин Чэнь, гарнизоны центрального региона под контролем. Учения в провинциях Цзянсу и Аньхой завершены. Потери минимальны.

Лифу спросил:

– Как с поставками из Гонконга? Грузовики и патроны уже дошли?

– Первая партия прибыла вчера. Распределяем по частям. Солдаты довольны – техника новая.

– Хорошо. Следите за тем, чтобы оружие не попадало в чужие руки. Особый отдел уже докладывал о попытках переправки на юг.

Чэнь Чэн кивнул.

– Мои люди на складах повсюду. Контроль двойной. Мимо нас ничего не пройдёт.

Разговор длился двадцать минут. Чэнь Чэн ушёл с новыми указаниями.

К вечеру кабинет наполнился запахом свежих чернил – Лифу подписывал приказы. Один – о назначении дополнительных инспекторов в министерство образования для проверки учебных программ. Другой – о распределении средств на ремонт дорог в центральных провинциях.

В восемь вечера пришёл представитель прессы – редактор «Центральной ежедневной газеты».

– Господин Чэнь, завтрашний номер уже готов. Передовая гласит о единстве под руководством временного совета. Ниже – сводка о работе армии. Фотографии поместили с похорон и с последнего смотра.

Лифу просмотрел макет.

– Убрать любые упоминания о возможных разногласиях. Должна быть только официальная линия. И добавить заметку о предстоящем возвращении председателя с важными договорённостями.

Редактор записал.

– Будет сделано.

Когда последний посетитель вышел, Лифу остался за столом до полуночи. Он составлял отчёт для брата – подробный, с цифрами, именами, датами. Всё шло по плану: армия подчинялась, финансы контролировались, пресса печатала нужное, провинции докладывали вовремя. Ни одного открытого вызова замечено не было. Ни одного по-настоящему крупного инцидента не произошло.

Глава 3

Июнь 1938 года. Аддис-Абеба.

Утро пришло с сухим ветром, который поднимал пыль над пустырями и нёс её через весь город, заставляя людей прикрывать лица платками. Марко сидел за столом уже час, когда Риччи вошёл с двумя тонкими папками. Положил их на край стола и остался стоять.

– Ахмед и Али стоят на своём. Допрос был вчера вечером. Говорят всё то же самое. Никакого продвижения с ними нет, и, как я думаю, не будет.

Марко открыл верхнюю папку, пробежал глазами по строчкам. Вторая была почти идентичной.

Он закрыл папки.

– Мне кажется, что они боятся тех, на кого работают. Если бы они просто шпионили на британцев, то были бы более сговорчивыми. Значит, их посредники-сомалийцы им пригрозили. Иначе я не вижу смысла так упираться, когда тебе грозит срок.

Риччи кивнул.

– Я тоже так думаю.

Марко помолчал.

– Отправь их в нижние камеры тюрьмы. Без света, без окон. Кормить раз в сутки, воду давать по минимуму. Через четверо-пятеро дней, если ничего не скажут – переведём в общую. Но пока пусть посидят в тишине. Иногда темнота развязывает языки лучше, чем вопросы.

Риччи кивнул.

– Охрана уже ждёт внизу. Уведут через десять минут.

Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Марко остался один. Он встал, подошёл к карте на стене. На ней были несколько точек, соединённых линиями: переулок за Меркато, склад, где работали Муса, Хасан и Юсуф, овраг за старым рынком, дом капитана Бьянкини, северная переправа.

Марко вернулся к столу. Взял чистый лист и начал записывать факты, которые уже не вызывали сомнений.

Муса Абди застрелен Бьянкини в переулке, сумка осталась на месте. Бьянкини утверждает, что осмотрел её сразу после выстрела – внутри только старая одежда, ничего ценного. Патрульные прибыли быстро, и сумка лежала нетронутая, на том же месте. Хасан Геди найден с перерезанным горлом. Юсуф Кале – тоже мёртв. Все работали в одной ночной смене на складе. Все были в переулке в момент перестрелки. Никто, кроме Бьянкини, не подходил к сумке после выстрела. Он сам это написал в рапорте. Он же первым подошёл к телу.

Марко остановился. Подчеркнул последнюю строчку дважды.

Если сумка была действительно пуста – зачем кто-то стал бы убивать свидетелей? Если в ней что-то лежало – значит, Бьянкини забрал это сам. Других вариантов нет. Те несколько минут, пока он стоял один у тела, пока патрульные ещё не подъехали, – этого времени хватило бы, чтобы переложить пачку банкнот, документы или что угодно небольшое за пазуху или в карман кителя.

Он отложил карандаш. Теперь вопрос звучал по-другому: если Бьянкини забрал содержимое – почему он до сих пор здесь? Почему каждый вечер сидит в одной и той же забегаловке, пьёт граппу и арак, расплачивается так же, как раньше? Почему не пытается исчезнуть? Или он ждёт, пока всё утихнет? Или сумма оказалась меньше, чем ожидалось? Или он вообще не знает, что с этим делать?

Марко встал, прошёлся по кабинету два раза. Остановился у карты. Провёл пальцем от переулка к дому Бьянкини.

К одиннадцати часам вернулся Риччи с коротким сообщением.

– Вчера Бьянкини был у Франческо до одиннадцати пятнадцати. Выпил три граппы, два арака. Расплатился как всегда – без сдачи. Повернул в сторону дома. Соседка слышала хлопок двери в одиннадцать сорок пять. Утром в семь он вышел на службу. Выглядел обычно.

Марко записал время.

– Окно ночью есть. Но патрули теперь ходят чаще. Если он куда-то ходил – должен был кого-то встретить.

– Возможно, никуда не уходил, – ответил Риччи. – Просто вернулся и лёг спать.

Марко кивнул.

– Проверь ещё раз: не замечал ли кто-нибудь его на северной дороге после одиннадцати. Не патрульные – местные. Ночной торговец, носильщик, кто угодно, кто мог быть на улице.

Риччи ушёл. Марко сел обратно. Он смотрел на карту долго, пытаясь увидеть то, чего пока не было видно. Фарах Ибрагим оставался последним неизвестным. Жена Мусы видела его в переулке до перестрелки. Если Фарах организовывал всё – то где он сейчас? Если Бьянкини забрал деньги – то зачем убивать остальных?

День прошёл в рутине: подписи под рапортами, разговоры с патрульными, проверка списков грузов из Массауа. Но мысли всё время возвращались к одному человеку.

В шестнадцать тридцать дверь открылась резко. Риччи вошёл быстро, лицо красное, дыхание сбившееся.

– Нашли тело. За старой линией колючек, там, где раньше стояли британские бараки. Высокий сомалиец. Шрам на лице. Убит ножом в сердце. Один точный удар – и всё. Тело пролежало не меньше суток, скорее полтора.

Марко медленно поднялся.

– Фарах Ибрагим.

– Да. Патрульные опознали по приметам. Соседи из северного квартала подтвердили. Это он.

Марко подошёл к карте. Поставил очередную точку – далеко на северо-востоке, за городской чертой.

– Когда обнаружили?

– В девять двадцать утра. Дети гоняли коз, одна забежала в заросли. Они полезли за ней и там увидели тело.

– Оружие рядом с телом было?

– Только этот нож в груди. Карманы пустые. Одежда на спине разорвана – тело тащили по земле метров тридцать-сорок.

Марко смотрел на новую точку.

– Кто мог это сделать? – спросил Риччи.

– Тот же, кто убрал тех, кто был в тот вечер с Бьянкини. Тот, кто убирает всех, кто мог знать правду.

Марко вернулся к столу.

– Фарах был последним, кого мы считали организатором. Если он мёртв – это всё меняет. Значит, он тоже был лишь звеном. Пешкой. Как и остальные трое.

Риччи кивнул.

– Тогда кто остаётся наверху?

– Не знаю. Но из тех, кто связан с этими людьми, остался только Бьянкини. Единственный, кто стоял у тела. Единственный, кто осматривал сумку.

Марко взял список рабочих со склада. Двенадцать имён.

– Надо пройтись по ним. Неофициально. Не спрашивать про убийства. Спрашивать про ночные смены. Кто просил подменить. Кто брал лишние часы. Кто вдруг стал избегать остальных после той ночи. Кто перестал приходить в забегаловку.

Риччи записал.

– Разделим?

– Да. Шесть тебе, шесть мне. Начинаем завтра с утра.

– А Бьянкини?

– За ним смотрим дальше. Круглые сутки, но незаметно. Где бывает после службы. С кем говорит. Если начнёт тратить больше обычного – надо обратить внимание.

Риччи вышел. Марко остался у карты.

К вечеру пришёл сержант Паоло.

– Господин лейтенант, в ночь, когда, видимо, убили Фараха, патрульная машина проезжала по северной дороге дважды. Они говорят, что было тихо и они никого не видели. Ни пеших, ни повозок.

Марко записал.

– Спасибо.

Сержант вышел. Марко сидел до полуночи. Перечитывал рапорты. Смотрел на карту. Писал вопросы на отдельных листах:

Что лежало в сумке? Сколько это могло стоить? Зачем убивать свидетелей, если Бьянкини забрал всё сам? И почему тогда не трогают Бьянкини? Почему он не уехал? Ждёт ли он, пока подозрения утихнут? Или он ждёт кого-то ещё?

Он сложил листы в стопку. Убрал в ящик. Потом взял карманную карту, провёл на ней линию от дома Бьянкини к северной переправе. Потом от переправы к месту, где нашли Фараха.

Он убрал карту в карман кителя. Лёг на кровать, не раздеваясь. Лежал с открытыми глазами. Город за окном затих. Марко закрыл глаза. Завтра будет новый день. Утром надо будет поговорить с рабочими. Наблюдать за Бьянкини.

Он знал: доказательств нет. Есть только цепочка смертей. И нет гарантии, что эти смерти не продолжатся.

* * *

Июнь 1938 года. Аддис-Абеба.

Луиджи Бьянкини вышел из штаба в половине седьмого вечера. Небо уже потемнело в верхней части, но жара ещё не ушла – воздух оставался тяжёлым и влажным, словно в нём развели пар от кипящей воды. Он поправил ремень кобуры и пошёл привычным маршрутом: мимо здания почты, затем через площадь с высохшим фонтаном, потом направо, где начинались узкие улицы с глиняными заборами.

Всё делал так же, как в последние дни. Старался вести себя так, будто с ним ничего не произошло. Остановился у лотка с жареными бобами, купил горсть в бумажном кульке, съел несколько штук и пошёл дальше. Прошёл мимо двух патрульных – кивнул им, те ответили коротким движением руки. Всё было привычно. Он оставался на виду, стараясь не вызывать подозрений.

В забегаловке «У Франческо» появился без четверти восемь. Сел за свой привычный столик в углу – спиной к стене, лицом ко входу. Франческо кивнул и поставил перед ним стопку граппы, даже не спрашивая, что он будет заказывать. Луиджи выпил первую медленно, держа стакан двумя пальцами. Вторую – уже быстрее. К половине девятого подсели двое лейтенантов. Разговор шёл на много раз обговорённые темы: жалобы на жару, обещания из Рима, которые не выполнялись, и старый анекдот про новобранца, который перепутал патроны с гвоздями. Луиджи вставлял короткие реплики, иногда усмехался в нужных местах. Никто не заметил, что он почти не пьёт – только делает вид. Стакан опускался к губам, но уровень жидкости почти не менялся.

В десять минут одиннадцатого лейтенанты ушли. Луиджи остался. Заказал арак. Выпил только половину, оставил стакан на столе. Расплатился ровно той же суммой, что и всегда, – оставил несколько монет без сдачи. Поднялся, кивнул Франческо и вышел на улицу.

Ночь была уже не такой жаркой, но всё ещё тёплой и безветренной. Фонари, как всегда, горели через два дома на третий, и никто не пытался это исправить. Он повернул налево, в сторону своего дома. Прошёл мимо переулка, где произошла та история со стрельбой, не замедляя шага. Позади послышались шаги – не громкие, но отчётливые. Кто-то шёл в том же направлении, держа дистанцию метров тридцать пять – сорок. Луиджи продолжал идти как ни в чём не бывало, не оборачиваясь. Дошёл до поворота, где дорога сужалась между двумя высокими заборами. Здесь пахло пылью, а под ноги ложились сухие пальмовые листья.

Шаги за спиной не пропадали. Наоборот, стали чуть ближе.

Луиджи дошёл до середины отрезка между двумя фонарями. Остановился. Повернулся. Впереди, метрах в тридцати, стоял человек. Абиссинец среднего роста, в тёмной рубахе. Лицо в тени. Руки опущены вдоль тела.

Луиджи смотрел на него секунду. Потом правой рукой медленно потянулся к кобуре. Вытащил пистолет. Не поднимая высоко – ствол смотрел вниз, но в сторону незнакомца. Абиссинец замер. Луиджи сделал два быстрых шага вперёд.

Человек развернулся и побежал.

Луиджи бросился следом. Не кричал, не стрелял. Просто бежал. Ноги тяжело ударяли по пыльной земле, дыхание вырывалось короткими толчками. Абиссинец свернул направо, в узкий проход между домами. Луиджи последовал за ним. Проход вывел на маленький двор, заваленный старыми досками и пустыми корзинами. Абиссинец перепрыгнул через низкую стенку, упал на другую сторону, вскочил и побежал дальше.

Луиджи не стал прыгать. Остановился у стенки, прижался спиной к глине. Прислушался. Шаги удалялись. Через полминуты стихли совсем. Он выждал ещё минуту, потом сунул пистолет обратно в кобуру. Огляделся. Двор был пуст. Только собака залаяла где-то за двумя домами.

Он пошёл обратно тем же путём, но не главной улицей. Свернул в первый же проулок налево, потом ещё раз налево. Прошёл через три двора, перелез через одну низкую ограду, обошёл колодец с деревянным воротом. Дважды останавливался, прислушивался. Никого. Только собственное дыхание и редкий шорох ветра в сухой траве.

Домой вернулся с другой стороны – через задний двор, где обычно сушили бельё. Поднялся по лестнице тихо, ступая на края ступеней. Открыл дверь, вошёл, заперся на два оборота. Прислонился спиной к двери. Постоял так полминуты. Потом прошёл в комнату, не зажигая лампу. Сел на край кровати.

В голове крутилась одна мысль: его увидели. Не просто заметили на улице – за ним следили. Целенаправленно. Тот человек не случайно оказался на пути домой. Он ждал. И теперь знает, куда Луиджи ходит каждый вечер. Знает, в какое время выходит из забегаловки. Знает маршрут.

Значит, кто-то уже понял. Или догадался.

Он вытащил из-под матраса жестяную коробку – ту самую, в которой раньше лежали деньги. Сейчас она была пустой. Открыл крышку, посмотрел внутрь. Пальцем провёл по металлу. Закрыл. Убрал обратно.

Триста двадцать пять банкнот по десять фунтов. Больше трёх тысяч. Он спрятал их под складом, у чугунной трубы. Семь шагов от угла. Три камня. Третья балка. Место надёжное. Но если за ним следят – значит, кто-то подозревает, что деньги не исчезли. Что их забрали не патрульные, не случайный прохожий, а он сам.

Он вспомнил ту ночь. Выстрел. Тело на земле. Сумка в пыли. Несколько секунд, пока он стоял один. Руки, которые быстро запихивали пачки за пояс, в карманы, под китель. Никто не видел. Никто не мог видеть. Улица была пустой. Патрульные приехали позже.

Но теперь кто-то следит. Значит, эти люди откуда-то узнали его имя. Возможно, у них есть свои люди среди итальянской полиции.

Он встал. Подошёл к окну, но не раздвинул занавеску. Прислушался. На улице стояла полная тишина.

Он понял, что всё поменялось и теперь его жизнь будет другой. Каждый вечер, выходя из штаба, он будет оглядываться. Каждый раз, садясь за столик у Франческо, будет смотреть, кто входит следом. Каждый раз, возвращаясь домой, будет выбирать другой путь. И каждый раз будет ждать – вот сейчас из тени выйдет ещё один. Или двое. Или получит нож в спину, как Хасан и Юсуф.

Он лёг на кровать, не раздеваясь. Руки положил на грудь. Глаза были открыты. Сон не шёл. Вместо него в голове прокручивались варианты.

Если это люди из той же сети – они хотят вернуть деньги. Значит, будут искать его. Будут давить. Будут ждать, пока он сам выдаст место. Но он не выдаст. Никогда. Даже если придут ночью, даже если приставят нож к горлу. Он скажет, что ничего не брал. Что сумка была пуста. Что всё забрали патрульные. Пусть ищут.

Если это кто-то другой – например, те, кто убирал Мусу, Хасана, Юсуфа и Фараха, – то они хотят одного: чтобы никто не знал правду. Чтобы цепочка оборвалась. В этом случае его могут просто убрать. Без разговоров. Без требований. Просто нож между лопаток в каком-нибудь переулке.

Он перевернулся на бок. Посмотрел в темноту. Три камня. Семь шагов. Третья балка. Деньги лежат там. Но если он попытается их забрать сейчас – его точно заметят. Значит, надо ждать. Ждать, пока слежка ослабнет. Пока все решат, что ничего не было. Пока жизнь вернётся в прежнее русло.

Он закрыл глаза. Дыхание стало ровнее. Но сон пришёл только под утро.

Утро началось как обычно. Подъём в семь. Умывание холодной водой. Бритьё. Выход из дома. Путь в штаб. Снаружи ничего не изменилось. Но внутри всё стало другим.

Весь день он держался спокойно. Подписывал бумаги. Отвечал на вопросы. Ходил на совещание. Говорил с лейтенантами. Никто не заметил перемен. Он сам себя контролировал: не оглядываться лишний раз, не ускорять шаг, не смотреть по сторонам слишком долго.

Вечером, без двадцати восемь, он снова пришёл в забегаловку. Сел за тот же стол. Заказал граппу. Выпил одну. Потом вторую – на этот раз по-настоящему. Пусть думают, что он пьёт как всегда. Пусть видят привычную картину.

Когда выходил, было одиннадцать десять. Он специально выбрал другой путь – не через переулок за Меркато, а через площадь, потом вдоль ряда лавок, потом направо, к дому. Шёл быстро, но не бежал. Несколько раз останавливался – якобы завязать шнурок. Никого. Сегодня не было слышно шагов сзади, не было силуэтов в тени.

Добрался до квартиры в двадцать пять минут двенадцатого. Запер дверь. Сел на кровать. Посидел так минут десять.

Он знал: теперь каждый день будет таким. Он будет выходить. Пить. Возвращаться. Оглядываться. Ждать. И молчать. Потому что если он заговорит – хоть слово скажет не тому человеку – всё закончится быстро.

Он лёг. Закрыл глаза. Завтра будет новый вечер. Новый путь домой. Новая тень за спиной. Но он будет готов. Расслабляться было нельзя.