Текст книги "Без страха и упрёка 5 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Закончилась Вторая Мировая война и самое время спросить ради чего всё это затевалось, и кто собрал все плоды с этого дерева. И я как человек беспристрастный могу констатировать что затевалось все для того чтобы столкнуть между собой двух потенциально опаснейших континентальных игроков Германию и Россию, и для того чтобы в конце обе страны вышли ослабленными и зависимыми от внешних кредитов и поставок критически – важных ресурсов.

А что же получилось в итоге? СССР неожиданно легко, всего за три года уничтожил фактически объединённые армии Европы, применив не одну, а сразу целую горсть военных новинок, позволяющую без потерь вскрывать самые мощные оборонительные линии.

Но самое главное, что советские войска, не задерживаясь в Болгарии, Румынии, Австрии и других странах, выбили оттуда немцев, и… покинули эти страны, ничуть не интересуясь их после военным устройством. И вот это стало главным сюрпризом. Никаких коммунистических или даже социалистских правительств. Каждой стране просто выставили счёт за участие в боевых действиях против Союза, пригрозив полноценной оккупацией, и принудительными репарациями, и когда бумаги были подписаны – войска ушли.

Ушли занимать Германию, которая и являлась самым жирным призом этой войны. И надо сказать это получилось у них замечательно.

Пока англо-американские войска возились на юге Франции и в Италии, русские заняли всю Германию, а на все претензии и просьбы выделения оккупационных зон, ответили, что рассматривают ВСЮ Европу как оккупированную территорию, и что если Американцам и англичанам не хватает зон оккупации то они могут занять всё что им требуется, включая Португалию, Бельгию и другие страны, и что СССР пока не поднимала вопрос об оккупационных зонах во Франции, Испании и Италии, но обязательно рассмотрит этот вопрос.

Таймс. 3 июня 1944 года.

Бернард Маннес Барух с детства не любил проигрывать, но ещё больше он ненавидел убытки. Нормальным он считал только тот убыток, что заранее заложен в расчёт и должен стать бо́льшей прибылью. А вот всё остальное воспринималось как личное оскорбление, почти также как деньги в кармане другого человека.

И сегодня причин для раздражения стало особенно много.

На столе лежали сводки по Японии, бумаги по германскому золоту, а в мусорном ведре топорщились перечни обязательств и будущих долей, которые ещё зимой обсуждались так, будто война уже закончилась именно тем образом, который всех устраивал. Тогда картина казалась простой. Германия и Советский Союз истощат друг друга, Европа ослабнет, Япония после поражения окажется под американским контролем, а новая система мира будет строиться вокруг долларовой системы, кредита, сырья, перевозок и тех, кто эти потоки контролирует, а всё золото и ценности собранное по всей Европе поступят в распоряжение тех кто и должен ими распоряжаться.

Но всё вышло иначе. Советский Союз не ослаб, а наоборот вышел из войны намного более сильным, Европа в значительной части оказалась под его армией, Япония начала ускользать ещё до того, как американцы успели по-настоящему взяться за неё, а золото, на которое уже существовали планы, русские просто забрали.

Барух взял карандаш и начал рисовать прямо поверх печатного текста.

Первым вышел Черчилль. Длинный нос, тяжёлые щёки, сигара. Барух посмотрел на шарж и перечеркнул его.

Сильный противник, но нет. Черчилль опасен, упрям, умел выбираться из почти безнадёжных положений, но слишком часто действовал по обстоятельствам, а здесь чувствовался другой подход. Не блестящая импровизация, а последовательность.

Следующим появился Рузвельт. Этот подходил лучше. Он мыслил длинными периодами, а не месяцами или годами, прекрасно понимая, что война закончится переделом мира, и уже готовил Соединённые Штаты к роли хозяина планеты. Но в действиях Москвы не было американской манеры шагать по лужам разбрызгивая грязь и навоз. Русские не строили конструкций на будущее, воплощая их с тупостью фермера. Они брали то, до чего могли дотянуться сейчас, и весьма экономно использовали полученное как толчок для следующего хода, что чрезвычайно экономило ресурсы.

Барух перечеркнул и Рузвельта.

В ведре лежал порванный его рукой список участников будущей операции с германскими ценностями. Там уже значились банки, посредники, страховщики, люди, которым предстояло решать, что вернуть прежним владельцам, что задержать, а что пустить в оборот. Всё выглядело аккуратно и солидно, но только до появления русских в игре.

Они практически сразу обнаружили хранилища, тихо и быстро вывезли всё что нашли и теперь собирались превращать всё это в заводы, электростанции, дороги и оборудование.

Деньги Баруха беспокоили меньше, чем сам факт поражения. Кто-то несколько лет строил сложную комбинацию, а молодой русский генерал появился почти в конце партии и буквально пинком ноги перевернул стол.

Фамилию Штурмина Барух мысленно произносил всё чаще. Слишком молодой для своих погон. Слишком много полномочий и слишком широкий доступ к людям, деньгам и информации. И каждый раз, попытка ударить по нему заканчивалась тем, что Москва получала не проблему, а выгоду.

Надавили на одних банкиров – рядом появились другие. Стали ограничивать промышленный импорт – русские включили схемы обхода запретов, в которых они и так были больше мастера. Попытались заранее отрезать им Японию и советские части оказались там раньше американцев.

Штурмин не мог быть центром этой системы. Он был слишком молод и слишком заметен. Сцена предельно функциональна. Ты либо режиссёр либо актёр, либо работник сцены, либо зритель. А в Штурмине слишком много именно актёрского. Вот он и воин, и композитор, и ещё и автор этих сложных комбинаций? Так не бывает. Там, в темноте кто-то другой, пишет ему слова пьесы, и дёргает за ниточки. Но кто?

Барух нарисовал Молотова, посмотрел, задумчиво постукивая карандашом по столу и перечеркнул. Молотов мог провести решение через десяток переговоров, измучить противника формулировками и добиться подписи там, где другой давно бы сдался. Но на такой замысел не способен.

Следующим получился Берия и этот заставил Баруха задержаться дольше. Умный, опасный, умеющий строить сети, собирать информацию и превращать государственный аппарат в работающий механизм. Однако и он не подходил. В происходящем чувствовался размах, выходящий далеко за пределы безопасности, разведки или промышленности. Требовался Творец, а Берия был великолепным, но всё же исполнителем.

Барух быстро прошёлся карандашом по остальным. Микоян, Каганович, Вознесенский, Жуков, Василевский… Одни могли провести отдельную часть работы, другие командовать армиями, третьи управлять промышленностью. Но никто не мог, даже теоретически, встать над всей картиной.

Оставался человек, фамилию которого Барух до последнего не хотел писать, словно рука противилась этому движению.

Сталин. Проклятый горец, с каким-то балаганным образованием[1].

Он вывел профиль почти одним движением. Усы, тяжёлый нос, трубка и несколько секунд просто смотрел на рисунок. Да. Этот мог.

Не потому, что являлся каким-то всевидящим гением. Именно такое объяснение Барух терпеть не мог. Сталин много раз ошибался, отступал, попадал в ловушки, расплачивался за собственные решения огромной ценой.

Но он умел учился и причём, судя по всему, гораздо быстрее, чем многие хотели признавать.

Запад слишком долго смотрел на Советский Союз как на грубо слепленный политический голем способный задавить массой, построить завод под угрозой расстрелов, провести мобилизацию, но не вести сложную игру. Сталина считали мастером внутренней борьбы, а не человеком, способным работать с Европой, капиталами, сырьём и чужими интересами.

Но похоже, именно здесь они все ошибались сильнее всего. Барух постучал карандашом по столу отбивая сложный ритм.

Тогда появление Штурмина сразу становился понятнее. Не самостоятельный феномен и не мальчишка, внезапно получивший право творить всё что угодно. Просто наверху сразу нашли заметного актёра, и дали ему возможности, которых не дали бы обычному генералу, выдвигая его на авансцену в свет прожекторов.

И странные полномочия сразу переставали быть странными и даже покушения на него теперь выглядели иначе. Били же по человеку, а механизм, скрытый в тени, продолжал работать.

Сталин разумеется смотрел на войну значительно шире фронта. После войн остаются не только новые границы. Заново распределяются рынки, транзитные маршруты, сырьё, технологии и соответственно – политическое влияние. Кто первым это понял, тот начинал послевоенную борьбу ещё до начала боевых действий.

В таком расчёте Штурмин был дорогим, но всё-таки инструментом. Барух поморщился.

Виноватых за провалы, конечно, найдут, а может назначат. Кто-то заплатит за пропавшее золото, кто-то за потерянные сделки, кто-то лишится места за недооценку русских. Несколько карьер закончатся, несколько состояний уменьшатся.

Но это ничего не вернёт и не изменит. Европа уже перекроена, Япония выдернута из пасти американских хищников, а следом русская промышленность получала технологии двух передовых стран, деньги, оборудование и специалистов в таком количестве, что позволяло им сделать качественный технологический рывок быстрее всех стран.

В дверь постучали.

– Что?

Секретарь вошёл и положил перед ним короткую записку.

– Господин Вернье просил передать весьма срочно. Это по Японии.

Барух прочитал несколько строк.

Советские части в Японии быстро и бескровно брали под контроль весьма непростую страну. После нескольких перестрелок даже местная преступная среда, отличавшаяся жёсткостью, заметно притихла. А в конце справки снова упоминалась знакомая фамилия. Штурмин.

Барух сложил лист и отпустил секретаря.

Когда дверь закрылась, он вернулся к карикатуре Сталина.

– Значит, всё-таки ты.

Теперь отдельные события складывались достаточно хорошо. Золото, Европа, Япония, промышленность, Штурмин. Возможно, часть связей он ещё придумывал сам, но прежняя версия – что русским просто несколько раз подряд повезло – выглядела уже слишком слабой.

Барух отложил карандаш, и встав подошёл к окну. Если он прав, старые расчёты придётся пересматривать целиком, и начинать нужно не со Штурмина.

К ночи Кремль почти стих. В коридорах почти беззвучно ходили дежурные, где-то приглушённо звонили телефоны, за закрытыми дверями работали со сводками и шифровками, поступающими в круглосуточном режиме, но основная суета закончилась до утра. На столе у Сталина лежали карты Европы и Дальнего Востока, донесения из Японии, справки по германской промышленности и тонкая папка с предложениями по новому административному устройству западных республик. Он раскурил трубку, откинулся в кресле и некоторое время просто смотрел на бумаги.

За последний год слишком многое изменилось.

Раньше, едва ли не каждое крупное решение приходилось сопровождать объяснениями, почему Советский Союз имеет право поступить именно так и почему это не угрожает интересам союзников. Теперь вопрос ставили проще. Не свокойствие союзников, а точнее попутчиков, а что получит страна – заводы, порты, сырьё, железные дороги, более удобные границы, несколько лишних лет безопасности.

Штурмин когда-то сказал совсем уж по-солдатски:

– Государство не обязано быть хорошим. Оно обязано исполнять свои функции.

Тогда Сталин только усмехнулся, но сейчас эта фраза вспоминалась всё чаще.

Он посмотрел на карту Европы, лежавшую перед ним. Германия досталась Союзу почти целой, с заводами, шахтами, энергетикой и транспортом, и теперь вся эта огромная промышленная структура перешла под советский контроль. Урезанная Польша конечно была крайне недовольна, но подарок в виде Западной Украины, сильно смягчал утрату Балтийского побережья. Теперь у поляков было кого вешать, и эта игра могла отвлечь их лет на десять.

Решения по прибалтийским республикам, ещё недавно способные вызвать международный скандал, претворялись в жизнь, не взирая на истошные визги в министерствах иностранных дел по всей Европе. Даже Япония, которую американцы заранее записали в число своих военных трофеев, успела юркнуть под Советский зонтик, чем Вашингтон успел что-либо предпринять.

Хорошо, что он тогда не поехал в Тегеран, да и в Ялту потом тоже.

Красивые соглашения пришлось бы выполнять. Заранее делить Германию, обещать зоны оккупации, договариваться о Польше, Балканах, Японии – причём в тот момент, когда никто ещё не знал, где через год будут стоять армии. А теперь спорить приходилось уже о свершившемся. Советские войска находились там, куда дошли, и вся дипломатия начиналась именно с этого.

Англичане могли сколько угодно говорить о вероломстве, американцы – о нарушении духа союзничества, но ни одного подписанного или хотя бы оговорённого обязательства Москва не нарушила.

И вдруг оказалось, что так не просто проще, но и гораздо эффективнее. Москве и раньше позволяли делать только то, что шло на пользу США и её союзникам, а когда действия русских стали независимыми, то вдруг выяснилось, что надавить на них почти нечем. Разве что через Морганов и Ротшильдов, но те уже так обставили свои дела младшими партнёрами, что это уже затрагивало такую финансово-политическую массу, что воевать с ней мог только психопат. А на все претензии от Совета и его хозяев, американцы просто разводили руки. Хотите войны – воюйте с Ротшильдами и Морганами, а не с нами.

С внутренними противниками получилось ещё проще. После нескольких арестов и провалов люди, проходившие по материалам Берии и Меркулова, притихли. Какие-то связи оборвались, встречи прекратились, часть фигур вообще затихла, видимо, решив переждать.

И Сталин был не против.

Широкая чистка сейчас только помешала бы. Пока эти люди старались не привлекать внимания, можно было спокойно и неторопливо менять кадры и проталкивать решения, которые ещё недавно вязли бы в жалобах, интригах и «тревожных» звонках наверх.

Он открыл тонкую папку и развернул приложенную карту Украины. Вот здесь Штурмин полез уже по-настоящему глубоко.

От прежней республики предлагалось оставить лишь несколько центральных областей, а Юг, Причерноморье, основные промышленные районы, порты и важнейшие железнодорожные узлы передавались в другие административные образования. Республика сохраняла часть населения, так любимую ей селюковскую культуру, исковерканный русский язык и управление, больше похожее на ситуативное реагирование сельского старосты, но лишалась почти всего, что при иных обстоятельствах могло превратить внутреннюю границу Союза в границу готового государства.

Штурмин объяснил замысел без всякой ненависти к украинцам.

– Не надо запрещать им язык и не надо никому доказывать, что он хуже русского. Просто не следует оставлять селюкам готовую страну со столицей, углём, металлом, портами, промышленностью и сорока миллионами населения. Рано или поздно найдётся человек, который спросит, зачем при всём этом нужна Москва.

Сталин тогда долго смотрел на карту, а потом спросил:

– Ты понимаешь, сколько людей будут ненавидеть тебя лично, если узнают, кто это предложил?

Штурмин пожал плечами.

– Понимаю, товарищ Сталин. Но если на одной чаше весов будет страна, свою жизнь я на другую положу спокойно.

Бравады Сталин в этих словах не услышал. Молодой генерал сказал это так, словно речь шла о совершенно очевидной вещи, и сразу вернулся к карте.

Пожалуй, именно этим он и отличался от многих людей, уже привыкших к большим кабинетам, громким званиям и собственному положению. Несмотря на награды и звание, Штурмин рассчитывал на особое отношение, как и на то, что генеральские погоны станут для него лифтом в личный коммунизм. Зато он умел смотреть далеко вперёд и совершенно иначе оценивал риск. Иногда казалось, что слишком иначе.

На столе лежала свежая справка Василевского из Японии. Штурмин вошёл в работу быстро, отношения с японским командованием складывались нормально, серьёзных конфликтов не возникало. Отдельной строкой упоминалась драка в Иокогаме, где генерал лично ввязался в историю с китайской преступной группой. Сталин дошёл до числа убитых, хмыкнул и отложил бумагу. Раз Василевский ограничился несколькими строками, значит, вопрос уже закрыт.

Другое тревожило больше. За год Штурмин успел нажить столько врагов, сколько иной член Политбюро не набирал за десятилетия. Немцы пытались его захватить, за границей очень многие связывали его фамилию со своими потерями, и лишь националисты к счастью вообще не представляли, какое участие он принимает в обсуждении будущих границ. Но если хотя бы половина его предложений будет осуществлена, одной обычной охраной уже не обойтись.

Сталин снова взглянул на карту Европы.

Советский Союз очень долго считали необходимым, но неудобным союзником, которого можно посадить где-нибудь сбоку от стола и выслушать, если за его требованиями стоят несколько миллионов солдат. Теперь выяснилось, что приглашение ему вообще не требуется. Достаточно прийти занять нужное место, и положить перед собой пару пистолетов.

Как опять-таки сказал товарищ Алексей, «Секрет успехов в переговорах – в готовности спустить курок»[2].

Трубка погасла. Сталин вытряхнул табак в пепельницу и собрал лежавшие перед ним бумаги. Победа над Германией высвобождала силы, но работы становилось только больше. Европу предстояло переформировать заново, Японию удерживать от перехода под американский контроль, промышленность возвращать к мирному производству, осторожно сокращать армию, атомный проект гнать вперёд без оглядки на расходы. Да и с внутренними границами тоже следовало закончить прежде, чем противники поймут, что именно Москва собирается сделать.

И для всего этого нужны были люди, способные думать не следующим заседанием, видеть контуры будущего. Так что, если Штурмин выживет, работы ему хватит надолго.

Продолжение следует.

Казань 2026 г.

[1] Сталин почти закончил провинциальную духовную семинарию, и это конечно не балаганное но конечно не фундаментальное образование.

[2] По слухам сказано Альфонсом Капоне (Аль Капоне)