Текст книги "Без страха и упрёка 5 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Из предварительной справки Белорусской республиканской комиссии содействия Чрезвычайной государственной комиссии о расследовании злодеяний немецко-фашистских захватчиков на территории Белорусской ССР.

Минск, март 1944 года.

'По материалам районных и областных комиссий, актам осмотра уничтоженных населённых пунктов, показаниям свидетелей и результатам следственных действий установлено, что за время немецкой оккупации в 1941–1944 годах на территории Белорусской ССР разрушено и сожжено около 9200 сёл и деревень.

Из них 5295 населённых пунктов уничтожены карательными подразделениями вместе со всем либо частью проживавшего в них населения.

Работа по выявлению мест массового уничтожения советских граждан и установлению числа погибших продолжается'.

Председатель Белорусской республиканской комиссии содействия ЧГК

П. К. Пономаренко

Анри-Луи Вернье дождался, пока секретарь закроет дверь, и раскрыл лежавшую перед ним папку. Кроме него за столом собрались члены правления Банка Международных расчётов Томас Маккиттрик, Эрнст Вебер, Герман Шмитц, а кроме них, представитель лондонских страховых и банковских кругов сэр Реджинальд Кершоу и приехавший из Нью-Йорка Чарльз Уиткомб, тоже входившие в Совет. Последний выглядел особенно недовольным и ещё до начала разговора дважды перелистал одну и ту же справку.

– Начнём с Америки, – Вернье поправил очки. – Я правильно понимаю, что попытка остановить поставку оборудования через Конгресс закончилась провалом?

Уиткомб подвинул к середине стола несколько листов.

– Да. По нашей просьбе два конгрессмена потребовали проверить разрешения и начали говорить о недопустимости передачи русским высокоточного оборудования. Морганы ответили немедленно. Юристы предъявили документы на экспорт, промышленная комиссия Конгресса подтвердила законность сделок, после чего в Вашингтоне начали задавать встречные вопросы. На каком основании два члена Палаты представителей пытаются сорвать разрешённый контракт с союзной державой, и не является ли это скрытой поддержкой Гитлера? Через сутки, один заявил, что его неправильно поняли, а второй просто перестал выступать на эту тему, заявив, что его неправильно поняли, и вообще фраза была вырвана из контекста.

Шмитц покрутил в пальцах карандаш.

– Значит, испугались.

– Скорее вспомнили, с кем связались, – возразил Маккиттрик. – За Морганами стоят банки, заводы, газеты и достаточно серьёзных людей в Вашингтоне, что им даже не пришлось угрожать.

Вернье перелистнул страницу.

– С Ротшильдами получилось примерно то же самое, только медленнее. Они обходили задержки, меняли банки, страховщиков и давили в ответ там, где могли. Они вели себя скорее, как вода, находящая путь. Но теперь рядом появились Морганы, ломающие барьеры словно ледокол, и прежняя схема окончательно потеряла смысл.

Кершоу снял пенсне и положил на бумаги.

– Мы сами подтолкнули их туда. Начали кусать Ротшильдов и русский нашёл им партнёра покрупнее.

– Именно, – Вернье посмотрел на остальных. – Причём Штурмин не пытается их подружить. Да ему этого не нужно. Достаточно, чтобы обе семьи зарабатывали на одном направлении. После этого любой удар по советской торговле затрагивает уже не одного противника.

Шмитц нахмурился.

– Вы говорите так, словно молодой русский генерал управляет половиной западных финансов.

– Нет. Пока он только заставляет очень богатых людей защищать собственную прибыль. Этого оказалось достаточно.

Вернье отложил первую папку и раскрыл вторую. На верхнем листе стояло несколько дат и коротких пометок.

– Теперь сам Штурмин. Мы провели одиннадцать неудачных попыток за последние полтора года. Не все исходили от связанных с нами людей, и далеко не все преследовали одну цель. Его пытались убить, захватить, выманить из Москвы, добраться через жену и обслуживающий персонал. Результат одинаковый.

– Одиннадцать? – переспросил Уиткомб.

Кершоу кивнул.

– И это только те случаи, которые мы сами организовали. Там отметились немцы, эмигрантские круги и внезапно – поляки. После последних нападений его прикрывают плотнее многих министров. Маршруты меняются, окружение проверяется, в квартире напротив сидит охрана, на службе отдельный режим допуска в его блок. При этом сам он продолжает ездить по фронтам и встречаться с иностранцами. Русские не спрятали его, а превратили каждую следующую попытку в шанс поймать тех, кто придёт следом.

Шмитц положил карандаш.

– Любого человека можно убить.

– Несомненно, – ответил Вернье. – Только сейчас цена растёт намного быстрее шансов на успех. Но даже удачная операция уже ничего не отменит. Все сделки останутся в силе и русские продолжат закупки. Мы получим мёртвого генерала, героя для советской прессы, и кучу проблем с двумя крупнейшими финансовыми группами, потому что смерти Штурмина ни Ротшильды, ни Морганы нам не простят.

Вебер, до этого больше слушавший, чем говоривший, перевернул лежавший перед ним список советских заказов.

– Тогда зачем вообще трогать Штурмина? Через него видно, чего русским не хватает. Если он особенно настойчиво просит определённый станок или технологию, значит, именно там у них слабое место.

Вернье одобрительно посмотрел на него.

– К этому я и веду. Новых попыток без решения Совета не проводить. Если кто-то захочет проявить инициативу, пусть сначала объяснит, что собирается получить кроме ещё одного провала, и лишней строчки в счёте от Ротшильдов и Морганов.

Шмитцу решение явно не нравилось, однако спорить он не стал.

– Хорошо. Мы прекращаем попытки ликвидации. Что дальше? Смотреть, как американцы строят русским заводы?

Вернье придвинул к себе список поставок.

– Нет. Мы перестаём мешать там, где нас легко заметить, и начинаем работать там, где один отказ способен испортить всю цепочку. Русским нужны не просто станки. Им нужны производства и люди. Вот это уже гораздо уязвимее.

Шмитц сразу оживился.

– Саботаж по линии метрологии, специального инструмента и твёрдых сплавов.

– А ещё документация и специалисты, – добавил Кершоу. – Можно купить оборудование, но без человека, умеющего его запускать, первые месяцы уйдут на ошибки.

– Значит, туда и давим, – продолжил Вернье. – Не запрещаем сотню обычных станков и не собираем против себя Морганов с адвокатами, а смотрим, без какого измерительного комплекса эти станки не дадут нужной точности, кто производит инструмент, кому принадлежат патенты, какого инженера русские хотят получить вместе с линией.

Уиткомб покачал головой.

– Если каждый такой случай начнёт срываться, они быстро поймут.

– Это как раз не самая главная проблема. Они знают, что мы против, но такая работа вполне в рамках правил.

Маккиттрик задумчиво провёл пальцем по перечню фирм.

– Для этого понадобится общий учёт. Сейчас банки видят платежи, страховщики грузы, промышленники заказы, правительства лицензии. Никто не видит всю картину.

– Посадим пару десятков специалистов и создадим единый реестр и единый центр противодействия, – согласился Вернье. – Все советские запросы на оборудование, лицензии, материалы и специалистов, до каких сможем добраться. Особенно отказанные заявки. Если Штурмин второй раз возвращается к одной машине, я хочу знать об этом раньше производителя.

Уиткомб посмотрел на него.

– Это всё оборона. Где ответный ход?

Вернье помолчал и повернул к нему другую страницу.

– Склока между Морганами и Ротшильдами.

Кершоу сразу усмехнулся.

– Да. я хочу столкнуть их. Но не в лоб. На первом этапе достаточно не дать им действовать вместе. Они конкуренты и прекрасно умеют подозревать друг друга без нашей помощи. Один советский запрос раньше попадёт в Нью-Йорк, другой в Лондон. Где-нибудь возникнет слух, что Москва предложила второй стороне лучшие условия. Один контракт пройдёт через фирму, связанную только с Ротшильдами, следующий окажется у Морганов.

Маккиттрик нахмурился.

– Фальшивки быстро обнаружат.

– Поэтому никаких фальшивок. Только настоящая информация, поданная в нужное время и не тому человеку, кому её ждали. Пусть не открытая война. Мне достаточно, чтобы каждый начал придерживать сведения от второго и торговаться с русскими за лучшие условия.

Шмитц впервые за всё заседание улыбнулся.

– Уже лучше.

– Есть ещё одно, – Уиткомб постучал по списку. – Если полностью остановить поставку невозможно, часть торговли стоит взять под собственный контроль. Через фирмы, где у нас есть влияние. Тогда советские заказы хотя бы не станут сюрпризом.

Шмитц посмотрел на него с недоверием.

– Вы предлагаете самим снабжать русских?

– Если они всё равно купят десять станков, выгоднее провести восемь через компанию, откуда мы получим документы, чем гордо отказаться и через месяц узнать, что все десять продал Морган.

Вернье несколько секунд перечитывал свои записи, затем закрыл папку.

– Значит, так и поступим. Прямое давление прекращаем, с Морганами и Ротшильдами в открытую не сталкиваемся, обычное оборудование не задерживаем без серьёзной причины, а основные усилия переносим на то, что помогает русским самим производить современную технику. Инструмент, метрология, специальные материалы, документация, лицензии и люди. По Штурмину никаких новых акций без согласования со мной.

Он посмотрел на Уиткомба.

– Начните заранее работать с американскими производителями. Если русские завтра заинтересуются заводом или инженером, сегодня у них уже должен найтись другой выгодный контракт.

Маккиттрик закрыл свою папку.

– Дорого.

Вернье поднялся из-за стола.

– Проиграть будущее встанет дороже.

У двери Шмитц задержался.

– А если через полгода русские всё равно получат всё, что хотят?

Вернье надел перчатки и посмотрел на него.

– Тогда и будем искать другое решение. Сейчас хорошего решения нет. Есть только возможность сделать каждую следующую ступень их развития медленнее, дороже и труднее. С этого и начнём.

Сила советской разведки заключалась не только в умении заводить агентуру туда, куда постороннему человеку попасть почти невозможно, и даже не в том, что по всей Европе находилось достаточно людей, готовых помогать Москве из убеждений, ненависти к нацизму или простой веры в коммунистическую идею. Всё это давало огромные возможности, однако настоящую устойчивость системе обеспечивало другое.

Она работала сразу несколькими контурами.

Военная разведка Генерального штаба под руководством Ивана Ильичёва строила собственные сети, ставя в центр интересов военные технологии, штабы и вооружение, Наркомат государственной безопасности Меркулова работал значительно шире, а внутри него люди Павла Фитина вели политическую разведку, имели свои замкнутые резидентуры, агентуру и независимые каналы связи. К этому добавлялись старые партийные контакты, антифашистские организации, люди Ленинского Коминтерна, моряки, железнодорожники, дипломаты и специалисты советских торговых представительств. Они как правило ничего не знали друг о друге, иногда даже мешая соседям, зато информация шла в Москву разными дорогами и там складывалась в общую картину.

Один источник мог ошибиться, двое иногда повторяли один и тот же слух, но, когда сведения приходили из нескольких мест, причём от людей, не знавших о существовании друг друга, информацию вносили в общую картину.

История с давлением на Ротшильдов заинтересовала Москву почти сразу. Не существовало никакой тайны в том, что крупные финансовые и промышленные круги Европы не испытывают восторга от растущей торговли с Советским Союзом, однако слишком уж точно совпадали сроки задержки лицензий, внезапная осторожность банков, новые требования страховщиков и разговоры среди чиновников сразу в нескольких странах.

Проанализировав первые случаи, люди Меркулова довольно быстро вышли на знакомые фамилии.

О существовании Совета в Москве знали давно. Знали и о людях, входивших в него, о встречах через Банк международных расчётов и о попытках влиять на торговлю с Советским Союзом так, чтобы формально никто за провалы не отвечал. До определённого момента деятельность Совета раздражала, но не требовала особого внимания. Война давала достаточно более срочных забот. Но после истории с Ротшильдами положение изменилось.

В Базеле пришлось вспомнить старую закладку, сделанную ещё до того, как кто-либо мог предположить нынешнюю ценность этого источника. В зале, используемом для закрытых встреч, несколько лет назад удалось установить микрофон и провести провода в служебное помещение. Тяжёлый микрофон вмонтированный в настенный плафон, позволял слушать зал, а после появления подходящей аппаратуры разговоры начали ещё и записывать.

Поэтому через несколько дней после совещания Вернье на столе у Берии появилась небольшая металлическая коробка с катушкой магнитной проволоки[1], а рядом расшифровка, почти двухчасового разговора.

Лаврентий Павлович сначала прочитал бумаги, затем велел включить запись.

Качество оставляло желать лучшего. Временами голос тонул в шорохах, кто-то отходил от стола, звякала посуда, несколько реплик пришлось восстанавливать по расшифровке. Но главного Берия не пропустил.

Ротшильдов больше не собирались давить напрямую и с Морганами тоже решили не сталкиваться открыто. Вместо этого Совет намеревался искать узкие места в советских заказах, задерживать специалистов, технологии, измерительное оборудование и документацию, а заодно осторожно подталкивать два финансовых дома к взаимному недоверию.

На фразе о Штурмине Берия остановил запись и попросил повторить.

Из динамика снова донёсся голос Вернье, объяснявшего собравшимся, что новые попытки устранения русского генерала следует прекратить. Одиннадцать провалов уже научили советскую контрразведку использовать каждую новую группу как источник фамилий и связей, а сам Штурмин теперь приносит больше пользы живым противникам именно как указатель советских интересов.

Берия усмехнулся и выключил аппарат.

Насчёт последнего они ошибались не так уж сильно и через полчаса дежурный уже искал Штурмина.

Алексей приехал ближе к вечеру и застал Лаврентия Павловича за тем же столом. Перед ним лежала расшифровка, рядом стоял магнитофон, а поверх бумаг Берия положил несколько справок по американским и британским поставкам.

– Послушай вот это.

После того как запись закончилась, Берия выключил аппарат и некоторое время смотрел на неподвижную катушку.

– Они хотят, чтобы Морганы и Ротшильды начали подозревать друг друга, и тем временем душить нам поставки.

Алексей перелистнул расшифровку.

– Хотят. – Алексей пожал плечами. – Причём действуют вполне правильно, хотя и предсказуемо. Не подсовывать грубую ложь, а давать настоящую информацию в разное время и через разные руки. Через несколько месяцев оба дома перестанут понимать, кому Москва даёт лучшие условия.

– Что предлагаешь?

– Да ничего сложного. – Штурмин закрыл папку. – Позовём обоих и дадим послушать.

Берия посмотрел на него и усмехнулся.

– И всё? – Берия поднял брови.

– А чего городить сложности? – Алексей развёл руки. – Подделать запись можно, конечно. Только зачем нам это делать? Они и без неё знают, что им мешают поставкам, знают про конгрессменов, лицензии и страховщиков. Теперь услышат, кто именно собирается использовать их конкуренцию против нас и против них самих.

Берия ещё раз взглянул на катушку.

– Да, после этого Вернье будет трудно поссорить их незаметно.

– По крайней мере каждый раз, когда кому-нибудь из них принесут порочащий слух о другом, они сначала вспомнят этот разговор.

– Когда назначим встречу?

Алексей посмотрел на часы.

– Ламонт в Москве, как и представитель Ротшильда и оба ждут, когда я согласую контакт. Так что можно хоть завтра. Например, в «Национале».

– Предупредишь, что они встретятся вместе?

– Нет необходимости. – Алексей дёрнул плечом. – Это же не ловушка. Они наши партнёры и пригласить их вместе – акт доверия.

На следующий день в особых апартаментах «Националя» поставили три кресла, кофейный столик и магнитофон. Ламонт приехал первым. Представитель Ротшильда появился через несколько минут и, увидев американца, на мгновение задержался в дверях.

Алексей не стал тратить время на объяснения.

– Господа, прежде чем мы начнём обсуждать дальнейшие дела, я хочу дать вам послушать одну запись.

Он включил аппарат.

Первые минуты оба слушали спокойно. Потом Ламонт перестал пить кофе, а человек Ротшильда достал блокнот и взяв стенограмму записи, начал записывать фамилии. Когда в комнате прозвучало предложение осторожно сталкивать два дома, передавая каждому сведения о преимуществах другого, американец посмотрел на соседа и коротко усмехнулся.

Запись закончилась. Алексей выключил аппарат.

– Разумеется, вы можете считать это советской фальшивкой.

Ламонт покачал головой.

– Можем. Только тогда придётся объяснить, какого чёрта вам потребовалось подделывать разговор, подтверждающий вещи, о которых мы уже знаем из собственных источников.

Представитель Ротшильда закрыл блокнот.

– И зачем предупреждать нас о попытке поссорить, если вы сами могли бы пользоваться нашей конкуренцией.

– Именно, – ответил Алексей. – Поэтому предлагаю считать вопрос о происхождении записи второстепенным.

Ламонт с усмешкой посмотрел на человека, напротив.

– Похоже, нас собирались заставить тратить деньги друг против друга.

– Что значительно хуже обычной конкуренции, – спокойно ответил тот. – В обычной конкуренции хотя бы мы сами выбираем, из-за чего ссоримся.

Алексей откинулся в кресле.

– Вот теперь можно поговорить о деле.

[1] Первые магнитофоны писали на проволоку, и она кстати так и осталась средством записи для ряда экстремальных аппаратов.

Глава 9

Из справки Консульского департамента Форин-офиса по запросу Посольства Его Величества в Москве.

'По архивным материалам установлено, что Эдвард Генри Эшбернем, его супруга Маргарет Эшбернем и их сын Александр Генри Эшбернем, десяти лет, осенью 1930 года находились в Центральной Азии и после указанного периода на связь с родственниками более не выходили.

Розыск, проводившийся в 1930–1931 годах через дипломатические и консульские учреждения, положительных результатов не дал. Достоверных сведений о гибели семьи обнаружено не было, однако ввиду отсутствия каких-либо последующих сообщений все трое считались пропавшими без вести.

Последняя подтверждённая фотография Александра Генри Эшбернема датирована августом 1930 года.

Иных сведений, позволяющих установить дальнейшую судьбу семьи, в архивных материалах Министерства иностранных дел не обнаружено'.

Консульский департамент

Foreign Office

Лондон

28 марта 1944 года.

Когда леди Виктория Эшбернем получила сообщение от семейного поверенного, поначалу не придала ему особого значения. Письма от него приходили регулярно, и ничего срочного там не было. Но открыв, она испытала некоторое удивление. Конечно, разные люди и оккультные общества интересовались старыми регистрационными записями, перепиской Эдварда и материалами его азиатских экспедиций. За долгую историю семьи исследователи не раз копались в архивах Эшбернемов, и именно поэтому часть бумаг давно хранилась вне дома, чтобы не тревожить старые стены неуместной суетой.

Но через несколько дней пришло второе письмо, и теперь Виктория потребовала выяснить всё.

Ротшильдов почему-то интересовали не коллекции, не привезённые из экспедиций артефакты и даже не сам Эдвард. Они искали его сына Александра, исчезнувшего вместе с родителями в Центральной Азии.

Люди из нанятой конторы частного сыска даром хлеб не ели и к вечеру перед Викторией лежала фотография советского генерала Алексея Штурмина.

Она долго не прикасалась к ней. Сначала рассмотрела лицо издалека, потом поднесла снимок к окну, после чего достала из шкафа старый альбом, сдула пыль и долго листала тяжёлые картонные страницы давно ушедшей жизни. Маленький Александр в одиннадцать лет смотрел в объектив хмуро и насуплено, потому что фотограф оторвал его от подаренного ему на день рождения жеребца и вот что странно, русский генерал смотрел в объектив фотографа почти так же.

За прошедшие годы Виктория привыкла считать сына, невестку и внука погибшими. Семья пережила исчезновение целой ветви, смерть шестого графа, прекращение титула и постепенную распродажу владений. Имение ещё сохраняло прежний блеск, слуги продолжали натирать серебро и накрывать стол так, словно Виктория родилась вчера, но старуха слишком хорошо умела смотреть, чтобы обманывать себя. Эшбернемов становилось меньше, земли таяли, а будущее рода всё чаще сводилось к именам в пыльных архивах.

Но теперь выяснилось, что один из Эшбернемов, возможно, жив.

Причём не просто жив. Ему исполнилось немногим больше двадцати, он носил генеральские погоны Красной Армии, воевал и, судя по газетам, обладал фамильной привычкой регулярно оказываться там, где стреляют, проявляя при этом весьма похвальную способность попадать первым.

Предложение подождать до окончания войны Виктория выслушала один раз, и так посмотрела на чиновника Форин-Офис, что тот съёжился словно кусок кожи на раскалённой печи.

– Молодой человек, – Старая леди говорила негромко, но чеканила слова так, что из каждого можно было отлить полновесный фунт. – Мне восемьдесят два года, а предполагаемый внук командует войсками на Восточном фронте. И я не собираюсь заключать пари, кто из нас первым не дождётся мира.

Её пытались отговорить, ссылаясь на войну, сложности с визой, ненадёжное сообщение с Москвой и необходимость получать разрешения сразу в нескольких ведомствах. Она соглашалась со всем, благодарила и на следующий день звонила человеку, стоявшему на две ступени выше предыдущего. Через родственников вышла на парламент, через старых знакомых покойного мужа на Форин-офис, потом подключила семейного поверенного и в конце концов добилась разрешения ехать от самого министра Двора Его Величества. Георга VI Уильяма Генри Хейса, Первого графа Хейса.

Путь через Каир и Тегеран занял столько времени и сил, что сопровождавший её сотрудник британской миссии дважды предлагал повернуть назад. Виктория первый раз промолчала, а второй раз спросила, собирается ли он лично объяснять ей, почему она должна умереть, не выяснив судьбу единственного внука. После этого предложения прекратились.

В Москве её встретили гораздо внимательнее и радушнее, чем она ожидала.

Советских сотрудников прежде всего заинтересовало, зачем пожилая английская леди проделала такой путь. Беседу провели вежливо, документы просмотрели, фотографии забрали на несколько часов, затем вернули, а на следующий день Виктории сообщили, что просьба о встрече передана.

До Алексея эта история добралась через генерала Григорьева.

Когда адъютант сообщил, что начальник Оперативного управления просит зайти, Алексей посмотрел на часы и тихо выругался. Последние два часа он разбирал сводку по германским перевозкам, наконец нашёл странность в движении нескольких эшелонов и ухватив мысль, меньше всего сейчас хотел обсуждать что-либо постороннее.

Григорьев встретил его за столом, рядом с обычными оперативными папками лежала непривычно тонкая папка чернильного синего цвета с крупной надписью: «НКИД».

– Садись, Алексей Иванович. У меня для разнообразия для тебя семейное дело.

– Если Вера решила пожаловаться через Генеральный штаб, я капитулирую заранее. – Алексей шутливо поднял руки словно сдавался.

Григорьев усмехнулся, но папку открыл вполне серьёзно.

– Всё куда смешнее. Из Англии приехала некая леди Виктория Эшбернем. Восемьдесят два года, в родстве со Стюартами и в близком знакомстве с королевой. И вот эта дама утверждает, что она твоя бабушка.

Штурмин некоторое время смотрел на генерала, ожидая продолжения, потом вздохнул.

– Товарищ генерал, если больше ничего срочного нет, я пойду. У меня немцы за последние три дня зачем-то прогнали через Катовице почти две сотни вагонов, и мне гораздо важнее понять что они там затеяли, чем беседовать с выжившей из ума английской старухой.

– Я примерно так и подумал, когда получил эту бумагу. – Григорьев вытащил фотографию и положил перед ним. – Поэтому сначала попросил проверить.

– И? – Алексей нехотя вернулся взглядом к столу.

– Старуха не сумасшедшая. Во всяком случае, врачи британской миссии так не считают. Личность подтверждена, документы настоящие, семья настоящая. Их сын Эдвард вместе с женой и мальчиком действительно пропал в Азии. Ротшильды несколько недель ковырялись в этой истории по архивам, после чего леди Эшбернем каким-то образом узнала, кого именно они ищут, и устроила Форин-офису такую жизнь, что англичане предпочли доставить её в Москву, задействовав аварийный дипломатический канал.

Теперь Алексей всё-таки взял фотографию.

– Ну и какому месту здесь я?

Григорьев положил рядом второй снимок, на котором стоял мальчик лет одиннадцати.

– Вот это они и хотят понять.

Штурмин посмотрел на снимок, потом ещё раз, уже внимательнее и нехотя кивнул.

– Ну, да. похож. Но мало ли в мире не просто похожих, а совершенно идентичных людей?

– Поэтому я и не отправил бабушку обратно первым самолётом. – Генерал кивнул, и подтащил к себе тонкую стопку листов.

– У меня вообще-то есть отец и мать. – Алексей вопросительно посмотрел на начальника, и тот кивнул.

– Знаю. Личное дело подняли и НКГБ отдельно проверило родителей. И хотя в их биографии полно белых пятен, никаких оснований сомневаться в твоём появлении в третьем роддоме города Свердловска не нашли, за исключением странной смерти сотрудника ЗАГСа выписывавшего свидетельство о рождении. Но то дело такое и вряд ли к тебе имеющее отношение.

– Тогда о чём мы разговариваем? – Уже нетерпеливо спросил Штурмин. У меня товарищ генерал-лейтенант немцы сто процентов какую-то дрянь затеяли в Верхней Силезии, и там надо всё быстро. И понять, и пресечь если чего.

Григорьев убрал очки и потёр переносицу.

– Мы с тобой говорим о восьмидесятидвухлетней женщине, проехавшей во время войны через половину мира, потому что решила, что нашла пропавшего внука. Даже если она ошиблась, отправить её домой со справкой из НКИД как-то по-свински.

Недовольство у Алексея ещё оставалось, но уже скорее по инерции. Он снова посмотрел на мальчика.

– Хорошо. Полчаса я ей дам.

– Дай час. Она это заслужила хотя бы за дорогу.

– Михаил Сергеевич, чего до вы чрезвычайно добры. К дождю видать?

– Это возраст. – Ворчливо ответил начальник оперативного отдела. – Через тридцать лет поймёшь.

Встречу назначили на следующий день в одном из помещений НКИД недалеко от Солянки, где располагались палаты давно сгинувшего аристократа. Дом привели в порядок как гостевые покои, и даже сделали ремонт, наведя какой-никакой лоск.

Комната выглядела вполне в английском стиле.

Шёлковые обои, наборный паркет сверкавший в отсветах от окна и большой люстры над головами, резной вычурный столик явно викторианской эпохи, такой же буфет из орехового дерева, с полками заставленным небольшой коллекцией мейсенского фарфора, пара чиппендейловских кресел, напротив друг друга и сухощавый мужчина в строгом сером костюме, стоявший с папкой в руках, с лицом энтомолога увидевшего как две комарихи занимаются лесбийским сексом.

Виктория поднялась навстречу Алексею, и подала руку, строго и пристально глядя в глаза. Возраст не прошёлся её так сильно, как ожидал Штурмин. Невысокая, очень худая, в строгом тёмном платье, с совершенно седыми волосами и старомодной брошью у воротника. Она стояла твёрдо хоть опиралась на трость, но при появлении генерала отложила её к креслу и несколько секунд просто смотрела ему в лицо.

Алексей склонился над рукой, коснувшись губами ткани перчатки, и выпрямившись произнёс, сразу прейдя на английский.

– Леди Эшбернем? Рад возможности приветствовать представителя одного из старейших родов Британии.

– А мне радостно видеть столь молодого, но уже овеянного славой военачальника.

– Москва сейчас словно магнит, привлекает людей со всего мира. Сейчас даже японская делегация кажется привычным зрелищем на улицах нашей столицы.

– Возможно, но у меня, в отличие от них есть неотложные и важные дела. – Леди явно не желала тратить время на светские разговоры, и Алексей кивнул, принимая подачу.

– Что же заставило вас пустится в столь долгий и опасный путь? Мне объяснили причину вашего приезда, но боюсь, тут какая-то ошибка, леди.

Виктория продолжала разглядывать его без всякого смущения, высоко подняв подбородок, кивнула чему-то своему, и сделав едва заметное движение правильно понятое Алексеем, воспользовалась его помощью чтобы сесть, и кивнула ему, тоже разрешая занять кресло напротив.

– Голос другой. – Она чему-то вздохнула.

– Простите?

– Голос. – Пояснила она, поджав тонкие губы. – Я пыталась представить, каким он мог стать, но не угадала.

Алексей невольно улыбнулся.

– Думаю, мы неправильно начали. Меня зовут Алексей Штурмин, моего папу зовут Иваном, а моя мама живёт вместе с ним за Уралом. Они воспитали меня, и никаких английских родственников в моей семье никогда не существовало.

– Сейчас я всё это уже знаю. – Виктория села, открыла лежавшую возле неё кожаную папку и достала несколько фотографий. – Поэтому я не собираюсь убеждать вас рассказами о форме носа и глаз. – Она положила перед ним первый снимок. Мальчику на фотографии исполнилось года четыре. Светлые волосы, серьёзное лицо, тонкая шея. Рядом сидела молодая женщина в светлом платье, за её спиной стоял высокий широкоплечий мужчина.

Следующая фотография показывала того же ребёнка через несколько лет. Потом ещё одну, сделанную возле палаток среди почти безлесых гор.

Последний снимок Алексей уже видел у Григорьева.

– Это мой сын Эдвард, его жена Маргарет и их ребёнок Александр Генри Эшбернем, мой внук. Последняя фотография пришла в письме незадолго до их исчезновения.

– Похож, – признал Алексей. – С этим спорить глупо.

– Вам тогда только исполнилось десять.

– Мне сейчас двадцать три. Если в одиннадцать лет я жил в английской семье и путешествовал по Азии, наверное, должен что-нибудь помнить?

На лице Виктории впервые появилось сомнение, но отступать она явно не собиралась.

– Именно поэтому я и приехала сама. Бумаги можно перепутать, внешнее сходство бывает и более серьёзным, и даже воспоминания порой лгут.

Она отодвинула снимки и посмотрела ему прямо в глаза.

– Генерал, я прекрасно понимаю, кем выгляжу в ваших глазах. Старая женщина приехала из Англии, разложила фотографии и объявила совершенно незнакомого русского своим внуком. На вашем месте я вызвала бы врача значительно раньше. Поэтому давайте не будем спорить о сходстве, а поговорим о чём-то более существенном. У моего внука на правой стороне груди был шрам.

Штурмин перестал улыбаться.

– Какой?

Виктория подняла руку и коснулась собственной груди немного ниже правой ключицы.