Текст книги "Без страха и упрёка 5 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

СЕКРЕТНО.

Только для адресата.

Рейхсфюреру СС

Генриху Гиммлеру

Контакты с английскими и американскими представителями через Швейцарию и Швецию пока не позволили перейти к обсуждению условий отдельного мира.

Ни Лондон, ни Вашингтон переговоры прямо не отвергают. Вместе с тем наши собеседники не могут предложить практического решения. Продвижение русских идёт значительно быстрее, чем ожидалось на Западе, а средств заставить Москву остановить наступление у англичан и американцев сейчас нет.

Дополнительные трудности создают разногласия между самими союзниками. Американцы требуют скорейшей высадки во Франции. Англичане продолжают настаивать на действиях через Италию, Адриатику и Балканы. Единого плана операций на континенте пока не принято.

Не определён и порядок послевоенного устройства Европы. Между Лондоном и Вашингтоном нет окончательных соглашений по Германии, Польше, Балканам и границам советского продвижения. По этой причине западные представители не располагают политическими условиями, на основании которых можно предложить Германии соглашение и одновременно потребовать от Москвы прекратить наступление.

Переговорные каналы считаю необходимым сохранить. Контакты продолжить, уделяя особое внимание разногласиям между англичанами и американцами и их опасениям в связи с дальнейшим продвижением русских армий.

Начальник VI управления РСХА

оберфюрер СС В. Шелленберг

Март 1944 года

Массовый приток в Советский Союз нового оборудования сразу породил проблему, которой ещё несколько месяцев назад просто не существовало. Станки, прессы, измерительные комплексы и целые производственные линии приходили в сопровождении американских, швейцарских и прочих специалистов, их требовалось ставить, принимать, проверять, беречь от всяких рукосуев и саботажа и, главное, использовать так, чтобы дорогое оборудование не превращалось в украшение заводского цеха. Специальное постановление ЦК и ГКО об этом говорило прямо и так же прямо расписывало перспективы и будущие адреса тех, кто не внял, а чтобы добавить всем мотивации, за процессом наблюдал вездесущий НКВД, изыскав в своих рядах инженеров и технологов.

Конечно можно досрочно выпустить ещё один курс инженерного института, увеличить набор, однако опытного главного инженера, начальника производства или конструктора с двадцатилетней практикой невозможно изготовить постановлением Совнаркома, и даже всесильный ЦК тут не помощник.

И именно тогда в аппарате НКВД вспомнили о людях, которых государство само когда-то отправило туда, куда и Макар телят не гонял.

Сначала речь шла всего о нескольких десятках специалистов, фамилии которых возникли в запросах наркоматов. Потом запросы пошли сотнями, и Берия распорядился не ограничиваться отдельными обращениями, а поднять дела осуждённых инженерно-технических работников, конструкторов, технологов, геологов и научных сотрудников начиная ещё с конца двадцатых годов. Комиссия создавалась как чисто практическая мера, так как стране требовались люди, способные принять иностранное оборудование, понять, что именно привезли американцы, встроить это в существующее производство и через год уже не зависеть от иностранного инженера возле каждого станка.

Через несколько недель чисто практическая мера – по сути кадровая заплатка, начала превращаться в нечто значительно более серьёзное.

По одним делам обвинение рассыпалось уже при первом нормальном чтении так как человек получал десять лет за техническое решение, которое позже спокойно применялось на другом заводе, за спор с начальником, за невыполненный план при отсутствии сырья или за аварию, где следователь назначал виновного раньше, чем специалисты успевали разобраться в причине. В других случаях вина действительно существовала, только между реальным проступком и сроком в двенадцать или пятнадцать лет лежала такая пропасть, что становилось непонятно, чем руководствовался человек, подписывавший приговор.

Лагерь оставался лагерем. Никто не собирался изображать его санаторием, хотя и рассказы о том, будто заключённые там обязательно умирали тысячами от одного появления конвоя, к реальности отношения не имели. Но десять лет тяжёлой жизни за сорванный производственный план или ошибку в расчёте были не наказанием, а уничтожением специалиста, на обучение которого государство до этого потратило другие десять лет.

И Берия, как системный управленец, довольно быстро создал рядом со старой комиссией вторую.

Если дело сфабриковано, существовал тот, кто его фабриковал. Если специалист получал пятнадцать лет там, где даже при доказанной вине хватило бы двух или трёх, или вообще условного срока, существовал следователь, начальник отдела, прокурор или судья, считавший такой срок нормальным. Поэтому одновременно с пересмотром дел инженеров начали поднимать личные дела сотрудников ОГПУ и НКВД, проходивших по этим расследованиям.

Работа пошла неожиданно быстро. Освобождённым специалистам возвращали документы, помогали с жильём, выплачивали компенсации, восстанавливали членство в партии, звания и прежний стаж, а затем предлагали работу там, где их знания требовались стране больше всего. Большинство от предложений не отказывалось. Человек, которого ещё месяц назад выводили утром на лагерную поверку, а теперь селили в отдельную квартиру, возвращали доброе имя и ставили главным инженером новой линии, обычно оказывался мотивирован работать значительно сильнее молодого выпускника, впервые увидевшего завод изнутри.

К концу первого месяца стало ясно, что эта мера неожиданно решила заметную часть кадровой проблемы на новых производствах.

И сразу вылезла некая закономерность, уже совсем не производственная.

Параллельно шла чистка аппарата после дела Хрущёва, Куусинена, Андропова и вскрытой сети Четвёртого интернационала. Людей, связанных с ними непосредственно, оказалось не так много, как сначала опасались, зато слишком многие из них занимали места, где один человек мог влиять на десятки и сотни судеб. Кадровые управления, следственные подразделения, отделы контроля, партийный аппарат, хозяйственные органы. И чем дальше сравнивали фамилии, тем хуже становилось настроение у людей, получавших эти сводки.

Сотрудники, особенно охотно находившие вредительство среди инженеров и научных работников, слишком часто оказывались теми же людьми, которые проходили по материалам о связях с сетью влияния Четвёртого интернационала.

Совпадением это можно было считать один раз. После нескольких десятков совпадений требовалось уже совсем другое слово, особенно для людей, проглядевших всю эту историю у себя под носом.

Берия лично два вечера подряд просидел над сводными таблицами, поднимая старые дела и заставляя приносить ему материалы, которые раньше остановились бы на уровне начальника управления. Картина ему решительно не нравилась. Получалось, что внутри системы, которую он привык считать управляемой и достаточно хорошо контролируемой, годами существовала группа людей, способная направлять репрессивный аппарат против той части общества, без которой современное государство вообще не могло развиваться.

Причём самое скверное заключалось не в том, что кто-то оказался предателем или сознательным участником чужой сети. Такие вещи случались во всех разведках и спецслужбах мира. Гораздо хуже было другое. Система контроля не увидела этого вовремя.

И Берия понимал, что это его личный косяк как главного оператора системы.

Аппарат что ему достался, возник не вчера. Свою родословную он вёл ещё от царской Охранки, имперского уголовного розыска, далее ВЧК Дзержинского, прошёл через ОГПУ, НКВД, многочисленные перестройки, чистки и смены руководства, оброс взаимными проверками, особыми отделами, собственной безопасностью и таким количеством уровней контроля, что иногда казалось, будто внутри ведомства один сотрудник существует главным образом затем, чтобы следить за другим. Лаврентий Павлович считал эту систему далеко не безошибочной, но всё-таки надёжной.

Но теперь перед ним лежали бумаги, доказывавшие, что в ней существовали дыры размером с управление, и система, предназначенная для защиты Советского строя, медленно пожирала его.

Он мог начать исправлять дело тихо. Кого-то убрать на периферию, кого-то арестовать, постепенно пересмотреть старые дела и через несколько месяцев принести Хозяину аккуратную справку, из которой следовало бы, что недостатки выявлены и устранены. Подобный путь был удобнее для ведомства и для него лично как для наркома.

Но для него это уже был вопрос профессиональный, поэтому Берия выбрал другой путь.

К Сталину он приехал с толстой папкой и заранее подготовленным списком решений, часть которых без согласия Верховного всё равно провести не мог. Заодно Лаврентий Павлович прекрасно понимал, что если уж в собственной системе найден такой провал, лучше сказать о нём самому и сразу, чем однажды услышать тот же вопрос из чужих уст.

Настроение у Сталина в тот день оказалось необычно хорошим. Последние фронтовые сводки давали для этого достаточно оснований. После наведения порядка в тылах темпы наступления снова выросли, потери снизились до цифр, ещё год назад показавшихся бы фантастикой, снабжение наконец успевало за передовыми армиями, а промышленность выдавала столько вооружения и боеприпасов, что Генеральный штаб всё реже выбирал между двумя одинаково необходимыми направлениями. Армии было чем воевать, было кому воевать и, что в сложившихся обстоятельствах становилось для Германии особенно печальным обстоятельством, ещё оставалось с кем.

Сталин выслушал доклад почти не перебивая. Только несколько раз уточнил фамилии, попросил Берия показать две сводные таблицы и особенно внимательно прочитал справку, где рядом стояли сотрудники, проходившие одновременно по старым инженерным делам и по новой разработке связей Четвёртого интернационала.

Когда Берия закончил, Сталин вздохнул, посмотрел на трубку, и решив пока не курить, некоторое время молчал. Потом поднялся, неторопливо прошёл по ковру к окну и остановился там, заложив одну руку за спину.

– Значит, ты считаешь, что проглядел это у себя?

– Считаю, товарищ Сталин, – Берия сидел прямо и не пытался смягчить формулировку. – Система внутреннего контроля должна, да просто обязана была увидеть такую концентрацию ошибок и прямого саботажа раньше. Но не увидела. Значит, либо сама была устроена плохо, либо часть людей внутри неё сознательно заваливала проверки. Думаю, найдём и то и другое.

Сталин обернулся. Судя по лицу, злости у него не было, что в каком-то смысле делало разговор даже труднее.

– Хорошо, Лаврентий, что ты пришёл сам, – произнёс он, возвращаясь к столу. – Хорошо, что не стал юлить, прятать бумаги и доказывать мне, что виноват какой-нибудь начальник отдела, которого ты видел два раза в жизни. Это правильно. По-коммунистически правильно.

Берия едва заметно кивнул, но Сталин поднял ладонь, не давая принять эти слова за окончательное прощение.

– И то, что ты не контролируешь всё своё хозяйство, конечно, плохо. Только я сомневаюсь, что такое хозяйство вообще можно контролировать полностью. Если нарком начинает верить, что знает про каждого своего сотрудника всё, его самого уже пора проверять. Поэтому большой вины в том, что где-то завелась гниль, я не вижу. Вина начинается тогда, когда гниль увидели и решили закрыть сверху красивой бумагой.

Он снова сел, открыл папку и перелистнул несколько страниц.

– Здесь надо исправлять без жалости к ведомственной чести. Те, кто виноват, должны ответить, причём не потому, что сейчас нам понадобились инженеры, а потому что использовали государственную власть для своих дел. Тех, кого посадили правильно, но дали лишнее, пересмотреть. Невиновных освободить полностью.

Сталин задержал палец на одной из справок и поднял глаза на Берию.

– И извиниться.

Лаврентий Павлович чуть нахмурился, а Сталин усмехнулся, прекрасно заметив эту реакцию.

– Не бумажку прислать, где написано, что дело прекращено за отсутствием состава. Извиниться так, чтобы человек понял, что Советское государство знает, что поступило с ним несправедливо, и не собирается делать вид, будто ничего не произошло. Вернуть деньги, звание, стаж, квартиру, если отобрали. Семье помочь. Работу дать не из милости, а по его квалификации. Если десять лет отнять у человека умеем, должны уметь хотя бы признать, что были неправы. Посчитайте сколько он мог бы заработать на своём месте за время наказания, и всё отдайте.

Сталин закрыл папку ладонью и уже без улыбки посмотрел на своего давнего соратника.

– Ты понимаешь, Лаврентий?

А Николая Павловича Субботина больше всего занимал муж его старшей дочери.

Занимал не как отца, которому положено с подозрением рассматривать всякого молодого человека рядом с любимой девочкой, а совсем иначе. За долгую службу Николай Павлович привык к людям, у которых половина, а то и большая часть биографии оставалась за кадром, да и сам когда-то состоял в Особой экспедиции Генерального штаба, где считалось дурным тоном рассказывать сослуживцам, чем занимался до поступления, куда едет сейчас и почему возвращается из командировки с новым шрамом. Чужое молчание его не тревожило, если за ним стояла понятная профессия. Со Штурминым проблема заключалась именно в том, что никакой понятной профессии за его умениями не находилось.

Иногда Николай Павлович останавливался в своей комнате перед старым текинским ковром, занимавшим почти всю стену, и машинально поднимал глаза к сабле, подаренной ему на свадьбе. Широкий клинок с тёмным дамасским рисунком, старая гарда, рукоять с золотой насечкой выглядели над домашним уютом весьма грозно, но убрать оружие в шкаф Субботин так и не смог. Он очень хорошо понимал ценность таких подарков. Нормальный городской парень мог купить тестю часы, портсигар или хороший табак. Но Штурмин нашёл где-то старую казачью саблю, причём выбрал не парадную игрушку для стены, а вещь, которую когда-то действительно носили и, судя по заточке и нескольким следам на лезвии, не раз побывала в рубке.

То же самое и с песнями. Алексей не просто пел казачьи песни, которых с некоторых пор всё больше звучало по радио, а исполнял их так, как обычно поют то, что слышали с детства. Не выговаривал старательно слова, не изображал правильную удаль и не пытался добавить голосу искусственной хрипоты а просто жил в той песенной реальности а такое не придумать.

В Алексее вообще чувствовалось что-то родственное казачьей душе, хотя внешность скорее говорила против. Светлые глаза, кожа, черты лица давали скорее северный тип, но Николай Павлович слишком хорошо знал своих земляков, чтобы всерьёз заниматься измерением черепов. За несколько столетий в станицах успели смешаться русские, калмыки, татары, кавказцы, поляки и ещё бог знает кто, поэтому фенотип мог доказать примерно ничего.

Значит, оставались родители.

Но здесь Субботин довольно быстро упёрся в стену. Отец и мать Алексея были живы, с ними можно было поговорить, они воспитали сына, и никаких сомнений в этом не было. Только их собственная биография начиналась слишком поздно что порождало весьма обоснованные сомнения. В бумагах они возникали уже в глухой уральской деревне, куда приехали откуда-то с запада, причём откуда именно, никто толком сказать не мог. Старые сельсоветские записи путались в датах и обстоятельствах, одна справка противоречила другой, свидетели вспоминали лишь молодую супружескую пару с маленьким ребёнком и несколько сундуков вещей. Сами Штурмины, погостившие у сына почти две недели, когда разговор случайно касался прежней жизни, отвечали без грубости, но так неохотно, что Николай Павлович, воспитанный в среде, где чужое прошлое не выспрашивали, после второй попытки оставил их в покое.

Правда, покой оказался чисто внешним.

Он начал осторожно перебирать собственные связи, старые фотографии, дореволюционные списки частей, альбомы людей, которых ещё можно было найти. Никакого официального расследования, разумеется, не могло быть. Бывший офицер просто хотел понять, откуда у его зятя иногда появляется выражение лица, слишком хорошо знакомое по людям давно исчезнувшей имперской специальной службы.

Ответ подвернулся там, где Николай Павлович уже ничего не ожидал найти.

Старый знакомый дал ему посмотреть несколько альбомов из бумаг покойного полковника Сибирского казачьего войска. Снимки были самые обычные для того времени. Офицеры на сборах, охота, лошади, какие-то манёвры, группы людей возле штабных вагонов и станционных платформ. На одной фотографии, уже почти у самого конца альбома, стояли шестеро мужчин в форме и штатском. Субботин перевернул страницу, потом сразу вернулся назад и долго смотрел на крайнего справа.

Человек был старше Алексея лет на пятнадцать, может быть на двадцать, темнее волосами и носил небольшие усы, но сходство всё равно било в глаза. Та же линия скул, похожий разрез глаз, почти одинаковый рот и, главное, совершенно узнаваемое выражение спокойного внимания, словно фотограф вместо аппарата держал перед ним оружие и тот просто ждал, что произойдёт дальше.

Николай Павлович знал это лицо.

Не имя, а именно лицо. Оно несколько раз попадалось ему в Главном управлении Генерального штаба ещё до войны, причём всегда рядом с людьми Особой экспедиции. Там существовало негласное распределение специальностей. Кто-то умел работать с агентурой, кто-то занимался перевозкой людей через границу, кто-то вскрывал почту, кто-то мог незаметно достать документы из хорошо охраняемого сейфа. Этот человек относился к совсем другой категории. Его посылали туда, где человек, слишком сильно вредивший Российской империи, должен был перестать это делать навсегда.

Субботин разыскал двух старых сослуживцев, ещё способных что-то помнить, и показал им фотографию. Первый долго молчал, потом назвал фамилию, которая Николаю Павловичу ничего не сказала, и сразу предупредил, что настоящая она или нет, никто никогда не выяснял. Второй вспомнил больше и, рассмотрев снимок через толстые очки, подтвердил, что тот числился по линии экспедиции, несколько лет ездил в Европу и Азию, прекрасно стрелял, знал языки и отличался редким для такой работы качеством, никогда не рассказывал о своих успехах.

– Потом уехал куда-то перед самой большой войной и не вернулся, – старик вернул фотографию Субботину и пожал плечами. – Куда отправляли, я не знал, а спрашивать тогда было не принято. Если человек из Особой экспедиции исчез, значит, либо погиб, либо ему полагалось исчезнуть. Нас обоих устраивали оба объяснения.

Никакого доказательства родства с Алексеем, разумеется, не было. Мало ли на свете похожих людей, тем более что фамилии не совпадали, документов о семье бывшего офицера не сохранилось, а после последней командировки он мог оказаться где угодно от Константинополя до Харбина. И всё же Николай Павлович обнаружил, что эта версия ему нравится. С ней становились чуть понятнее и казачьи песни, которые Алексей знал слишком хорошо для случайного увлечения, и его привычка обращаться с оружием так, словно этому учили с детства, и особенно то странное спокойствие, с каким зять иногда говорил о вещах, от которых у другого человека менялся голос.

Субботин никому о своей находке не рассказывал и сам не пытался превратить сходство на старой фотографии в доказанное родство. Просто теперь, проходя мимо сабли, висевшей над ковром, иногда вспоминал того человека из Особой экспедиции и думал, что происхождение Алексея, возможно, всё-таки не такое бесследное, как казалось прежде. Этого было вполне достаточно, чтобы больше не искать объяснения каждому его странному умению.

Причём Николай Павлович оказался далеко не единственным, кто пытался этот мир для себя упорядочить.

После первых разговоров с Алексеем, Энтони Ротшильд тоже заинтересовался его происхождением, только действовал совершенно иначе. Там, где русский бывший разведчик ходил по старым знакомым и листал семейные альбомы, английский банкир заплатил людям, умеющим работать с архивами Британского музея, библиотечными фондами, старыми газетами и материалами Королевского географического общества. Задание выглядело почти безнадёжно. Молодой русский офицер из уральской деревни, владеющий английским как профессор, родители без внятного прошлого, несколько противоречащих друг другу дат и никаких прямых следов за пределами Советского Союза.

Однако архивисты прекрасно знали одно старое правило. Если искать достаточно долго и получать за это хорошие деньги, рано или поздно обязательно найдётся что-нибудь интересное, особенно если заранее не требовать, чтобы найденное оказалось правдой.

След вывел их на Эшбернемов, старый английский графский дом, потерявший титул в двадцать четвёртом году. В одной из боковых ветвей обнаружился Эдвард Генри Эшбернем, человек значительно более увлечённый археологией и Востоком, чем семейными делами. Он работал в Персии, Индии, несколько раз проходил по Гималаям, публиковал небольшие статьи о древних культурах Центральной Азии и имел достаточно денег, чтобы организовывать собственные экспедиции, не спрашивая разрешения у университета. Его жена Маргарет ездила почти везде вместе с ним, прекрасно фотографировала, разбиралась в древних тканях и, судя по нескольким письмам, стреляла из револьвера не хуже мужа.

В двадцать первом году у них родился сын Александр а через пять лет года семья снова отправилась в Азию. Последние надёжные сведения пришли из северной Индии в 1929, затем несколько писем из пограничных районов Тибета в 1930, а дальше след обрывался настолько чисто, что даже британские чиновники в своё время не смогли установить, погибли они, ушли другим маршрутом или оказались задержаны местными властями. В семейных бумагах сохранилась фотография, на которой Эдвард сидел возле палатки с винтовкой поперёк колен, Маргарет держала за руку маленького светловолосого мальчика, а на заднем плане стояли вьючные лошади и двое проводников.

Архивист, которому первым попалась фотография Штурмина из советской прессы, положил изображения рядом и написал в служебной записке осторожное английское «возможно».

Дальше началось то, что обычно происходит с хорошей гипотезой, если ей дать достаточно бумаги.

В том же районе и примерно в тот же период отмечалась деятельность советской экспедиции наполовину состоявшей из кадровых офицеров. Официально она решала совершенно безобидные научные и хозяйственные задачи, однако британцы ни на пенни верили советским официальным формулировкам, чтобы принимать их всерьёз. Несколько участников позднее появились в Москве, материалы экспедиции никогда не публиковалась, а среди путевых записей одного европейского путешественника обнаружилось упоминание о русском караване, в котором находилась английская семья и маленький светловолосый ребёнок.

Для начала поисков этого хватило.

Версия получалась почти образцовой. Английский археолог с женой и сыном попадает в тяжёлую ситуацию в Тибете, советская экспедиция вывозит их в СССР а через некоторое время в глухой уральской деревне появляются мужчина и женщина с маленьким мальчиком, причём о своей прежней жизни говорить не любят. Дальше ребёнок растёт где-то в системе, о которой открытых сведений нет, получает прекрасное образование, языки, хорошую физическую подготовку, а к войне оказывается человеком, способности которого никак не соответствуют обычной биографии деревенского паренька.

Даже его умение обращаться с оружием теперь выглядело объяснимым. Археология начала века имела мало общего с аккуратной работой университетского профессора кисточкой возле раскопа. Экспедиции месяцами жили в районах, где ближайшая полиция могла находиться в нескольких сотнях километров, а различие между проводником, контрабандистом и грабителем древностей определялось только тем, кто первым достал револьвер. Ребёнок, выросший среди таких людей, вполне мог увидеть и услышать значительно больше сверстников.

Когда подготовленную справку положили перед Ротшильдом, Энтони прочитал её дважды, долго рассматривал фотографии и в конце концов написал на полях всего несколько слов, велев продолжать поиск, но пока ничего не считать установленным.

И он был совершенно прав.

У Николая Павловича Субботина к этому времени имелся почти такой же убедительный казачий предок, у англичан появился пропавший наследник старого графского рода, а сам Алексей Штурмин, если бы ему показали обе версии, наверняка получил бы огромное удовольствие.

Обе объясняли его происхождение, обе были достаточно правдоподобны, и ознакомься с ними Алексей, он пребывал бы в полной уверенности что обе не имели к истине никакого отношения.