Текст книги "Без страха и упрёка 5 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Под горой находится объект Организации Тодта, прикрытый ПВО и СС. Внутрь ушли минимум два эшелона, возможно пять. Ни один обратно не вышел. Мы предполагаем склад особо злобной химии, но вполне можем ошибаться. Поэтому тоннель нужен целым.

Лелюшенко несколько минут перебирал снимки, потом вернул их Штурмину.

– Вот теперь понятно. Белову скажу, что под горой лежит то, за что немцы полезут обратно обязательно. Этого ему хватит.

Операцию назначили через двое суток.

Артиллерия начала работать ещё затемно, причём главный удар намеренно сместили севернее. Немцы приняли происходящее за очередную попытку расширить прорыв к промышленному району и именно туда начали подтягивать резервы. В это время части 10-го гвардейского танкового корпуса Белова, почти не задерживаясь на первом рубеже, ушли южнее и к полудню уже катились по дорогам, на которых немецкие тыловики ещё не успели поставить нормальные заслоны и к вечеру танки вышли к карьеру, но разведчики Генерального штаба появились там раньше.

Небольшая группа ночью обошла посты по лесу, добралась до старой строительной дороги и к моменту, когда за несколько километров уже грохотали танковые пушки, находилась почти возле портала. Немцы ещё не понимали, насколько глубоко прорвались советские части, и охрана смотрела прежде всего наружу.

Этим и воспользовались.

Первые выстрелы внутри тоннеля почти не слышались снаружи. Несколько минут спустя у портала началась короткая беспорядочная стрельба, потом снова стало тихо. Когда передовые танкисты Белова добрались до объекта, возле входа их уже встретили свои.

Но заходить внутрь им не позволили.

Сапёрный капитан, прибывший вместе с разведгруппой, вышел из тоннеля очень недовольным и потребовал немедленно отвести от портала всю технику.

– Там всё подготовлено к подрыву. И не вчера. Сотни тонн тротила. Заряды стоят в нескольких местах, часть линий уходит дальше в гору. Если сейчас кто-нибудь случайно дёрнет не тот провод, здесь будет огромная яма.

Связист передал предупреждение Белову и Евтихий Емельянович появился у карьера уже под вечер. Немцы к этому времени сообразили, куда именно прорвались русские, и на западной дороге начинала собираться первая контратака. Генерал выслушал сапёров, посмотрел на чёрный провал тоннеля и только после этого поинтересовался, сколько им потребуется времени.

Капитан пожал плечами.

– Если повезёт, несколько часов. Если немцы намудрили с резервными линиями, до утра. Торопить нас, товарищ генерал, очень не советую.

Белов хмыкнул, поправил сползший планшет и посмотрел туда, где за лесом уже начиналась артиллерийская перестрелка.

– Вас никто не торопит. Спокойно работайте и делайте своё дело, а мы будем делать своё.

Первую атаку отбили ещё засветло. Немцы бросили по дороге танки и мотопехоту, надеясь, что советский передовой отряд не успел закрепиться, но наткнулись уже не на случайно вырвавшуюся бригаду, а на полноценную оборону. Белов прекрасно понимал, что длинный узкий выступ могут перерезать, поэтому вслед за танками подтягивались противотанковая артиллерия, мотострелки и сапёры, а все подходящие к карьеру дороги пристреливали заранее.

К полуночи ударили второй раз, теперь уже с двух сторон.

Лелюшенко по телефону потребовал у Белова оценить положение без геройства и при необходимости отойти от объекта к основной группе корпуса. Евтихий Емельянович выслушал командующего, поглядел на карту, где стрелки немецких атак почти сомкнулись вокруг карьера, и передал в штаб, что отступать пока рано, но запросил удары штурмовиков и бомбардировщиков по отмеченным точкам.

Из тоннеля всё ещё выходили сапёры с бухтами снятого кабеля, ящиками взрывателей и таким выражением лиц, что даже танкисты перестали шутить насчёт секретного бункера.

Только под утро командир сапёрного батальона вышел из тоннеля. Пальцы у него были серые от цементной пыли и ржавчины, под ногтями набилась грязь, а на указательном пальце темнела свежая царапина. Он сел прямо на край ящика, несколько раз сжал и разжал кисть, словно возвращая пальцам чувствительность, потом попросил воды.

– Основную цепь и два дублирующих подрыва нашли. – Он развинтил крышку и сделал несколько жадных глотков. – Дальше пойдём медленно, по каждой галерее отдельно, и проверяя каждый метр.

Белов посмотрел на его руки.

– Сколько вам ещё нужно?

Капитан ещё отпил воды из фляги, провёл большим пальцем по подушечкам остальных пальцев и поморщился.

– Как сказать? Там сплошная каша из кабелей. Часть лежит в штробах часть поверху, много просто валяется. А ошибиться можно только один раз.

Через сутки, когда сапёры дали добро, в тоннель вошли офицеры разведки и несколько офицеров Генерального штаба во главе со Штурминым.

Тоннель оказался гораздо больше, чем предполагали по словам Вайса. После главного портала два основных пути уходили вниз в глубину горы, затем расходились по боковым галереям. Электричество немцы отключить не успели, и через каждые несколько десятков метров под сводами горели тусклые лампы, едва разгоняя чернильную темноту подземелья.

Первый состав стоял примерно в четырёхстах метрах от входа, без паровоза и лишь тёмные вагоны, запертые двери, и возле нескольких лежали сорванные пломбы. Дальше нашёлся второй, потом два состава обнаружили на боковых путях.

Офицер разведки, шедший рядом с Штурминым, даже переспросил командира сапёров, словно от количества могла измениться сама картина.

– Неужто все гружёные?

– Да похоже на то, тащ полковник. – Капитан кивнул. – Да и смысл держать порожняк под землёй?

Первый вагон открывали уже при Алексее.

Дверь подалась тяжело, а внутри обнаружились штабели деревянных ящиков, часть с немецкими клеймами Рейхсбанка, часть вообще без надписей. Один тут же вскрыли и под досками и промасленной бумагой лежали жирно блестящие жёлтые слитки.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

Алексей взял верхний, взвесил на руке, ощутив его тяжесть и аккуратно положил обратно.

– Не химическое оружие, но нам в самый раз будет. Правда товарищи?

Во втором вагоне тоже оказалось золото. В третьем шли ящики с монетами и драгоценностями, а потом характер груза начал меняться. Появились огромные плоские короба, полотна в рамах, аккуратно проложенные тканью и бумагой, скульптура, церковная утварь, архивные ящики, музейные печати из Польши, Франции, Голландии, Чехии, Венгрии.

К полудню стало понятно, что перед ними не просто тайник, а собранная сюда добыча с половины Европы.

Точную стоимость никто даже не пытался определить на месте. Для этого требовались банковские специалисты, музейщики и несколько месяцев работы. Зато другое стало понятно сразу. О находке лучше пока молчать, тут же сообщение ушло в Москву специальным шифром.

Ответ пришёл быстро.

Четыре состава следовало вывести из района под прикрытием легенды о химическом оружии.

Через час после получения ответа из Москвы, на вагонах появились красные предупреждающие таблички, вход в бункер и сами вагоны оцепили солдаты в противогазах, и даже паровозной бригаде выдали средства защиты.

Железнодорожникам объявили, что из захваченного немецкого хранилища вывозятся трофейные химические боеприпасы и ёмкости с отравляющими веществами. Осматривать груз запрещалось, составы следовали опломбированными, стоянки допускались только на заранее определённых станциях, охрана получила приказ никого к вагонам не подпускать, сразу стреляя без предупреждения.

После первых же слов о боевой химии любопытство у железнодорожников заметно уменьшилось и четыре состава один за другим ушли на восток, литерными номерами.

На крупных узлах их пропускали без задержек. Дежурные смотрели на красные знаки, на вооружённую охрану в противохимических костюмах, и старались держаться подальше. Даже документы оформляли через отдельного офицера, который нигде не оставлял больше сведений, чем требовалось для пропуска состава дальше.

Последний эшелон пересёк старую советскую границу ночью и только тогда Григорьев позволил себе позвонить Штурмину.

– Алексей Иванович, помните, я обещал вам не простить, если там не окажется химия?

Штурмин, не выпускавший из рук очередную сводку по Катовице, усмехнулся.

– Сколько насчитали?

– Пока никто не рискует считать вслух. Зато теперь у меня из-за вас четыре эшелона ядовитого газа, которые почему-то совместно охраняют люди Берии и наши разведчики, плюс броневики.

Алексей отложил бумагу.

– Михаил Сергеевич, зато какая прекрасная легенда. Ни один нормальный человек добровольно не полезет проверять.

Григорьев на другом конце провода рассмеялся.

– Вот в этом вы, к сожалению, правы.

[1] Зенитная немецкая пушка 8 см. FlaK 37

Глава 11

Из сообщения Народного комиссариата иностранных дел СССР иностранным посольствам и миссиям в Москве.

Апрель 1944 года[1].

При отступлении из района Святогорского Свято-Успенского монастыря германские войска подготовили к уничтожению могилу А. С. Пушкина. Под ней обнаружен проложенный оккупантами тоннель длиной около двадцати метров, заполненный фугасами и десятью авиационными бомбами весом по 120 килограммов каждая.

Территория монастыря и его окрестности подверглись сплошному минированию. Всего обнаружено около трёх тысяч мин. Среди них находились ранее не встречавшиеся советским сапёрам германские мины R. Mi.43 с зарядом около пяти килограммов тротила. Часть мин устанавливалась попарно и снабжалась химическими и механическими взрывателями таким образом, чтобы вызвать взрыв как по истечении определённого времени, так и при попытке обезвреживания.

12 марта при разминировании участка возле могилы Пушкина произошёл взрыв. Погибли старший лейтенант Владимир Кононов, командир взвода лейтенант Сергей Покидов и семеро сапёров Красной Армии.

НКИД СССР обращает внимание иностранных дипломатических представительств на преднамеренный характер минирования памятника русской культуры и применение германскими войсками взрывных устройств, рассчитанных не только на уничтожение самого объекта, но и на гибель лиц, производящих последующее разминирование.

На столе в кабинете Сталина лежали две папки. В первой находилась опись того, что успели разобрать в четырёх составах, во второй – предварительные заключения Наркомфина, НКИД и комиссии, спешно собранной из музейных работников и банковских специалистов.

С картинами всё оказалось проще, чем ожидали. На оборотах холстов сохранялись музейные номера, старые матерчатые бирки, сургучные печати и пометки галерей. Уже в первые дни нашлись вещи из Варшавы, Кракова, Парижа, Брюсселя, Амстердама и Праги. Некоторые полотна числились пропавшими с сорокового или сорок первого года, и специалисты без особых затруднений могли установить, откуда немцы их вывезли.

С золотом было сложнее, но и там следы оставались. На части слитков стояли номера и клейма банков и монетных дворов, ящики сохранили пломбы, а кое-где обнаружились упаковочные ведомости. Смешано всё оказалось основательно – слитки, монеты, драгоценности, церковная утварь, вещи частных владельцев, потому как немцы явно не собирались когда-нибудь разбираться, кому что принадлежало.

Молотов закончил читать предварительную опись и отложил её поверх папки.

– С картинами, думаю, вопрос простой. После войны всё равно придётся разговаривать на эту тему с правительствами освобождённых стран, а тут происхождение большей части вещей можно установить документально. Если французский музей докажет, что полотно вывезли из его собрания, удерживать его у нас будет трудно и незачем.

Микоян, сидевший дальше по столу, согласился не сразу. Он ещё просматривал банковскую ведомость и время от времени возвращался к одним и тем же страницам.

– С картинами понятно. Но с золотом мы утонем. Вот бельгийское клеймо, вот голландское, рядом немецкий банк, а откуда сам металл туда попал, неизвестно. Немцы могли переплавить чужие резервы и поставить уже свои номера. Тут одних экспертов на несколько лет работы.

Вознесенский поправил лежавшие перед ним листы и заметил, что торопиться никто и не предлагает. Всё найденное можно принять на государственное хранение, провести полную опись, после войны создать комиссии и разбирать претензии уже по документам. То, что удастся бесспорно связать с конкретным государством, банком или музеем, вернуть владельцам, остальное учитывать при репарациях.

– Иначе потом сами себе создадим проблему, – поддержал его Молотов. – Сегодня союзники узнают, что мы нашли французские или голландские ценности и молчим, завтра начнут спрашивать, чем Красная армия отличается от немцев.

Берия до этого почти не участвовал в разговоре. Он сидел немного в стороне, листая донесения об охране тоннеля, и наконец закрыл папку.

– Пока они ничего не узнают. О составе груза знают несколько десятков человек, наружу всё прошло как опасные химические вещества. Но вечно держать это в секрете не получится. Особенно картины. Их надо хранить, реставрировать, показывать специалистам, а специалисты вообще много болтают.

Спор постепенно ушёл в детали. Обсуждали состав международной комиссии, хранение музейных вещей, порядок приёма банковских претензий, и возможность зачесть часть золота в будущие германские репарации. Ворошилов один раз довольно резко заметил, что возвращать награбленное тем, у кого его отняли, правильно, но сначала неплохо бы выяснить, сколько эти же самые государства собираются возвращать Советскому Союзу за всё уничтоженное здесь.

Сталин всё это время почти не вмешивался. Он сидел во главе стола, слушал, иногда перелистывал лежавшие перед ним бумаги и только один раз попросил уточнить общий вес уже разобранного золота. Ответ ему дали приблизительный, потому что часть вагонов всё ещё не вскрывали полностью.

Когда разговор начал ходить по второму кругу, Сталин подтянул к себе тонкую серую папку, лежавшую отдельно от остальных.

– Я вижу, товарищи, вы уже почти поделили найденное имущество между его прежними владельцами.

Молотов посмотрел на него внимательнее, а Сталин раскрыл папку и вынул несколько машинописных листов.

– Есть ещё одно мнение. Мнение человека, благодаря которому мы вообще узнали, что это имущество существует. Генерал-майор Штурмин, похоже, заранее знал, о чём мы здесь будем разговаривать, и вместе с донесением о находке приложил небольшую справку.

Он несколько секунд просматривал первую страницу.

– Товарищ Штурмин решил посчитать, сколько Советскому Союзу уже стоила эта война. Посчитал, конечно, начерно. Точно сейчас никто не сможет. Но порядок цифр получается любопытный.

За столом стало совсем тихо, но Сталин не торопился. Он перелистнул страницу и продолжил уже без бумаги, лишь иногда заглядывая в неё.

– Больше десяти миллионов убитых на фронте, примерно столько же, замученных в концлагерях, угнанных в рабство, сожжённых заживо и заморенных голодом. Сожжены деревни, разрушены города, уничтожены заводы, электростанции, шахты, мосты, железные дороги. Города после немцев местами приходится не восстанавливать, а строить заново.

Вознесенский кивнул, прикрыв глаза. Именно он лучше большинства сидевших здесь представлял, во что превращаются подобные слова, когда их переводят в тонны металла, цемент, километры путей и миллиарды рублей.

Сталин перевернул ещё один лист.

– Но товарищ Штурмин пошёл дальше. Здесь у него отдельная таблица по европейским странам. Кто воевал против нас, сколько дивизий выставил, сколько сырья поставлял Германии, кто делал для немцев оружие, кто давал вагоны, автомобили, продовольствие. Отдельно так называемые нейтральные страны, через которые немцы получали нужные им товары. Он, конечно, не предлагает считать каждого француза или голландца нашим врагом. Но напоминает одну простую вещь. Богатство, собранное Германией в Европе, уже отнято и пребывало бы в этом статусе не зажми мы этого зверя в логове. Так что мы забрали ценности у Германской империи, а она нам должна столько что нужно ещё два десятка таких эшелонов чтобы рассчитаться.

Микоян уже отложил банковскую ведомость.

– И что он предлагает?

Сталин наконец позволил себе лёгкую усмешку.

– Очень простую бухгалтерию. Всё, что Красная Армия взяла у германского государства и германских учреждений, считать военным трофеем Советского Союза до тех пор, пока кто-нибудь не докажет обратное. Не мы должны разыскивать владельцев и развозить имущество по Европе. Пусть владельцы после войны предъявляют документы правопреемнику германского государства, и с него взимают все свои потери.

Молотов нахмурился, но спорить не спешил. Он протянул руку за листами, быстро просмотрел первую страницу, затем передал их Вознесенскому.

– Юридически это будет непросто.

– А двадцать миллионов погибших юридически просто? – спокойно спросил Сталин. – Или в разрушенный Сталинград немцы вернут дома по каталогу?

На этот раз никто не ответил.

Вознесенский дошёл до последних страниц и неожиданно задержался. Лицо у него изменилось, и он молча передал лист Берии.

Сталин видел нужное место и без подсказки.

– Но есть у товарища Штурмина одно исключение.

Он снял очки и положил их на папку.

– В одном составе нашли вагон с золотом из концентрационных лагерей. Коронки, мосты, зубы, снятые с людей перед убийством или после него.

Даже Берия, успевший за годы службы увидеть достаточно, перестал листать бумагу.

– Штурмин пишет, что это золото нельзя отправлять ни в Государственный банк, ни на завод, ни включать в репарации. Он предлагает переплавить его в памятник людям, убитым фашистами. Отдать хорошему скульптору и оставить на золоте только одну надпись, откуда оно взялось.

Несколько мгновений никто не говорил. За окнами, за плотными шторами, Москва жила обычной военной ночью, где-то далеко прошла машина, в соседней комнате негромко зазвонил телефон.

Сталин снова надел очки и посмотрел на собравшихся.

– Вот такое мнение у Алексея Ивановича Штурмина. Теперь я хотел бы ещё раз услышать ваше.

Микоян первым потянул к себе банковскую опись, но теперь смотрел на неё уже иначе.

– Если ставить вопрос так, Иосиф Виссарионович, торопиться с возвратом действительно незачем. Претензии пусть предъявляют после войны, с документами и не нам. То, что принадлежало германскому государству и государствам-союзникам, их банкам и организациям, я бы вообще сразу относил в счёт наших потерь.

Вознесенский кивнул, всё ещё держа перед собой расчёты Штурмина.

– Даже приблизительная стоимость этих четырёх составов не покрывает малой части разрушений. Если считать их источником средств на восстановление, экономически возражений у меня нет. А по спорным ценностям можно создать отдельный фонд и решать позже.

Молотов некоторое время молчал, постукивая пальцем по краю папки.

– С картинами я всё-таки не стал бы рубить сразу. Там есть вещи, принадлежность которых бесспорна и которые имеют для других народов такое же значение, как для нас наши музеи. Но возвращать автоматически только потому, что на обороте стоит французский номер, действительно не стоит. После войны разберём каждую претензию отдельно.

– Вот теперь вижу разумный подход, – заметил Ворошилов. – А то получается, что немцы жгли нашу страну, а мы первым делом заботимся, как бы половчее вернуть им золото.

Сталин выслушал остальных, снова собрал листы Штурмина и положил их поверх общей папки.

– Значит, так и запишем. До особого решения всё найденное является трофейным имуществом Советского Союза. Ценности описать, происхождение установить насколько возможно, сведения наружу не давать. А золото из лагерей не трогать. – Он задержал руку на последнем листе. – И насчёт памятника генерал, по-моему, придумал правильно. Такое золото не должно больше ходить по миру.

Полторы тысячи с хвостиком тонн золота, добытого у немцев, сильно увеличили золотой запас СССР, насчитывавший к 44 году чуть больше двух тысяч тонн, что резко оживило разные торговые переговоры, и позволило, например, внепланово закупить в Америке тысячу триста фермерских тракторов Дир, для машинотракторных станций, что в свою очередь улучшило состояние сельского хозяйства, и сильно продвинуло показатели самой компании, терявшей деньги из-за сорванных контрактов.

Но случилось у «Золотого эшелона» ещё одно следствие вовсе никем не ожидаемое так как в подземелье после полного разминирования обнаружили ещё много ценностей и «Янтарный Кабинет» – реликвию, украденную европейскими гопниками из Екатерининского дворца, что подтолкнуло решение о восстановлении самого дворца, взорванного «просвещёнными» обезьянами в человеческом, обличи, при бегстве от Ленинграда.

Также шло восстановление памятника Пушкину под который всё те-же упыри засунули больше тонны взрывчатки, с неизвлекаемыми взрывателями.

Берия очень внимательно прочитал докладную поданную ему Штурминым относительно беззубости пропаганды, практики утаивания преступлений Германии и союзников, и к чему это приведёт. Поэтому никто не скрывал ни зверств фашистов, ни количества жертв ни того, что в плен их особенно то и не берут, и чтобы сдаться, нужно проявить немало выдумки, ловкости и конечно быть отмеченным удачей.

Зато в США, в Нью-Йорке, Вашингтоне и ещё в десятке крупных городов, а также в Лондоне, прошли фотовыставки трофейных немецких фотографий, где человекообразная нежить запечатлела свои преступления: Расстрелы, издевательства, казни, взорванные, сожжённые города и сёла, и трупы, трупы, трупы.

И проняло даже европейцев, вся культура которых основывалась на культе смерти, да и американцам вштырило по самые ягодицы, вызвав многочисленные слушания в Конгрессе и Сенате, где обсуждалось как лучше уничтожить Германию так, чтобы больше оттуда ничего не вылезло, от чего все сепаратные переговоры с Германией резко потеряли легитимность. Никто не желал прослыть человеком, договаривающимся с упырями.

Но и пускать русских в Европу ни американцы, ни британцы не желали, а значит переговоры о месте высадки ожидаемо закончились в ураганном темпе, соглашением высадится в Южной Франции, потому как бритам было уже хоть куда, иначе они просто не успевали к победному пирогу, что для них было хуже, чем получить сапогом по яйцам.

Поэтому в Средиземном море страны – союзники затеяли дикую возню, гоня транспорты с войсками и десантные средства.

Немцы конечно понимали, что сдаться американцам и британцам предпочтительнее чем русским, но и среди германской элиты тоже не существовало единого мнения относительно того как следует встречать союзные войска. Рюмкой шнапса или пулей.

А посему, налёты итальянской и немецкой авиации на лагеря в Алжире, стали такой-же рутиной, как и бесконечные перманентные похороны солдат и офицеров, попавших под бомбы. Также Кригсмарине[2] со всей широты души топил всё что встречал в Атлантике, притащив ради этого лодки и корабли с Северного маршрута Ленд-лиза, что в свою очередь дало возможность Ротшильдам перегнать целый караван судов, гружённых выше ватерлинии.

Несмотря на войну, в СССР внезапно возник строительный бум, благодаря поставкам оборудования и широкому найму инженеров и строителей по всему свету. На производстве стало обычным явлением зрелище мужчин, не выпускавших из рук русско-английского, русско-испанского, русско-французского разговорника и даже русско-немецкого, так как под контракт на десять лет, немецких инженеров и квалифицированных рабочих, освобождали из плена, селили в относительно комфортабельных общежитиях, и платили вполне приличную зарплату.

Благодаря операциям Алексея страна не испытывала нужды в деньгах и материальных ресурсах, а это всегда приводит к ускоренному развитию производительных сил.

Новые заводы поднимались как бамбук, и из поставок по ленд-лизу, не вдруг, но постепенно и окончательно ушло авиационное топливо, бронетехника, радиостанции, алюминий и многое другое, вызывая искреннюю печаль у американских партнёров, ломая уже свёрстанный финансовый план.

За Верой Алексей приехал к концу рабочего дня, когда в НКИД ещё горели почти все окна. Она заставила его ждать минут двадцать, спустилась с папкой под мышкой, в лёгком кашемировом пальто нежного бирюзового цвета, и только в машине вспомнила, что с самого утра успела выпить два стакана чая и съесть какую-то печальную булку на бегу, между двумя совещаниями.

Поэтому домой не поехали. Алексей тронул машину и поехал к «Арагви», где в этот час ещё оставался шанс нормально поужинать и хотя бы час не слушать ни про немецкие войска, ни про британских родственников, ни про судьбы Европы, а просто поесть.

Но шанс продержался примерно до второго блюда.

В зале было тесно и шумно. За соседними столиками сидели военные в генеральских чинах, несколько знакомых Вере людей из Наркоминдела, артисты, корреспонденты и прочая московская публика. Где-то у стены негромко играл оркестр и пела певица, официанты лавировали между стульями с той особенной ловкостью, которая появляется только в ресторанах, где столы стоят особенно тесно.

Вера как раз рассказывала про человека из шведского посольства, который третий день пытался выяснить у неё то, чего она сама не знала, но мог знать её муж, когда Алексей заметил вошедшего Бернеса.

Узнать его было нетрудно. Марк Наумович, одетый в отлично сшитый серый костюм с накладными плечами, остановился у входа, оглядел зал так, словно проверял, все ли уже заметили его появление, кому-то махнул рукой, кому-то кивнул и через минуту неожиданно двинулся прямо к их столику.

Вера проследила за ним глазами.

– Только не говори, что ты и с ним что-нибудь сочинил.

– Пока нет.

Больше Алексей ничего сказать не успел. Бернес уже отодвинул свободный стул и сел без приглашения, широко улыбнувшись обоим.

– Алексей, старик, ну наконец-то я поймал тебя. Я за тобой уже недели две охочусь, и всё никак. Надо быть ближе к народу! Хочешь я организую тебе контрамарки на все премьеры в Большом?

Он произнёс это с такой непринуждённостью, будто они вчера вместе пили, хотя прежде встречались всего несколько раз и дальше шапочного знакомства дело не заходило.

Вера посмотрела на мужа, Алексей на Веру, и по её глазам сразу понял, что вечер стремительно теряет томность, но приобретает драйв и задор.

Бернес тем временем заметил проходившего официанта, щёлкнул пальцами и коротким движением подозвал его к столу.

– Эй, любезный, мне коньяк, граммов сто пятьдесят, сациви и что-нибудь горячее. Только быстро, дорогой, я голодный[3].

Официант узнал его, разумеется, сразу, закивал и исчез. Марк Наумович удовлетворённо проводил его взглядом и наконец вернулся к причине своего появления.

– Так вот. Мне тут рассказали совершенно дикую вещь, что оказывается, ты разрешаешь свои песни петь кому угодно!

Алексей спокойно отложил вилку.

– Не совсем понимаю, где здесь дикая вещь.

Бернес даже рассмеялся, решив, видимо, что тот шутит.

– Да в этом всё и есть. Старик, ну ты же понимаешь, что они с ними сделают? Каждый полезет со своим темпом, со своей манерой, начнут тянуть, завывать и переставлять слова. Через год от песен ничего не останется. А такие вещи должен петь человек, который глубоко понимает материал.

Он говорил уже громче, чем требовал разговор за столом, и за соседним столиком действительно стали прислушиваться. Вера спокойно ела, лишь иногда поднимала глаза на Бернеса, причём чем дольше тот говорил, тем веселее становилось у неё лицо.

– И ты, надо сказать, страшно неправильно к этому относишься, – с напором продолжал Марк Наумович. – Понятно, что тебе просто некогда заниматься такими вещами. Генеральный штаб, фронт, всё понятно. Так вот и отдай это мне. Сделаем нормально. Я буду решать, что брать, как петь, что выпускать на пластинках, а остальные, пусть поют польки Покрасса.

Алексей наконец понял, к чему тот ведёт, и даже заинтересовался.

– То есть мои песни должен исполнять только ты?

– Ну зачем так грубо. – Бернес снисходительно улыбнулся. – Не обязательно вообще все. Но основные – да. Иначе их испортят. Ты же сам не артист, ты этого не чувствуешь. А я точно знаю, что нужно моему народу!

Вера медленно положила вилку и промокнула губы салфеткой и Алексей поймал её взгляд. В котором читалось совершенно отчётливое: только не спугни, я хочу дослушать.

Официант принёс коньяк, Бернес принял рюмку, выпил половину и, окончательно устроившись за чужим столом, снова повернулся к Штурмину.

– Ты мне просто дай согласие. Остальное я всё устрою. В радиокомитете меня все знают, на студиях тоже. Нам надо один раз правильно поставить вопрос, и никто больше без разрешения не полезет.

– Марк Наумович, а с чего вы решили, что я вообще хочу ставить этот вопрос?

Бернес не сразу понял, чуть отодвинувшись, и удивлённо поднял брови.

– В каком смысле?

– В прямом. – Алексей усмехнулся. – Да пусть поёт кто хочет. Хорошо поёт – замечательно. Плохо – люди сами больше слушать не станут. Эти песни давно не мои. Их в окопах поют, в госпиталях, в эшелонах, и мальчишки во дворах. Я не собираюсь бегать по стране и объяснять солдату, что у него недостаточно художественного вкуса, чтобы петь мою песню.

Улыбка у Бернеса стала несколько суше.

– Ты просто не понимаешь, старик как это работает. Песня сама по себе никуда не идёт. Её делает исполнитель. Я делаю, а после меня, радио, кино и пластинка. Если песню правильно не подать, её просто забудут.

Алексей хотел вернуться к ужину, но Бернес уже завёлся. Возможно, спокойный отказ задел его сильнее, чем спор.

– И потом, старик, не надо думать, что всё это существует, само собой. Сегодня твою песню ставят пять раз в день, а завтра перестанут ставить вообще. Есть редакторы, художественные советы, студии. Я могу сделать так, что твоё будут петь везде. А могу, если уж совсем по-честному, сделать так, что через месяц никто и не вспомнит.

За ближайшими столами стало заметно тише.

Верина улыбка застыла, словно схваченная фотографией.

Сам Алексей некоторое время смотрел на Бернеса с искренним удивлением. Не злостью даже. Скорее пытался понять, действительно ли тот только что произнёс это вслух, в переполненном московском ресторане, человеку, которого видел едва ли несколько раз.

Потом откинулся на спинку стула.

– Марк Наумович, вы сейчас одну очень смешную вещь сказали. – Бернес нахмурился, а Алексей продолжил спокойно, даже немного доброжелательно. – Вы почему-то решили, что песня существует потому, что её поёт Марк Бернес. Но всё ровно наоборот. Это Марк Бернес существует для публики до тех пор, пока у него есть хорошие песни, которые эта публика хочет слышать.

По соседству кто-то перестал звенеть вилкой о тарелку.

Бернес открыл рот, но Алексей не дал ему вклиниться, потому что теперь уже действительно хотел договорить.