Текст книги "Без страха и упрёка 5 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Товарищу Л. П. БЕРИИ

По данным резидентур 1-го Управления НКГБ СССР в Швейцарии, Швеции и Великобритании, германские правительственные и деловые круги активизировали попытки установить через посредников неофициальные связи с представителями Великобритании и США.

Немецкая сторона выясняет возможность прекращения военных действий на Западе или заключения отдельного соглашения с англичанами и американцами, которое позволило бы перебросить основные силы против СССР.

Из поступивших материалов видно, что успехи Красной Армии в Берлине в значительной мере связывают с поставками союзников – вооружением, автомобилями, горючим и промышленным оборудованием. Прекращение этой помощи рассматривается немцами как одно из условий удержания Восточного фронта.

Посредникам предлагается особенно подчёркивать опасность дальнейшего продвижения Красной Армии в Европу и убеждать англо-американские круги в необходимости сохранения германских вооружённых сил для борьбы против СССР.

По имеющимся сведениям, число подобных контактов будет увеличиваться.

Начальник 1-го Управления НКГБ СССР

П. М. Фитин

Резолюция Л. П. Берии

Переговорам не мешать. Посредников и каналы установить. Контакты фиксировать полностью. Документы, переписку и иные доказательства собирать.

Л. Берия

К весне сорок четвёртого года война приобрела совершенно непривычный характер для генеральных штабов. Ещё недавно паркетные генералы строили планы на год вперёд, чертили красивые, мощные стрелки, считали дивизии и объясняли политикам, почему противник непременно будет действовать именно так, как удобно штабистам. Но теперь, карты устаревали быстрее, чем их успевали печатать, стрелки приходилось перерисовывать через несколько дней, а самые умные начали пользоваться карандашом, потому что тушь вывести очень сложно, а карандашную линию фронта, переделать – вопрос минутный. И всё потому что Красная Армия снова разогналась.

Короткий провал темпа, вызванный неразберихой в тылах, и желанием командиров иметь только красивые сводки, постепенно выправили. Кого-то понизили кто-то отправился на профилактику в штрафбат, но горючее стало оказываться там, где стояли танки, а не там, где зампотыл уже поставил галочку о его доставке, мосты начали пропускать колонны в нужную сторону, ремонтники получили тягачи и запчасти, а командиры узнали вдохновляющую новость, что количество боеспособных машин теперь запросто могут проверить не по рапорту, а прямо на стоянке, да ещё и неслабо вздрючить за серьёзное несовпадение цифр.

После этого фронт двинулся на запад с такой скоростью, что германскому командованию пришлось окончательно забыть слова «стабилизация», «выравнивание линии фронта» «плановый отход на заранее подготовленные рубежи» и много других красивых слов, перейдя к подготовленному, плановому и выравнивающему драпу.

Немцы ещё дрались и иногда очень хорошо. Отдельные дивизии сохраняли управление, сапёры методично превращали мосты в груды металла, а танковые группы при удобном случае били во фланг так, что советским корпусам приходилось принимать бой, останавливаться и наводить порядок, утирая кровавые сопли. Но хороший бой одного корпуса больше не решал ничего. За его спиной не стояли ещё три свежих корпуса, способных развить успех, не существовало резервов, для переброски на угрожаемое направление, потому что угрожающими постепенно становились почти все.

Но хуже всего оказалась судьба тщательно подготовленных рубежей. «Великий восточный вал» «непреодолимый рубеж для красных орд» и прочие штампы доктора Геббельса остались только в документах министерства пропаганды.

Когда-то немецкий генерал мог посмотреть на карту, увидеть реку, старую крепость, как центр узла обороны, два ряда ДОТов и почувствовать уверенность человека, рассчитывающего хотя бы неделю позиционных боёв. Теперь подобное продолжалась лишь до появления советских корректировщиков, а следом едва заметных крестов в небе.

Противобункерные бомбы одинаково хорошо превращали в мусор монолитные железобетонные сооружения и исторические крепости, да и объёмно-детонирующие боеприпасы тоже не проявляли должного уважения к немецкой инженерной школе. Если укреплённый район действительно мешал наступлению, его сначала несколько часов изучали, после чего туда прилетало нечто такое от чего район местами взлетал на воздух, местами горел словно поленица дров, а случайно выжившие, ещё долго делали круглые глаза и вскакивали по ночам, от ужаса.

Германская пехота тоже очень быстро узнала и научилась ненавидеть слово «Шторм», произнося его как «Стюрм» завидя в воздухе силуэты советских бомбардировщиков.

Но ещё быстрее его научились ненавидеть штабисты вермахта, когда после пары убедительных демонстраций, из оперативных документов напрочь исчезли формулировки вроде «удерживать любой ценой», так как цена вдруг стала совершенно неподъёмной. Роты и батальоны, размещённые в укрепрайонах, там и оставались навечно в мешанине бетонного щебня и завязанных в узел прутьев арматуры.

В результате немецкая оборона постепенно менялась. Вместо крупных узлов сопротивления всё чаще появлялись мобильные заслоны, минные поля, подвижные маневренные группы, засады на дорогах и короткие контрудары с немедленным отходом. Так было разумнее, только подобная тактика позволяла выиграть часы и дни, а Германии уже требовались месяцы.

Гитлер уже не выходил из наркотического трипа, приходя в себя на краткий период, и снова получив укол, превращался в едва шевелящее конечностями нечто.

С союзниками Рейха дело обстояло ещё веселее.

Румынское правительство внезапно обнаружило, что многолетняя дружба с Германией стала до невозможности токсичной, особенно когда советские бомбардировщики начинают утюжить небо над Плоешти превращая современный центр нефтедобычи в океан огня. В Бухаресте люди, ещё недавно объяснявшие населению необходимость войны с большевизмом до победного конца, вдруг явственно увидело этот конец и ужаснувшись, с не меньшей убеждённостью обсуждали, каким образом доказать Москве, что всё это было ужасным недоразумением и вообще произошло совершенно без их участия.

А вот Болгарии относительно повезло. Войну Советскому Союзу она официально так и не объявила, а потому теперь могла с некоторым достоинством изображать государство, случайно оказавшееся среди немецких союзников. Как говорится «Тарас хотел стать электриком, и завидев молнии в петлицах, случайно записался в СС»

Правительства менялись одно за другим, генералы тревожно смотрели на север, дипломаты вдруг вспомнили все обороты речи, существовавшие в болгарском языке и понятные русским, а командиры на местах получали всё более категорические указания не совершать ничего такого, что потом потребуется объяснять русским офицерам.

Но в Москве к этому относились без особой сентиментальности. Если дорогу открывали и немецкие части разоружали или они разоружались сами, советские командиры благодарили и шли дальше. Если начинали стрелять, благодарности откладывались, а в казённик пушки загонялся очередной снаряд.

Тем временем финны уже откровенно искали пятый угол. Маршал Маннергейм, получивший в Москве живительную клизму с напалмом, остро помнил свои ощущения и как мог подробно передал их правительству Финляндии, чему очень способствовали фотографии укрепрайонов вокруг Ленинграда уничтоженных объёмно-детонирующими бомбами. И слова Сталина об уничтожении финской государственности вдруг перестали выглядеть политической гиперболой приобретя пугающие и вполне реальные очертания.

А норвеги по старому доброму обычаю, не дружить с головой, с какого-то норвежского чёрта торжественно вызвали посла Александра Ефремовича Богомолова, выкатив ему какую-то дичь, относительно границ и прочий бред, на что посол просто оставил на столе карту где Норвегия лишалась всего севера скандинавского полуострова, вместе с Финляндией и Швецией, и покинул здание МИДа не говоря ни слова. Он не угрожал, и не пугал, а просто ставил их в известность о новой границе между государствами.

Потому что войска Северного Фронта, уже выдавили немцев с Кольского и успешно гнали их в сторону Норвегии, собираясь остановиться там, где проходила жирная красная линия на карте. Ну или где-то там около. А то вдруг командира дивизии заинтересует вид с мыса в ста километрах южнее? Красота ведь страшная сила.

Венгры тоже лихорадочно искали выход, но рядом с дверью почему-то всё время стояли немцы уже понявшие, что им конец. В Берлине достаточно хорошо понимали настроение Будапешта, поэтому германские части постепенно брали под контроль всё, что могло пригодиться венгерскому правительству для самостоятельной внешней политики. Словакия трещала, в Югославии партизаны чувствовали себя всё увереннее, а немецкие гарнизоны на Балканах впервые начали всерьёз задумываться не о борьбе с партизанами, а о том, каким маршрутом вообще удастся уйти домой и самое неприятное заключалось в том, что дома их никто особенно не ждал.

Сама Германия в это время лихорадочно снимала части отовсюду, где их ещё можно было снять, оставляя на местах подразделения хиви и всякого мусора, набранного по европейским помойкам. Из Франции, Италии, Норвегии, Балкан шли эшелоны на восток, после чего обычно обнаруживалось, что направление, куда их отправляли, за время дороги уже сменило хозяина перейдя в статус советского тыла.

В результате происходило нечто, чего в Лондоне и Вашингтоне ещё год назад боялись представить даже в самых смелых расчётах.

Западная Европа становилась всё слабее защищена именно в тот момент, когда англо-американцы ещё не решили, куда именно собираются высаживаться.

Тегеранской конференции в этом мире не случилось, и никто не пожал друг другу руки над окончательно согласованным планом вторжения через Ла-Манш, никто не связал советские наступления с конкретной датой западной высадки, а потому штабы союзников обладали редкой свободой действий и быстро выяснили, насколько мучительной бывает свобода, когда времени нет.

Американцы требовали вторжения в Южную Францию так как высадка на Средиземноморском побережье позволяла быстро получить доступ к крупным портам, выйти в долину Роны и двигаться к промышленным районам Франции и дальше к Германии. В Вашингтоне считали этот путь относительно простым с понятными перспективами и с подозрением относились ко всему, что напоминало очередную средиземноморскую фантазию британского премьер-министра.

Но Черчилль смотрел на ситуацию с совсем другого угла. Его гораздо сильнее интересовали Адриатика, Триест, север Италии, Любляна, Австрия и всё то пространство, куда с востока уже довольно быстро приближались советские армии. Идея протолкнуть британо-американские войска через Италию и Балканы, ещё недавно выглядела любимой стратегической причудой премьер-министра, но только теперь она неожиданно получила вполне конкретный смысл – если ничего не сделать, русские просто придут туда первыми. А чья власть, того и вера[1]. И вот расползания коммунистической веры в Европе, он категорически не желал.

Спор становился всё менее академическим. Десантные суда перебрасывали с одного направления на другое, штабы переделывали планы, представители армии и флота обвиняли друг друга в неспособности понимать очевидное, а политики каждое утро открывали свежую карту Европы и обнаруживали, что ещё один вариант операции уже потерял смысл.

Кто-то в британском штабе невесело заметил, что союзники великолепно подготовятся к освобождению Европы примерно через две недели после того, как Европа будет освобождена без них.

Шутку сочли неуместной, но через несколько дней её стали повторять уже не как шутку, потому что она стала очень похожа на прогноз.

Польша представляла отдельное удовольствие извечным бардаком и скотством, многократно помноженным на тупой польский гонор.

Как уже сказано ранее, никакой тегеранской договорённости о будущих границах не существовало, так как самой конференции не состоялось, линию Керзона[2] никто в совместных документах не закреплял, польское правительство в Лондоне считало себя единственным законным представителем страны, Москва относилась к этому мнению с равнодушием, а Красная Армия уже находилась там, о чём дипломаты собирались когда-нибудь начать переговоры.

Самих русских эта дипломатическая тонкость вообще никак не волновала. У них были заботы поважнее.

Раскисшие от дождей дороги, склады, мосты, остатки немецких частей, вооружённые формирования самых разнообразных политических убеждений и приказ двигаться дальше. Если очередной польский командир хотел совместно бить немцев, с ним договаривались, но если он хотел вести дискуссии о политическом статусе будущего государства, ему рекомендовали выбрать для этого глухие, окольные тропы, и желали не встречаться с механизированными патрулями СМЕРШа и Внутренних войск НКВД, по вооружению и оснащению более похожих на рейдовые группы тяжёлой пехоты. Пушечные броневики, штурмовая пехота в носимой броне и уже с автоматами под промежуточный патрон и миномётная батарея на двух Студебеккерах, с установленными прямо в кузове тремя миномётами калибра 60 мм.

Тем временем в Вашингтоне набух и практически потёк ещё один неудобный вопрос, созревший почти на противоположной стороне земного шара, а именно в Японии.

Американское сражение за Тихий океан продолжалось, и Токио уже испытывал вполне реальные проблемы без всякого советского участия. Флот отдавал пространство, авиация теряла лётчиков быстрее, чем успевала готовить новых, торговый флот постепенно превращался в разновидность расходного материала, а нефть стоила всё дороже.

Но теперь японский Генеральный штаб смотрел ещё и на ситуацию в Европе, где происходило нечто совершенно странное, и округлял обычно узкие глаза.

Советский Союз, который должен был ещё долго истекать кровью в войне с Германией, вместо этого начинал освобождать миллионы опытных солдат для каких-нибудь совершенно новых занятий. В Токио никто не знал, и не хотел знать захочет ли Сталин после разгрома Германии сохранять нейтралитет, зато прекрасно знали географию Маньчжурии и количество советских дивизий на Дальнем Востоке, которых уже сейчас было достаточно чтобы радостно дать прикурить Квантунской Армии, ломая весь рисунок войны на Тихом океане.

Поэтому японская дипломатия внезапно стала образцом безупречных манер.

Пограничные инциденты, которых ещё недавно хватало, старались гасить на самом низком уровне, ведя работу с рыбаками, представители Токио при каждом удобном случае подчёркивали уважение к пакту о нейтралитете, а в Маньчжурии тем временем сухопутная армия требовала формирования новых частей, самолётов и топлива, а флот почти теми же словами объяснял правительству, что если всё это отправить в Маньчжурию, на Тихом океане всё кончится ещё быстрее.

Решить, от кого именно следует спасать империю в первую очередь, становилось всё труднее, а Американцы, естественно, тоже видели свой интерес прежде всего во вступлении СССР в тихоокеанскую войну.

Будущая встреча только обсуждалась, и Сталин никому не обещал вступить в войну против Японии через определённый срок после капитуляции Германии, не было соглашений по Курилам, Сахалину, портам и железным дорогам. Не было вообще ничего, кроме нейтралитета между Москвой и Токио и растущего интереса Вашингтона к тому, сколько будет стоить изменение этой ситуации.

Первые осторожные американские вопросы Москва встретила с образцовой дипломатической вежливостью: Советский Союз ведёт тяжёлую войну. Советский народ понёс огромные потери. Красная Армия занята разгромом Германии. Все прочие вопросы будут рассматриваться после уничтожения фашизма в Европе.

Перевод на обычный язык получался значительно короче. «Предлагайте».

В Кремле никуда не торопились. Чем быстрее разваливалась Германия, тем дороже становилась потенциальная советская помощь против Японии. Американцам могли понадобиться аэродромы, железные дороги и миллион русских солдат в Маньчжурии для удара по Квантунской армии.

А вот Союзу с каждым днём всё меньше и меньше требовалось от США. Свои проблемы по станкам и материалам он закрывал с впечатляющей скоростью, и понемногу отказывался от некоторых позиций в поставках по Ленд-Лизу. Помощь ведь была совсем не бесплатной, и за неё предстояло рассчитаться живым золотом.

Но Сталин умел ждать, японцы умели считать, а американцы умели производить.

Оставалось только дождаться у кого первого дёрнется веко, и кто первым назовёт цену.

К апрелю сорок четвёртого война окончательно перестала быть исключительно борьбой с Германией и Японией. Берлин ещё управлял армиями, Токио ещё планировал операции, но правительства будущих победителей уже начинали смотреть друг на друга поверх головы противника и прикидывать, кто где окажется в тот день, когда стрелять наконец перестанут.

Европа ещё не знала, где закончится война, зато становилось всё понятнее, что решать судьбу земли станут те, чьи солдаты стоят на этой земле.

Изменение общей обстановки вокруг операций Дома, Энтони Ротшильд почувствовал сразу. За несколько дней исчезли десятки мелких препятствий, каждое из которых ещё неделю назад раздражало ровно настолько, чтобы отнимать время, но не давать повода для открытого конфликта. Банк, потребовавший дополнительное обеспечение под давно согласованную операцию, после повторного рассмотрения внезапно решил, что прежних гарантий вполне достаточно, страховщики без всякой борьбы вернули прежние условия по двум партиям, а экспортная лицензия на оборудование, девять дней лежавшая между двумя ведомствами, прошла оба кабинета за одно утро. Даже представитель министерства, который до этого отвечал через секретаря и ссылался на чрезвычайную занятость, сам предложил встретиться за обедом и обсудить дальнейшее сотрудничество.

Энтони наблюдал за этим спокойно, не спеша приписывать перемены собственному влиянию. За годы работы он уже понял, что в большом бизнесе вчерашний противник сегодня легко становится партнёром, если изменилась цена вопроса, а дружелюбие чиновника чаще всего означает не внезапную симпатию, а появление новой переменной.

Однако, когда почти одновременно пошли дела в Лондоне и Нью-Йорке, а один из американских банков, ещё недавно осторожничавший с советскими контрактами, сам запросил сведения о будущих операциях, Ротшильд приказал собрать всё, что происходило вокруг их русского направления за последние две недели, и к вечеру на его столе лежали семь коротких записок, и каждая по отдельности выглядела совершенно невинно, но сложенные вместе они уже не нравились ему именно своей внешней простотой и понятностью.

Фредерик Моррис приехал в New Court после девяти. Большая часть служащих разошлась, в коридорах стало непривычно тихо, а из приёмной Энтони даже убрали чайный сервиз, оставив только графин воды и две чашки, которыми гости всё равно не пользовались. Моррис вошёл с тонкой папкой, поздоровался и сразу заметил разложенные по столу записки, словно хозяин раскладывал какой-то пасьянс.

– Вы тоже почувствовали динамику? – Спросил он, снимая перчатки и усаживаясь, напротив.

Энтони посмотрел на него поверх очков и подтолкнул пальцем верхний лист.

– За четыре дня люди, ещё недавно проявлявшие удивительную осторожность, внезапно вспомнили, что дом Ротшильдов существует уже не первое столетие и всегда платит по обязательствам. Я был бы счастлив поверить в массовое нравственное перерождение финансового мира, но опыт мешает. Так что произошло?

Моррис положил папку на колени и некоторое время подбирал слова, хотя новость явно распирала его и доставляла почти физическое удовольствие.

– Морганы вошли в игру.

Ротшильд не изменился в лице, только снял очки и положил их поверх бумаг.

– Насколько глубоко?

– Пока никто не знает. Но Ламонт вернулся из Москвы на борту бомбера, после чего люди Морганов внезапно заинтересовались северной Бразилией. Очень быстро нашли какую-то изыскательскую партию возле Марабы, перекупили контракт, дали новые координаты и отправили дальше в глубь страны. Первые сообщения пришли почти сразу. Железная руда с очень высоким содержанием металла, причём выходы нашли не в одной точке, а на довольно большом расстоянии друг от друга, что говорит даже не о месторождении, а о целой рудной провинции.

Энтони несколько секунд смотрел на Морриса, затем медленно откинулся на спинку кресла.

– И координаты им конечно же дал Штурмин.

– Так а кто-ж ещё? – Моррис усмехнулся. – Кремлёвский кудесник в своём репертуаре. Вытащил из рукава ещё одного козырного туза, и сломал всю игру.

Ротшильд встал, прошёл к окну и остановился возле тёмного стекла. С улицы почти не доносилось шума, только редкие машины проходили по узкой улице, отражаясь в мокрой мостовой. Моррис молчал, давая хозяину самому выстроить цепочку, и через некоторое время Энтони повернулся.

– Перескажите последний разговор с ним ещё раз, – попросил Энтони. – Только постарайтесь вспомнить точные слова. Особенно после того, как рассказали ему о наших затруднениях.

– Сначала ничего особенного не было. Подарки, несколько слов о вас. Потом Штурмин спросил, почему вы не приехали сами. Я упомянул возникшие сложности, и он сразу поинтересовался, не связаны ли они с нашей работой с Советским Союзом. Пришлось рассказать про лицензии, страховщиков и банки.

– Как он отреагировал?

– Почти никак, сэр. Выслушал и сказал, чтобы вы не дёргались и не меняли планов.

Энтони оторвался от бумаг.

– Как именно сказал?

Моррис немного подумал, восстанавливая разговор.

– «Передайте Энтони, чтобы не дёргался. Встретимся, когда сможет приехать. А пока пусть считает эти мелкие пакости частью накладных расходов на сотрудничество с большевиками». Потом заметил, что война бывает не только там, где стреляют, и лицензиями или кредитами иногда можно испортить дело не хуже артиллерии.

– А после этого?

– Ничего. Я решил, что он просто понял положение и не хочет, чтобы мы из-за нескольких препятствий меняли всю работу.

Энтони снова посмотрел на лежавшие перед ним сообщения из Нью-Йорка.

– На вашем месте я бы тогда решил то же самое. Теперь, правда, всё выглядит несколько иначе.

– Потому что появились Морганы?

– Потому что Морганы не просто появились, а именно там, где они были ему нужны. А теперь я думаю, что мы оба услышали слова, но не поняли, что именно он нам сказал. – Энтони сел, подвинул к себе несколько записок и выложил их веером. – Мы ждали обычной реакции, Фредерик. Что русские попробуют выяснить, кто именно нам мешает, найдут несколько фамилий, начнут давить через дипломатию или разведку, предложат какие-нибудь встречные услуги, или вообще пошлют боевиков. Собственно, я даже рассчитывал примерно на это, когда позволил вам рассказать Штурмину о проблемах. А он не спросил ни одной фамилии.

– Потому что не собирался искать виноватых.

– Именно. Он не стал лечить каждый укус отдельно, а ударил в корень. – Ротшильд взял карандаш, провёл им по столу между двумя записками и остановил возле третьей. – До появления Морганов любой человек, желавший в угоду Совету сделать наши русские сделки менее выгодными, рисковал в основном поссориться с нами. Неприятно, но пережить можно. Особенно если за его спиной правительство, крупный банк или промышленная группа. Теперь тот же человек рискует задеть интересы Морганов, а это уже совсем другой разговор.

Моррис усмехнулся.

– Такой комплот сломать куда тяжелее.

– Разумеется. Нас бывало, прижимали и гораздо сильнее, чем сейчас, а иногда ещё и отбирали имущество вместе с жизнями родственников. Ничего нового человечество здесь не придумало. Но если одновременно приходится давить Ротшильдов и Морганов, причём оба дома имеют собственные интересы, собственных адвокатов, банки и политические связи, предприятие становится значительно опаснее для здоровья.

– В первую очередь политического.

Они оба улыбнулись, но Энтони почти сразу снова стал серьёзен.

Теперь, когда конструкция проявилась целиком, особенно ясно становилось, насколько точно Штурмин выбрал второго участника. Маленький американский банк ничего бы не изменил, да и даже крупная промышленная компания осталась бы зависима от кредитов, страховки и государственного разрешения. Но Морганы не были просто ещё одним покупателем. За ними стояла огромная система, достаточно влиятельная, чтобы каждый новый запрет затрагивал интересы людей, от которых уже нельзя было отмахнуться.

Моррис открыл свою папку и вынул ещё один лист.

– Есть ещё кое-что. Наши люди в Нью-Йорке говорят, что после первых известий из Бразилии Морганы начали выяснять, какие виды высокоточного оборудования можно поставить в СССР и какие ограничения на самом деле жёсткие, а какие существуют только потому, что никто не хотел связываться.

Энтони взял лист и прочитал его дважды.

– Значит, денег Штурмин с них тоже не взял.

– Насколько известно, пока нет. Он дал им время для проверки и предложил вернуться к разговору после получения результата.

Энтони снова посмотрел на записки, но теперь узор складывался совсем иначе. Давление исчезло не потому, что кто-то отдал приказ оставить Ротшильдов в покое. Скорее всего, никакого приказа вообще не было. Просто прежнее соотношение выгод и рисков перестало существовать. Чиновник, который ещё вчера мог без последствий задержать советскую лицензию, сегодня уже должен был подумать, не окажется ли за следующим контрактом американский банк, связанный с Морганами, страховщик, решивший поднять тариф из политической осторожности, видел рядом нового конкурента а промышленник, отказавшийся от русских заказов из страха перед Вашингтоном, мог внезапно обнаружить, что его конкурент этот страх почему-то преодолел и уже считает будущую прибыль.

– Самое смешное, – Энтони медленно покрутил карандаш в пальцах, – что он вообще не пытался нас защищать.

– Думаете, сознательно?

– Я уже давно не думаю, что Штурмин делает такие вещи случайно. Если бы Москва выступила на нашей стороне открыто, нас сразу объявили бы финансовым проводником большевиков. Давить стало бы даже удобнее. Но вместо этого он привёл в схему людей, которых никто не сможет назвать русскими агентами, не рассмеявшись.

Моррис задумался.

– То есть фраза «пусть работает спокойно» означала не то, что он не собирается вмешиваться?

– Она означала, что он собирается вмешаться так, чтобы мы этого даже не заметили.

Ротшильд отложил карандаш и некоторое время молчал, вспоминая первую встречу с молодым русским. Тогда его больше всего удивляло несоответствие возраста и совершенно взрослой манеры разговора. Штурмин не пытался казаться загадочным, не демонстрировал знания ради впечатления и почти никогда не просил то, что проще было купить за деньги. Он показывал направление, давал возможность заработать, а потом требовал не плату, а новый инструмент. Теперь становилось понятно, что и сама сеть таких сделок для него значила не меньше каждого отдельного результата.

– Я ошибся в одном, Фредерик, – Энтони наконец поднял голову. – Думал, что он строит каналы поставок. Отдельные каналы. Один через нас, другой через кого-нибудь ещё. А он, похоже, строит производственное пространство, где западным компаниям станет выгодно самим бороться за право работать с русскими, чем участвовать в блокаде.

Моррис медленно кивнул.

– И тогда запрещать это придётся уже не Москве, а собственным банкам, заводам и избирателям зарабатывать деньги, пока конкуренты получают контракты.

Энтони улыбнулся и аккуратно собрал записки в одну стопку. Никакой мистики в происходившем не было. Банки не стали добрее, страховщики не полюбили Советский Союз, а чиновники не прониклись внезапным уважением к свободной торговле. Но теперь Совету в лице Анри – Луи Вернье, противостоял не один банкирский дом, пусть даже и очень мощный, но и промышленно-финансовая группа, вросшая в американский политикум так что эту связь не разорвать, не разрушив само государство.

Моррис уже собирался закрыть папку, когда Энтони остановил его движением руки.

– Когда будете снова в Москве, передайте Штурмину что я благодарен ему за возможность спокойной работы.

Моррис поднялся, закрывая папку.

– Думаете, он поймёт, о чём речь?

– Боюсь, Фредерик, что он знал это с самого начала.

[1] Принцип «Чья власть, того и вера» закрепили в Аугсбургском религиозном мире в 1555 году. Соглашение заключили между лютеранскими и католическими субъектами Священной Римской империи и Фердинандом I действующем от имени императора Карла V.

[2] «Линия Керзона» – демаркационная линия между Польшей и РСФСР, предложенная министром иностранных дел Великобритании лордом Джорджем Керзоном в 1920 году, и ставшая основой для после военного разделения СССР и Польши.