Текст книги "Без страха и упрёка 5 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

С Востока на Европу катится кровавая большевистская лавина. За передовыми частями Красной армии идут комиссары, террор и уничтожение всего того, что веками составляло европейскую цивилизацию. Сегодня уже недостаточно спрашивать, где проходит фронт. Фронт проходит через каждый немецкий дом, через каждую фабрику, каждую деревню и каждую семью.

Враг рассчитывает, что германский народ устанет, испугается превосходящих масс и сложит оружие. Он ошибается. Теперь, когда судьба Европы решается окончательно, Германия отвечает тотальной войной. Каждый мужчина станет солдатом, каждая женщина будет трудиться для победы, каждый город превратится в крепость. Пусть красные орды знают – им придётся заплатить кровью за каждый шаг по немецкой земле.

Германский народ скорее погибнет как один, чем позволит большевистской заразе пройти через Германию в сердце Европы.

Из передовой статьи «Völkischer Beobachter». Берлин, 21 марта 1944 года.

К третьему дню у Штурмина образовалась ещё одна проблема, что никак не укладывалась в его логику войны. Немецких частей в ближнем тылу фронта по донесениям почти не осталось, крупные группы окруженцев считались уничтоженными или рассеянными, однако грузовики продолжали гореть, солдат и офицеров находили мёртвыми, на дорогах исчезали одиночные машины, а польские вооружённые отряды, ещё вчера изображавшие союзников в борьбе с немцами, вдруг начали слишком внимательно интересоваться складами, комендатурами и маршрутами советских колонн.

В штабе фронта Алексей попросил пригласить к нему начальника разведки и руководителя фронтового управления СМЕРШ. Оба пришли быстро, оба были опытными, неглупыми людьми и оба по выражению лица молодого генерала сразу поняли, что разговор будет коротким и неприятным.

На столе перед Штурминым лежала карта с десятком жирных карандашных крестов. Он не стал устраивать вступления, а ткнул пальцем в первый.

– Здесь вчера сожгли четыре машины. Здесь ночью сняли регулировочный пост. Здесь пропала санитарка. Тут нашли двух наших связистов, а вот здесь польские самостийники разоружили троих тыловиков, забрали машину и потом заявили, что ничего не знают. При этом разведка пишет, что организованных немецких групп в полосе фронта почти нет, а СМЕРШ докладывает, что обстановка в тылу контролируется. Я, может, чего не понимаю, но тогда кто, блядь, всё это делает?

Начальник разведки начал объяснять, что немецкие окруженцы действуют мелкими группами, избегая боевого соприкосновения, а часть нападений действительно может приходиться на польские формирования, которые пока трудно отделить от обычных местных вооружённых групп. Штурмин выслушал его до конца, затем перевёл взгляд на смершевца, и тот уже без попыток сгладить углы признал, что после быстрого продвижения фронта тыловые органы просто не успевают закрывать территорию. Комендатуры растянуты, людей не хватает, а польские отряды пользуются тем, что вчера ещё стреляли в немцев и потому чувствуют себя почти неприкосновенными.

Алексей медленно кивнул, словно услышал именно то, чего ожидал.

– Значит, вы оба всё знаете. Это хорошо. Плохо другое, что, зная всё это, вы продолжаете докладывать, что ситуация контролируется. Если по дороге нельзя пустить одиночную машину без риска получить труп водителя в канаве, она не контролируется. Если немецкая группа может три ночи ходить между нашими колоннами, и никто её не видит, она не рассеяна. А если какой-то местный придурок решил, что советского солдата можно разоружить и после этого ещё торговаться, значит, ему пока никто нормально не объяснил, кто здесь закончил войну, а кто поедет убирать снег в Арктике, если успеет вовремя сдаться.

Он не повышал голоса, и от этого обоим становилось только хуже. Генерал, носивший потёртый ППСМ на плече так, словно егерь носит свою двустволку, уже оброс таким количеством слухов и баек, что к его словам стоило прислушаться хотя бы из чувства самосохранения.

Штурмин придвинул карту ближе и совершенно спокойно перечислил, что хочет получить к вечеру, и в каких узлах.

– Все комендантские роты поднять по тревоге, разведывательные подразделения, не занятые непосредственной работой по противнику, бросить на прочёсывание, армейскому резерву выделить мобильные группы на машинах и бронетранспортёрах, а дороги разбить на участки с конкретными ответственными, и обеспечить патрулирование, причём группами способными вступить в бой. И делайте что хотите, хоть выворачивайте местных наизнанку, – уточнил Алексей, заметив, как оба уже мысленно считают необходимые силы. – Мне, и кстати вам, в первую очередь нужны спокойные дороги, мосты, станции и лесные полосы возле них. Немцев вообще жалеть не нужно. Кто хотел сдаться, те давно сдались. С поляками ещё проще. Если это местные органы власти – то оружие зарегистрировали, и пусть сидят в своей деревне безвылазно. Вылезли наружу с оружием – дальше они уже не союзники, а вооружённая банда, подлежащая уничтожению на месте. И не надо неделю переписываться с ними через политотдел.

Через двое суток количество нападений упало почти вчетверо, а ещё через сутки на основных маршрутах они практически прекратились. Часть немецких групп уничтожили, несколько сдались сами, поняв, что за них взялись по-настоящему, а польские командиры неожиданно обнаружили в себе большое уважение к пропускам, комендатурам и письменным распоряжениям советского командования, особенно после того как пару групп Армии Крайовой[1], спокойно и показательно расстреляли, свалив тела на обочину.

На пятый день Штурмин, завершил инспекцию и вылетел в Москву.

В Генеральный штаб он приехал прямо с аэродрома, не заезжая домой. Полевую форму успел только отряхнуть, сапоги всё равно оставались в серой польской грязи, а под глазами лежали тёмные круги после нескольких суток сна кусками по три-четыре часа. Жуков и Василевский встретили его в том же кабинете, откуда пять дней назад отправляли на фронт, только теперь на столе вместо толстой пачки противоречащих друг другу сводок лежала одна карта.

Алексей развернул её и без предисловий положил рядом три листа.

– Проблема не одна. Их четыре, и они друг друга усиливают. Первое – учёт врёт, хотя почти никто специально не играет цифрами, но враньё накладывается на враньё и всё это растёт как снежный ком. Второе – передовые части идут быстрее, чем за ними успевает снабжение и обеспечение ну а третье – дороги управляются по административным границам армий и фронтов, хотя это ломает всю транспортную связность. Четвёртое – территория считается занятой в тот момент, когда через неё прошли передовые группы, хотя реально земля там ещё несколько суток остаётся ничейной, и в этот момент, там ни наших солдат, ни комендатуры ни СМЕРШа.

Жуков сразу потянул к себе первый лист, а Василевский остался смотреть на карту. Алексей показал несколько узлов, где за пять дней поменяли схему движения, и сообщил уже конкретные цифры, как после разделения встречных потоков пропускная способность двух мостов выросла больше чем вдвое, время доставки горючего до передовых корпусов сократилось почти на сутки, а после сведения тягачей и ремонтных подразделений в подвижные группы, в строй, за трое суток, вернули несколько десятков танков и самоходок, которые раньше продолжали числиться «суточным ремонтом», неделями стоя вдоль дорог.

Жуков дочитал страницу и нехорошо прищурился.

– То есть мне пять дней докладывали про сто семьдесят танков, когда реально воевать могли сто двадцать?

Штурмин покачал головой и спокойно поправил маршала.

– Вам докладывали про сто семьдесят машин, которые теоретически могли стать боеготовыми в установленный нормативом срок. Только норматив предполагает, что у ремонтника есть ремкомплект, тягач, механик и время. А у него иногда нет ничего из четырёх. Поэтому я бы вообще запретил использовать слово «боеготовый» применительно к машине, которая сейчас не может своим ходом выйти на марш.

Василевский усмехнулся и отметил карандашом предложение, а Жуков уже перелистывал второй лист, где были собраны дорожные узлы.

– А тут ты что устроил? У соседней армии дорогу отобрал?

– Для начала на сутки, – уточнил Алексей, устраиваясь удобнее. – Потом они сами оставили схему. По старой системе две колонны стояли друг напротив друга по три-четыре часа, потому что пустые машины шли на восток по тому же мосту, по которому бензин ехал на запад и как только появлялись санитарки или машины с боеприпасами имеющие высший приоритет, всё ломалось нахрен.

Жуков поднял глаза.

– Командарм звонил. Очень хотел узнать, кто ты такой и какого хера распоряжаешься его дорогами.

– А он не хочет рассказать, как у него бензовозы и ремлетучки на дорогах пропадают и каждое утро по обочинам сгоревшие машины и тела наших солдат и офицеров? Или может про то, как он забрал из рембатов тягачи, для того чтобы поскорее подтянуть артиллерию на позиции да так и не вернул? Ну или может как оставил медсанбаты в глубоком тылу и у него раненые проводят в дороге по пять – шесть часов, вместо нормативного часа?

– Расскажет в своё время. Но после этого я захотел узнать у него почему он сам до этого не додумался.

На этот раз Алексей едва заметно улыбнулся, но сразу снова посерьёзнел.

– Потому что для него это была его территория и его дорога. Для соседа – соседняя. А для меня просто две дороги на одной карте. В этом вся проблема. Каждый нормально управляет своим куском, а система в целом начинает задыхаться.

Последним он положил на стол короткий отчёт по тыловой безопасности и объяснил, что немецких окруженцев оказалось в разы больше, чем значилось в разведывательных сводках, просто они стали вести себя как настоящие партизаны. Десять человек со взрывчаткой и стрелковым оружием легко исчезали среди лесов и болот, и могли за ночь причинить больше вреда, чем рота на переднем крае. А с польскими вооружёнными группами ситуация оказалась ещё более скотской. Часть честно воевала против немцев и вроде бы была готова соблюдать порядок, а часть считают приход Красной Армии удобным моментом для установления собственной власти.

– Я там немного навёл шороху, – спокойно закончил Штурмин, и Жуков, уже хорошо знавший, что за этой формулировкой обычно скрывается что-нибудь чрезвычайно энергичное, отложил бумаги и потребовал подробностей.

Услышав про поднятые комендантские роты, разведчиков, армейский резерв и разрешение рассматривать вооружённое нападение на советские коммуникации без политической окраски, маршал некоторое время молчал.

– Ты за пять дней умудрился поссориться с двумя начальниками тыла, командармом и половиной польских командиров в полосе фронта.

Алексей пожал плечами.

– Зато бензин доехал, и наших на дорогах убивать перестали. А мне, товарищ маршал, жизнь одного нашего солдата ценнее чем тысячи жизней поляков. Особенно учитывая, что они творили с нашими военнопленными по концлагерям после Варшавской операции[2].

Василевский хмуро кивнул, так как знал эту историю не по учебникам, а Жуков только скрипнул желваками и снова взял доклад.

А через несколько часов маршалы уже сидели у Сталина, докладывая результаты проверки.

Иосиф Виссарионович прочитал итоговую записку медленно, дважды возвращаясь к таблице реальной и отчётной боеготовности, после чего положил бумаги на стол и посмотрел на обоих маршалов.

– Значит, не немцы нас тормозят.

Василевский объяснил, что именно так и выглядит проблема. Наступление упёрлось не в немецкую оборону, а в пределы собственной организации. Армия научилась проходить за сутки расстояния, на которые прежняя система тыла просто не рассчитывалась, и теперь требовалось менять не отдельные распоряжения, а сам принцип управления коммуникациями, ремонтом и учётом. Ну и сбавлять темпы продвижения.

Жуков сказал, что ждать окончания инспекции не собирается. То, что Штурмин успел проверить на месте и что уже дало результат, можно было распространять на остальные наступающие фронты сразу.

Сталин перелистнул несколько страниц, остановился на приписке о фактической боеготовности частей и усмехнулся.

– Ну что, молодого генерала власть ещё не испортила?

– Пока действует наоборот, – ответил Жуков. – Дали ему полномочия представителя ГКО, а он первым делом полез к сержантам считать грузовики и выяснять, сколько часов они стоят перед мостом. Потом вообще переподчинил себе одну из армейских дорог, никого особенно не спрашивая.

– И что?

– Пропускная способность почти вдвое выросла.

Сталин ещё раз посмотрел на карту.

– Значит, правильно не спрашивал.

Он закрыл папку и подвинул её к Василевскому.

– Вводите. Особенно порядок с учётом. Если танк будет исправен завтра, пусть завтра его и считают исправным. Командующий должен знать, чем располагает сегодня. И пусть пишут правду, даже плохую. Плохое положение можно исправить. А если наверх идёт хорошее враньё, сначала приходится искать, кто соврал, и только потом разбираться с положением.

Жуков поднялся первым, но уже возле двери Сталин остановил обоих и, постучав пальцем по папке Штурмина, добавил.

– А генерала пока не трогайте. Пусть занимается своим управлением. Но если ещё где-нибудь начнёт лезть непонятная грязь, сначала покажите ему. У него, похоже, талант находить место, где система сама себя высекла.

Домой Штурмин попал только во второй половине дня. После Генерального штаба его ещё час мотали по управлению, затем собственные подчинённые, вывалили накопившие за время отсутствия вопросы, потом пришлось вернуться к Василевскому из-за какой-то бумаги, которую вполне мог подписать кто-нибудь другой, но почему-то требовался именно генерал Штурмин. Поэтому к подъезду на Новинском Алексей приехал уже в том состоянии, когда организм требовал горячей воды, еды и нескольких часов, в течение которых никто не будет лепить адову смесь из вранья, глупых оправданий и попыток скрыть свою некомпетентность.

Охрана во дворе, получившая могучий маршальский пистон лично от Берии, бдила как в последний раз, дежурный милиционер у подъезда вытянулся и козырнул, второй сотрудник сидел в машине в трёх метрах от подъезда, никаких новых лиц Алексей не заметил, а потому спокойно поднялся наверх, открыл квартиру своим ключом, и сразу наткнулся взглядом на стоявшие возле стены женские ботики явно большего размера чем носила Вера, аккуратные, крепкие, без высокого каблука, рядом висело простое драповое пальто чёрного цвета, которого у Веры точно никогда не было, а из кухни доносился стук ножа, пахло жареным мясом, луком и свежим хлебом, причём готовил там явно человек, собиравшийся не перекусить на скорую руку, а нормально накормить нескольких взрослых людей, негромко напевая «Ветер перемен».

Алексей тихо закрыл дверь, поставил чемоданчик на пол и расстегнул кобуру и почти сразу из кухни появилась незнакомая женщина лет тридцати, невысокая, крепкая, с собранными на затылке тёмными волосами и закатанными до локтей рукавами светлой блузки. Поверх юбки на ней был передник, в руке она держала кухонное полотенце, а при виде грязного, небритого генерала вместо испуга на лице появилось явное неодобрение.

– Господи, Вера Николаевна не преувеличивала, – женщина быстро оглядела его от сапог до воротника шинели и, не дав Алексею даже поздороваться, показала полотенцем на пол. – Сапоги снимайте здесь, шинель давайте сразу мне, а остальное снимайте в прачечной. Там всё оставьте прямо на полу. Потом залезайте в ванну, халат я вам принесу. А пока моетесь, я закончу готовить обед.

Штурмин не двинулся, а изменил положение головы так, что женщина тоже замерла, внимательно посмотрела на его лицо и, видимо, только теперь сообразила, что хозяину квартиры никто ничего не объяснил, и он уже готов к стрельбе на поражение.

– Простите товарищ генерал. Я Мария Петровна Лебедева. Домработница Веры Николаевны.

Алексей словно вгляделся во сто-то внутри женщины от чего она почувствовала себя крайне неуютно.

– Вера завела домработницу за пять дней и решила сделать мне сюрприз?

Мария Петровна вздохнула так тяжело, словно именно этого вопроса и опасалась. Полотенце перекочевало в левую руку, правая нырнула в глубокий карман передника, откуда появилась небольшая красная книжечка.

Штурмин открыл удостоверение, посмотрел на фотографию, фамилию и строку ведомственной принадлежности, после чего поднял глаза.

Женщина уже без всякой домашней приветливости пожала плечами, словно дистанцируясь от начальственных игр.

– Приказ товарища Берии.

Вера приехала поздно вечером. Машина, возившая её весь день, высадила женщину у подъезда и ушла в гараж, а уже в прихожей по висящей в шкафу вычищенной шинели и поставленным возле стены сапогам она поняла, что Алексей вернулся. Мария Петровна, судя по безукоризненному состоянию одежды, успела не только накормить хозяина квартиры, но и привести его в порядок настолько, насколько вообще можно было привести в порядок человека, только что вернувшегося с фронта. Вера улыбнулась своим мыслям, бесшумно разделась и не стала сразу заглядывать в спальню. День в НКИДе растянулся почти до ночи и волосы пахли табачным дымом чужих кабинетов, кожа слегка саднила, поэтому сначала она приняла душ, долго постояла под горячей водой, вымыла волосы и только после этого, завернувшись в халат, прошла по тихой квартире. В спальне горел лишь слабый свет от ночника. Алексей спал на своей половине кровати, раскинувшись свободно и совершенно по-домашнему, но едва заметной готовностью мгновенно проснуться, которая сохранялась у него в любом месте. Вера осторожно сбросила халат, приподняла одеяло и словно змейка втекла под него, устраиваясь рядом и прижимаясь всем телом к тёплой спине. От мужа пахло мылом, чистым бельём и тем особенным, совершенно неразложимым на составляющие запахом, давно узнаваемым раньше духов, табака или оружейного масла, и через несколько секунд накопившееся за день напряжение начало уходить просто оттого, что этот человек снова был рядом.

Когда-то всё начиналось так странно и криво, что теперь самой становилось смешно вспоминать собственные мысли. Её вызвали, положили перед ней довольно тонкую папку и объяснили задачу, которая сперва показалась каким-то особенно изощрённым вывертом начальственного сознания. Капитан Алексей Штурмин, Герой Советского Союза, разведчик, возле которого слишком часто начали появляться странные технические новинки, заинтересовал немцев и неизбежно должен был заинтересовать союзников. Человека требовалось прикрыть настолько плотно, чтобы при этом он не чувствовал возле себя постоянного сотрудника НКВД, а потому кому-то наверху пришла в голову простая и, надо признать, вполне здравая идея – посадить рядом не угрюмого бойца с лицом патологоанатома, а молодую красивую женщину, знающую языки, прошедшую спецобучение и способную при необходимости не только заметить опасность, но и отразить атаку. Вере тогда особенно не понравилось, что её внешность совершенно спокойно перечислили среди служебных достоинств наряду со знанием немецкого, боевой и оперативной подготовкой, однако возмущаться было бессмысленно. Приказ оставался приказом, тем более от неё не требовали ни вербовки Штурмина, ни вытягивания каких-то секретов. Формально речь шла прежде всего о скрытой охране, наблюдении за окружением и своевременном выявлении людей, которые попробуют его купить, похитить или убить. Позже выяснилось, что руководство угадало практически во всём, кроме одного. Никто не предусмотрел, что сама Вера довольно быстро перестанет воспринимать человека рядом исключительно как интересанта.

Знакомство через Целиковскую было организовано несколько неряшливо и при этом так явно нарочито, что Вера прекрасно видела грубые швы операции ещё до того, как пожала Штурмину руку. Она заранее представляла несколько вероятных вариантов поведения объекта и внутренне готовилась подстроиться под любой. Самовлюблённого молодого Героя можно было восхищённо слушать, застенчивого осторожно разговорить, бабника не пришлось бы даже особенно направлять. Вместо этого ей достался человек, который практически с первого вечера начал ломать все приготовленные схемы, причём сам будто ничего особенного не делал. Алексей не хвастался наградами, не пытался произвести впечатление, не задавал лишних вопросов и внимательно слушал ответы, однако его взгляд слишком часто задерживался именно на тех мелочах, которые обычный мужчина возле красивой девушки вообще не замечает. Мозоль на пальце, набитые костяшки рук, моторика тела, реакция на внезапный шум, и всё это он складывал в голове почти машинально, показывая класс именно в агентурной разведке. Вера довольно быстро поняла, что легенду переводчицы Совинформбюро он если и не вскрыл полностью, то как минимум поставил возле неё большой вопросительный знак. Самым обидным оказалось другое, что Штурмин никак этим знанием не воспользовался. Не ловил её на мелких несоответствиях, не устраивал проверок, не изображал покорителя женских сердец и вообще вёл себя так, словно решил, что раз женщина хочет считаться переводчицей, значит, невежливо мешать ей работать.

Первые недели именно это раздражало больше всего. Вера привыкла быть хорошей в своём деле, недаром Мама Зоя гоняла её до полного изнеможения и потом ставила другим в пример, а здесь какой-то капитан сначала почти сразу вычислил всё, что замечать не полагалось, а потом спокойно позволил ей остаться рядом. Однако раздражение постепенно менялось, потому что каждый новый день открывал в Алексее что-то, чего не было ни в одной справке. Он оказался совершенно равнодушен к собственным звёздам и при этом болезненно внимателен к результату и мог часами разбираться с инженерами в чертежах, которые они понимали намного лучше него, но порой задавал вопрос, после которого специалисты надолго замирали, вглядываясь в документы. В обычной жизни Штурмин был лёгким, смешливым, иногда откровенно хулиганистым, не строил из себя хозяина и спокойно принимал женскую самостоятельность, зато в момент опасности внутри него будто щёлкал переключатель. Голос становился тише, движения экономнее, а решения – такими, от которых потом даже опытные люди несколько минут осмысливали, что именно сейчас произошло. Он не любил жестокость и никогда не наслаждался ею, но, если задача требовала сделать страшную вещь, моральных судорог перед самим действием у него не возникало. Именно это, пожалуй, Вера поняла раньше большинства окружающих, что Алексей был вовсе не мягким человеком, хотя умел быть удивительно добрым. Просто его доброта не мешала однажды спокойно приказать убить тех, кто собирался убить его людей.

Служебная необходимость окончательно сдохла на даче у Александровых и Вера хорошо помнила тот вечер, голос Алексея и собственное совершенно непрофессиональное раздражение от того, что приходится хотя бы краем сознания продолжать думать о задании. Никто не приказывал ей любоваться его руками, замечать, насколько естественно он держится в компании людей, совершенно далёких от армии, или вдруг ловить себя на ясной, горячей и совершенно взрослой мысли, что этого мужчину она хотела бы увидеть рядом утром без малейшего приказа начальства, и совершенно неожиданно, на попытке представить какими будут их совместные дети. Та мысль тогда даже не испугала – скорее просто разнесла в клочья всю историю про долг и приказ. Позднее, когда они начали жить вместе, всё закрутилось словно в урагане. Вера узнала, как он хмурится утром, когда не выспался, как любит хороший чай и кофе, как может совершенно неприлично долго выбирать подарок человеку, которого ценит, и насколько плохо умеет расслабляться, если знает, что где-то существует нерешённая задача. Она увидела не человека из папки НКВД, не Героя и не того странного специалиста, возле которого возникали новые бомбы, радиостанции и заводы, а мужчину, возвращения которого начала ждать задолго до того, как призналась себе в этом.

Потом случилась стрельба во дворе, кровь, боль и несколько минут, за которые исчезло всё лишнее. В такой момент человек уже ничего не играет, и Вера увидела настоящего Алексея ровно так же, как он увидел настоящую её. Он вошёл в бой чётко и уверенно словно нож в тело, не замечая пуль, протыкавших его и не стал относиться к ней как к слабому существу, которое надо оттащить подальше, но вместе с тем, после боя первым делом заставил врачей заниматься Верой, хотя тоже получил пару пуль. Для неё именно тогда истаяла последняя внутренняя преграда. Всё, что было после – поездка к Маме Зое, собственное почти девчоночье признание, что она хочет замуж, хочет детей и уже не представляет себе другой жизни, предложение Алексея и свадьба, – стало лишь нормальным продолжением того, что окончательно произошло раньше.

Теперь, лёжа рядом с мужем, Вера иногда пыталась вспомнить точный момент, когда служебное «Штурмин» превратилось сначала в «Алексей», потом в «Лёша», а затем вообще перестало нуждаться в имени. Такой точки не существовало. Всё менялось понемногу, почти незаметно. Сначала ей стало важно, вернётся ли он вовремя, потом захотелось готовить ужин именно к его приходу, затем обнаружилось, что пустая квартира без него кажется слишком большой, а когда Алексей уезжал надолго, работа внезапно начинала радовать своей способностью съедать часы без него. Даже страх за него изменился. В начале Вера боялась провалить охрану ценного специалиста, позднее боялась потерять любимого человека, а теперь к этому добавилось почти животное нежелание отдавать кому бы то ни было мужа, с которым она уже успела мысленно прожить десятилетия вперёд, нарожать детей, состариться и однажды начать ворчать на внуков за слишком громкий топот по квартире.

Алексей что-то почувствовал даже во сне, повернулся к ней и совершенно бессознательно обнял поперёк талии, подтягивая ближе. Вера осторожно устроила голову у него на груди, слушая спокойное биение сердца, и подумала, что, если кому-нибудь когда-нибудь придёт в голову попробовать, товарищу Берии понадобится сначала очень убедительно объяснить Вере Николаевне Штурминой, какого именно хрена он решил распоряжаться её семьёй.

[1] Армия Крайова – подразделения польского правительства в изгнании финансируемые британцами, и всячески противившиеся советским войскам.

[2] Например, устраивали учения привязав пленного солдата или офицера к столбу, и учили рубить шашкой на скаку. Боевым оружием. По живому человеку. Поляки.