Текст книги "Право на мир (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Мина разорвалась у старого поста над переправой. Ещё одна легла ближе к воде, третья ударила по окопу, который мы оставили ещё днём. Земля взлетела в воздух вместе с плащ-палаткой и пустыми ящиками имитирующими, что там ещё был заслон. С афганского берега, наверное, решили, что попали точно. Дальше мины пошли уже не по одной, а сериями, работало несколько минометов. Один расчёт обрабатывал берег, другой работал по заставе. Разрывы легли возле гаража, накрыли вышку и старый окоп у ворот. Чучело в пограничной шинели исчезло вместе с верхней частью ограждения.

Я добежал до штаба и свалился в окоп рядом с Громовым. Вслед ударила ещё одна мина. Осколки застучали по крыше и стене.

– Восемьдесят два миллиметра, – определил Громов.

– Мне от этого сразу легче стало.

– Могли сто двадцать использовать.

– Теперь совсем успокоил.

Миномётчики не жалели боеприпасов. Они методично били по всем позициям, обнаруженным прошлой ночью: старой пулемётной точке у поворота, посту возле переправы, крыше гаража с АГС, вышке, воротам и зданию штаба. Большинство окопов мы перенесли, однако несколько мин ложились слишком точно, чтобы считать это случайностью. Кто-то корректировал огонь с нашей стороны реки.

Самохин сидел в окопе возле радиорубки и пытался вызвать посты. Полевой кабель к мелководью уже перебило, связь с ущельем пока держалась.

– Переправа отвечает, – доложил он. – У них всё нормально. У брода один раненый. Осколок в плечо.

– Медика я пока туда отправить не могу. Пусть перевяжут сами.

– Уже.

Очередная серия накрыла заставу. Одна мина разорвалась во дворе, пробила осколками дверь склада и убила привязанную к дереву собаку. Вторая ударила за казармой. Оттуда закричали. Чернов перебежали через двор и скрылся за казармой. Вскоре выяснилось, что у нас добавилось раненых. Пострадали двое срочников. Одному осколок попал в голень, у второго – в шею. Слава богу вроде бы ни каких крупных артерий задето не было и отделался пацан довольно легко.

Едва унесли раненых, двор снова накрыло. Мы прижались к стене. Воздух ударил в лицо горячей пылью, сверху посыпались обломки шифера.

Срочники вроде бы держались, но нервы у них были на пределе. Они сидели в окопах, вжимаясь в землю при каждом новом свисте мины. Один беспрерывно читал молитву, второй шептал что-то себе под нос и смотрел только вверх, словно собирался увидеть мину до того, как она упадёт, треьтий свернулся калачиком, и вздрагивал при каждом разрыве. Стрельбы ещё не было. Противник просто молол наши позиции, не позволяя поднять головы.

Я распределил своих по пограничным отделениям. Рахмонова отправил к переправе, Юлдашева – на мелководье, Колесников остался у ущелья. Беляев занял запасную позицию на склоне, откуда видел противоположный берег. Левченко лёг с ПКМ ниже выхода из ущелья. Соколов принял оборону заставы со стороны поселка, а Громов командовал резервом.

Каждому из моих приказал не столько стрелять, сколько следить за пограничниками. Срочники должны были видеть рядом людей, которые не дёргаются при каждом разрыве и понимают, что делать. Иногда этого достаточно, чтобы человек не побежал.

Обстрел продолжался уже сорок минут. Миномёты то замолкали, то снова начинали работать. Противник менял установки, переносил огонь и проверял новые точки. Несколько мин легли в пустом посёлке. Разбило крышу школы, загорелся сарай, но дождь не дал огню перекинуться на соседние дома.

Неожиданно с крыши гаража ударил наш АГС. Наводчик выпустил пять гранат по предполагаемой позиции миномёта на дальнем берегу. До цели было далеко, да и видел он только вспышки, так что гранаты ушли в белый свет как в копеечку.

– Нахрена⁈ – закричал Соколов. – В укрытие далбоё…

Поздно. Его никто не услышал. Наводчик АГС поправил прицел и снова открыл огонь. Ответ пришёл почти сразу.

Первая мина легла за гаражом. Вторая ударила в крышу. Мешки с песком и обломки шифера взлетели вверх. Третья разорвалась прямо на позиции. АГС опрокинуло, тело наводчика бросило на край крыши. Второй номер исчез в облаке пыли.

– Санитар! – закричал кто-то.

Чернов уже бежал к гаражу. Помощник наводчика оказался жив, хотя получил несколько осколков в спину и руку. Сам наводчик погиб сразу. Ствол гранатомёта погнуло, коробка механизма была пробита. Восстанавливать там было нечего.

– АГС всё, – доложил Соколов.

– Убирайте людей с крыши. Они продолжат бить по гаражу.

Не успели раненого спустить, как туда легла ещё одна серия. Крыша провалилась внутрь, загорелись доски. Один из пограничников бросился тушить, но я остановил его.

– Оставь. Гараж пустой.

– Огонь на склад перекинется!

– Не перекинется. Между ними двадцать метров и дождь. В укрытие!

Миномётный обстрел длился больше часа. Мины рвались то у реки, то на заставе, то в посёлке. Земля дрожала почти непрерывно. В воздухе висели пыль, гарь и запах взрывчатки. Телефонные линии перебило. Самохин перешёл на радио, хотя это означало, что противник снова услышит наши переговоры. Потом миномёты вдруг перенесли огонь дальше, на дорогу за заставой.

– Начинается, – сказал Громов.

С реки донеслась стрельба. Сразу несколько автоматов открыли огонь у старой переправы. Рахмонов сообщил:

– Вижу лодки. Четыре, может, пять. За ними ещё движение. Тяжёлое оружие пока на том берегу.

– Лодки не подпускать. Топи их нахер.

– Понял.

Почти одновременно ожил пост у мелководья.

– База, я Брод! Идут в воду! Человек двадцать!

В эфире послышался голос Юлдашева:

– Не двадцать. Больше. Первая группа уже в русле, за ней вторая.

– Держитесь. Резерв пока не отправляю.

– Понял.

На противоположном берегу вспыхнули трассеры. Тяжёлый пулемёт ударил по броду длинными очередями. Пули поднимали фонтаны воды и били по камням. Наш пост ответил из ПКМ, но почти сразу замолчал – расчёт прижали.

Беляев вышел на связь:

– Вижу тяжёлый пулемёт. Далеко. Расчёт трое, щитка нет.

– Достанешь?

– Попробую.

– Работай.

Над ущельем поднялась сигнальная ракета. Красный огонь медленно опускался за гребнем.

– Первый сигнал, – сказал Самохин.

Через минуту на дальнем берегу взлетела вторая. Потом третья. Вся линия ожила одновременно. Миномёты снова перенесли огонь на заставу. От переправы били автоматы и пулемёты. На мелководье боевики вошли сразу в нескольких местах, заставляя пост делить огонь. В ущелье показалась передовая группа. А со стороны посёлка и дороги заработал пулемёт людей Рушана. Они действительно шли со всех сторон.

– КПП огонь не открывать! – приказал я. – КПВТ беречь до подхода машин или большой группы!

Механик подтвердил. Его «шайтан-машина» пока молчала. Если выдать её раньше времени, миномёты разнесут КПП до того, как она понадобится. Я перебрался в окоп у главного здания. Там сидели четверо срочников и Соколов. Один пограничник дрожал так, что ствол автомата ходил из стороны в сторону.

Я лёг рядом и поставил ПКМ на край окопа.

Первые боевики появились между крайними домами. Двигались небольшими группами, используя заборы и арыки. Пулемёт с дороги бил поверх их голов, заставляя нас прятаться. Под таким прикрытием они могли подойти почти вплотную. Я дождался, пока трое перебегут улицу, и дал короткую очередь. Один упал, двое скрылись за стеной. Соколов открыл огонь по соседнему двору. Срочники последовали его примеру. Сразу стало видно, что рядом с ними находится кто-то старше ефрейтора: стреляли короткими очередями, по команде, не высаживая магазины в темноту.

Очередная мина разорвалась за окопом. Одного пограничника ударило о стенку. Он застонал и зажал ухо.

– Контужен, – сказал Соколов. – В санчасть его надо!

– Сам дойдёт.

Солдат выбрался из окопа и, пригнувшись, побежал к главному зданию. На полпути рядом разорвалась ещё одна мина. Его сбило с ног. Чернов выскочил из укрытия, подхватил раненого и втащил внутрь. Со стороны реки донёсся более низкий, тяжёлый грохот. Пулемёт на афганском берегу продолжал бить по броду.

– Белый, долго ещё? – спросил я.

– Ветер мешает. Вижу только вспышки.

Пулемёт противника снова дал очередь. Затем хлопнула СВД. Прошло несколько секунд. Тяжёлый пулемёт продолжил стрелять, но очередь ушла высоко, в склон. Беляев выстрелил второй раз. Огонь прекратился.

– Первый номер готов, – сообщил он.

Возле вражеской позиции мелькнули люди. Кто-то пытался оттащить тело и занять место за пулемётом. Третий выстрел.

– Второй тоже. Третий ушёл за камни.

Пулемёт замолчал окончательно. Пост у брода сразу ожил. Наш ПКМ ударил по воде, автоматы поддержали его с двух позиций. Несколько тёмных фигур упали между камнями, остальные залегли или начали отходить к дальнему берегу.

– Красиво ты его Белый уделал, – сказал Громов по радио.

– Не мешай человеку работать, – ответил я.

В ущелье Колесников ждал. Первая группа противника прошла скрытую полку и спустилась в седловину. Шли осторожно, проверяя камни и тропу. Их сапёр нашёл одну из оставленных растяжек, обезвредил и подал знак остальным. Левченко видел их из-за каменной стенки, но огня не открывал.

– Сколько? – спросил я.

– Семеро внизу, ещё люди на полке, – ответил Колесников. – Жду.

– Не торопись.

– Знаю.

Провод к зарядам проложили двумя маршрутами. Один шёл по склону, второй – по руслу под камнями. Если сапёры обнаружат первый, останется запасной.

Ещё трое боевиков вышли на полку. Передовой спустился с неё и остановился у края седловины. За ним появился человек с радиостанцией.

– Десять прошли, – доложил Колесников. – На полке ещё четверо. Подрываю.

В ущелье ударило так, что грохот перекрыл миномёты. Скальная полка поднялась, будто её подбросили снизу. На мгновение в темноте показалась чёрная масса камней, затем всё рухнуло в разлом. Несколько человек исчезли вместе с ней. По склонам ущелья пошла осыпь. Обломки загрохотали вниз, поднимая пыль. Передовая группа противника оказалась отрезана. Левченко тут же открыл огонь. Очередь из ПКМ прошла вдоль седловины, боевики бросились к руслу, но там их встретили Колесников и двое пограничников. Кто-то пытался подняться по склону, цепляясь за кусты. Сверху посыпались камни, и человек сорвался назад.

– Полка закрыта! – передал Колесников. – Передовых прижали. Работаем!

В ответ из-за завала ударил гранатомёт. Граната разорвалась над позицией Левченко. Пулемёт замолчал.

– Левый, ответь! – вызвал я.

Тишина.

– Левченко!

В рации появился голос Колесникова:

– Левченко ранен! Живой! Осколок в плечо и бок. Пулемёт цел.

– Сильно задело?

– Нормально так, не слабо. Кровь идёт. Сейчас перетягиваем.

– Уводите его вниз. Все к заставе отходите.

– Понял. Доделаем сейчас тут и сразу отходим.

Обрушение полки остановило основную группу у ущелья, но не всю. Несколько боевиков ещё до взрыва успели уйти по склону. Кроме того, существовал второй проход, о котором мы только догадывались. Минут через пять один из пограничников заметил движение ниже пастушьего дома.

– Трое! Нет, пятеро! Идут по руслу!

Они не направлялись к посёлку. Сухое русло огибало сады и выходило прямо к заставе с северо-востока – там, где оборона была слабее всего.

– Громов, бери резерв! – приказал я. – Они обходят по руслу.

– Уже вижу.

Из главного здания вышли Громов и трое пограничников. Громов прихрамывал, опираясь на автомат. Один из срочников, тот самый что прошлой ночью помогал Чернову у школы, тоже хромал, но на другую ногу.

– Вот же инвалиды, – пробормотал Соколов, наблюдая эту картину.

– Других нет.

Резерв занял канаву за кухней. Через несколько минут оттуда началась стрельба. Боевики, шедшие по руслу, наткнулись на них почти вплотную. Первые очереди прозвучали одновременно с обеих сторон. Затем разорвалась граната.

– Север держим! – сообщил Громов. – Человек шесть. Один пулемёт. Отходят.

– Не преследовать. Держите периметр.

– Понял.

Миномёты снова накрыли заставу. Противник, похоже, получил сообщение о подрыве в ущелье и теперь пытался подавить нас огнём. Мины легли плотнее. Одна ударила в склад, пробила крышу и разорвалась внутри. Двери вынесло во двор, из окон повалил дым.

– Боеприпасы! – крикнул кто-то.

– Оставаться в окопах! Всё БК оттуда вынесли! – Заорал в ответ Соколов. – Там только продукты и шмотки разные!

Склад загорелся. Тушить было некому. Другая серия взрывов мин прошла вдоль ограды и накрыла запасную позицию у ворот. Один пограничник погиб, ещё двоих ранило. Чернов с поваром вытащили их под огнём. У одного была разбита рука, второй получил осколок в живот. Чернов сразу потащил его в санчасть.

– Мне нужны люди! – крикнул он мне. – Я не успеваю!

– Возьми легкораненых! Нечем мне тебе помочь.

Людей не было даже для того, чтобы переносить раненых.

У брода тем временем положение тоже ухудшилось. После гибели расчёта тяжёлого пулемёта противник подтянул второй и поставил его дальше по течению. Беляев не видел новую позицию. Одновременно несколько групп боевиков вошли в воду выше и ниже поста. Юлдашев доложил:

– Нас обходят с севера. Человек десять уже на нашем берегу. Дорога к заставе под огнём.

– Отходите.

– Не можем. Между нами и вами работает пулемёт. Если выйдем из окопов, положат всех.

– Сколько вас?

– Я и четверо пограничников. Один ранен.

– Боеприпасы?

– К пулемёту две ленты. Автоматных достаточно.

– Оставайтесь на месте. Не давайте им вывести тяжёлое оружие из воды.

– Понял.

Позиция у брода оказалась отрезана. Боевики прошли выше, заняли заросли между ней и заставой и теперь простреливали тропу. Помочь Юлдашеву я не мог. Резерв Громова держал старое русло, Соколов отбивал атаки из посёлка, у ущелья Колесников заканчивал с передовой группой. У нас не осталось ни одного свободного человека.

На дальнем берегу снова заработали двигатели. В свете осветительной мины я увидел лодки. Теперь они шли не к старой переправе, а ниже, почти напротив заставы. В первой лежали длинные ящики. Во второй темнела труба миномёта или безоткатного орудия. За лодками в воду заводили мулов.

– Рахмонов, что у переправы?

– Первую атаку отбили. Они уходят ниже по течению.

– Вижу. Переноси огонь.

– Не достанем. Мешает изгиб берега.

Это противник тоже знал. Лодки двигались по мёртвой зоне, прикрытые камышом и высоким берегом. Если они выйдут на нашу сторону, тяжёлое оружие окажется у заставы. Я посмотрел на КПП. За замаскированной амбразурой по-прежнему было тихо. КПВТ смотрел на посёлок, а не на реку, и развернуть самодельную установку мы не могли. Для лодок он был бесполезен, зато с дороги приближалась группа Рушана. Между домами уже мелькали люди, а за ними слышался автомобильный двигатель. Они дождались, пока нас свяжут боем на всех направлениях, и только теперь пошли к заставе.

– Самохин, вызывай Кострова, – сказал я.

– Уже. Связи нет.

– Тогда продолжай.

Я сменил короб на ПКМ и ствол, затем проверил остаток БК. У меня оставалось всего двести пятьдесят патронов. Рядом Соколов заряжал магазин, вытирая кровь с рассечённой щеки.

– Что будем делать с Юлдашевым? – спросил он.

– Пока ничего. Он держится.

– А если не удержится?

Я посмотрел на реку, где под прикрытием миномётов шли лодки, затем на посёлок, откуда приближалась группа Рушана.

– Если не удержится, всем нам хреново придется. Тогда они тяжёлое оружие на наш берег доставят и заставе звиздец…

Договорить я не успел. Со стороны КПП раздалась первая короткая очередь КПВТ. Грохот прокатился над заставой и ушёл к реке. Через секунду пулемёт выстрелил снова. Между крайними домами вспыхнула машина. Люди Рушана бросились в стороны. Сюрприз сработал. Но почти сразу над посёлком хлопнул гранатомётный выстрел. Реактивная граната прочертила темноту и ушла в сторону КПП.

Глава 8

Граната ударила в стену КПП. Стена, обложенная ящиками с грунтом и мешками с песком, выдержала, но от взрыва дверь сорвало с петель, а из амбразуры выбросило кирпичную крошку. Стены пошли трещинами. КПВТ замолчал. Я уже решил, что расчёт погиб, когда пулемёт снова дал короткую очередь. За домами что-то загремело, двигатель приближавшейся машины заглох.

– КПП, вы там живые? – спросил я в рацию.

Механик ответил не сразу:

– Живые. Второго номера контузило. Сам оглох, но стрелять могу.

– Больше не стреляй. Они засекли амбразуру. Забирайте затвор и уходите.

– Понял.

Ещё две гранаты влетело в КПП через минуту, сложив кирпичную коробку как карточный домик. КПП горело, но экипажу БТР удалось выбраться наружу до того, как их огневая точка превратилась в пылающую груду железа и битого кирпича.

С реки донеслась стрельба. На заставу опять посыпались мины. Одна разорвалась за казармой, другая – прямым попаданием разнесла радиорубку. Самохина там давно не было, он сидел неподалёку в окопе. На моё удивление рядом с ним я заметил Лунёва.

После того как вчера подбили БТР, он так толком и не пришёл в себя. На лице остались ссадины, на повязке, которая покрывала его голову как чалма, проступала кровь. Он слышал плохо и то и дело останавливался посреди фразы, будто забывал, что хотел сказать. Чернов называл это сильной контузией и требовал, чтобы он лежал, но вот сейчас он что-то говорил в рацию.

Самохин махнул мне рукой, зовя к себе и я, выждав паузу между взрывами, перебежал к нему в окоп.

– Отряд на связи. Старлей не слышит нифига, но рацию не отдает. – Пожаловался мне радист на командира заставы.

Я молча выдернул гарнитуру у раненого офицера из рук и сам надел наушники. В динамике трещало; чей-то голос несколько раз повторил одно и то же, прежде чем я разобрал слова. Заставу считали потерянной. Гарнизону приказывали отойти к северной высоте, или идти на соединение с резервом по западной дороге. Выбрать направление отхода нам предлагали на своё усмотрение, исходя из обстановки. О принятом решении приказывалось доложить.

Я повторил приказ Лунёву и он требовательно протянул руку, прося вернуть ему гарнитуру.

– Повторите, – попросил он, едва взяв микрофон в руки.

Ему повторили. Он долго смотрел на рацию, потом перевёл взгляд на посёлок.

– Западная дорога, – сказал он. – Это за посёлком?

– Да, – ответил я.

– Значит, мы через него отходим?

– Если на дорогу, то через него. Если на север, то через сад, потом вдоль крайней улицы. Если сумеем выйти. Но ты сам знаешь, что дорога занята бойцами Рушана, туда нам точно идти не стоит.

Лунёв кивнул, но я не был уверен, что он меня понял. Он повернулся в сторону реки, словно хотел увидеть оттуда свои посты. У брода шёл бой, у переправы тоже. Между ними и заставой уже были люди противника. В санчасти лежали раненые, которых нельзя было просто поднять и повести за собой.

– Сколько у нас раненых? – спросил Лунёв.

– Девять на заставе. Левченко ещё несут. У брода один раненый, и сама позиция отрезана.

Лунёв поморщился и прижал ладонь к уху.

– Ты громче говори.

Я повторил. Он дослушал, потом я сказал:

– Если будем уходить все вместе, то раненых вынести не сможем. Нас вместе с ними догонят быстро и тогда придется принимать бой хрен знает где, без окопов и подготовленных позиций. А раненые… Надо хотя бы узнать, сколько из них сами идти смогут.

Мы перебежали к санчасти. Внутри Чернов перевязывал пограничника с осколком в животе. Повар держал лампу, подсвечивая врачу, электричество на заставе пропало сразу после начала обстрела. На койках и прямо на полу лежали остальные. Трое могли идти сами. Троих придётся нести, ещё двоих – поддерживать с обеих сторон. В число раненых входил, и Лунев, который пока тоже мог самостоятельно передвигаться. Чернов показал на раненого с шеей:

– Этому срочно нужен госпиталь. Кровотечение полностью остановить не могу. И тому, на столе тоже без операции долго не протянуть. Обоих надо эвакуировать. Чем скорее, тем лучше.

Лунёв посмотрел на них и вышел во двор. Мина ударила у склада. Мы присели за стеной, переждали, пока осыплется щебень.

– Уводим раненых, – сказал я. – С ними отправим срочников. Остальные останутся и прикроют выход.

– Кто их поведёт?

Я хотел назвать одного из его сержантов, но из-за казармы как раз выглянул Соколов. Он вытирал с щеки кровь, оставляя на лице новые грязные полосы. В прошлую ночь Соколов выводил мирных жителей из посёлка, и знал дорогу к старому кишлаку.

– Соколов, сюда! – позвал я.

Он подбежал, пригнувшись.

– Поведёшь раненых. С тобой пойдут только срочники, – сказал я, когда прапорщик упал рядом со мной. – Возьмёшь тех, кто сможет нести носилки. Дорогу ты знаешь.

Соколов посмотрел на санчасть, потом на позиции у реки.

– А мои бойцы? Я за них отвечаю.

– Ты выполняешь приказы Соколов! Не делай мне мозги. Тех, кто остаётся, распределим по позициям. Мои парни за ними присмотрят. А вот ты нужен раненым. Кроме тебя дороги никто не знает.

Он не стал больше спорить. Только спросил:

– Куда их вести? К старому кишлаку?

– Вначале туда, потом до резерва, если встретишь. Иначе выведешь подальше за посёлок, и вызовешь отряд. Обратно не возвращайся.

Лунёв сидел рядом, опираясь плечом о стену. Услышав последние слова, он поднял голову:

– Срочников посчитай. Всех, кто уйдёт, запиши. Чтобы никого не потеряли по дороге.

– Сделаю, – ответил Соколов.

– И скажи им… – Лунёв замолчал, пытаясь удержать мысль. – Скажи, что это мой приказ. Они не бегут, они раненых выводят. Понятно?

– Понятно, Андрей.

Лунёв недовольно посмотрел на него за обращение по имени, но поправлять не стал.

Я позвал Громова. Громову предстояло обеспечить прикрытие пограничников, когда раненых будут нести через сад. Эта часть плана была самой сложной. Рахмонов и Юлдашев оставались на своих постах. Колесников со своими людьми спускался от ущелья к заставе и должен был занять северный край. Беляев продолжал следить за противоположным берегом. Каждый, кто ещё мог держать оружие и не шёл с ранеными, оставался. Лунёв слушал, иногда переспрашивая. Когда я закончил, он сказал:

– Я тоже остаюсь.

– У тебя прямой приказ отходить. Ты и сам едва на ногах стоишь и нихрена не соображаешь. От тебя тут толка никакого нет. А так прикроешь раненых на маршруте и выведешь своих бойцов.

– Я не уйду с заставы!

Он хотел сказать это резко, но голос вышел глухой и усталый. Я посмотрел на его глаза. Лунёв плохо слышал, путал время и едва держался на ногах. При этом он понимал главное: пока застава прикрывает дорогу и отвлекает противника, раненые смогут выйти.

– Хорошо, – сказал я. – Будешь у Самохина. Оттуда есть связь с постами. Если снова начнёт мутить, скажешь сразу.

– Ты мне ещё расписание отдыха составь.

– Чернов составит.

Лунёв усмехнулся и тут же поморщился от боли.

Соколов собрал срочников у задней стены казармы. Их оказалось семеро. Шестеро понесут носилки попарно, легкораненые помогут тем, кто может идти, седьмой пойдёт впереди с Соколовым. Все парни явно были в шоковом состоянии. У одного дрожали руки; он никак не мог завязать ремень на носилках. Соколов присел рядом, взял ремень и молча показал, как закрепить его. Со второго раза солдат справился сам.

Чернов вывел двух ходячих раненых и взяв носильщиков вернулся за остальными. Левченко к тому времени тоже доставили в санчасть. Пулеметчик не стоял на ногах. Я окинул взглядом инвалидную команду и поморщился. Нести Левченко уже было некому. Если заставить нести носилки Соколова и второго свободного бойца, прикрывать на маршруте раненых будет некому.

– Я останусь. – Левченко тоже понял всю сложность ситуации – Положите меня на позиции, стрелять я ещё могу.

– Ты даже позицию поменять не сможешь, тебя уработают как только ты огонь откроешь, – ответил Колесников.

– Не факт.

Над садом прошла очередь. Пули срезали ветки, и на мокрую землю посыпались листья. Соколов поднял руку. Срочники остановились с носилками у стены казармы. Я выглянул из-за угла: у крайнего дома мелькнули две фигуры. Рядом со мной Громов выстрелил несколько раз, фигуры исчезли.

– Я пошел, через минуту после меня выпускай группу, – сказал он. – Долго держать проход не обещаю.

– Долго и не прошу.

Громов и Колесников исчезли в темноте. Секунд через тридцать среди деревьев вспыхнула перестрелка, но тут же закончилась. Выждав время, я дал Соколову команду выдвигаться. Группа раненых и их сопровождающих медленно двинулась вперед. Соколов и свободный от переноски товарищей пограничник ушли головным дозором. Чернов шел замыкающим. Предпоследним шёл срочник с рассечённым ухом, поддерживая товарища. У калитки он обернулся. Солдат вскинул руку к козырьку, вспомнил, что головного убора на нём нет, и неловко опустил её. Лунёв ответил коротким кивком.

Я и Лунёв вернулись к Самохину. Передача заняла время: связь пропадала, его заставляли повторять слова. Я стоял рядом и слышал, как он докладывает о решении.

– Раненых эвакуирую. С ними отправляю группу срочников под командованием Соколова… Да, Соколов знает маршрут, он уже выводил гражданских. Остальной личный состав остаётся на заставе. Прикрываем эвакуацию и удерживаем позиции до подхода резерва.

В рации что-то сказали. Лунёв нахмурился.

– Приказ об отходе слышал, – ответил он. – Выполнить его всем составом сейчас невозможно. Пост у брода отрезан, переправа под огнём, заставу атакуют из поселка. Я своих людей не брошу.

Он слушал ещё несколько секунд, потом просто отключил рацию.

– Доклад закончил, – сказал Лунёв уже в мертвый микрофон и отдал гарнитуру Самохину.

Я не спросил, что ответил отряд. И так было ясно, что Лунев сознательно нарушил приказ.

Раненые ушли и во дворе как будто стало тише. Нет, стрельба не ослабла: за рекой всё так же работали миномёты, а у посёлка били автоматы. Просто больше не было криков раненых и суеты необстрелянных бойцов. На заставе остались в основном только те, для кого война была работой, а не временной службой по призыву.

– Соколов вышел из сада, – сообщил вскоре Самохин, слушая рацию. – Идут.

Я вернулся к окопу у главного здания. Громов, который вскоре вернулся вместе с Колесниковым и Черновым занял проход за казармой, Колесников вместе с раненым Левченко занимал позицию с севера. Лунёв лежал в окопе рядом с Самохиным и снова держал рацию в руках. Мы держали заставу. Сколько ещё удастся – никто не знал.

Четвёртую атаку отбили у задней стены казармы. До этого боевики трижды пытались пройти со стороны посёлка, и каждый раз подходили ближе. Теперь они добрались до сада, через который Соколов вывел раненых. Громов встретил их у калитки, а Колесников и Левченко ударили сбоку, от хозяйственных построек. Минуты через две стрельба откатилась к крайним домам.

Я добежал до казармы, когда Громов проверял магазин. Возле его ноги лежала срезанная пулей ветка, на ней ещё держались два зелёных яблока.

– Сколько их было? – спросил я.

– Видел восьмерых. Остальные за забором остались. Патронов мало осталось командир.

– Как думаешь, Соколов успел пройти? – Спросил я, проигнорировав вопрос про патроны. То что БК заканчивается я и так знал.

– Самохин говорил, что они уже за садом.

– Это я и без тебя знаю… Ладно, будем надеяться, что они успели. Стрельбы оттуда вроде не слышно.

Со стороны дороги снова донёсся звук работающего двигателя. После того как КПВТ подбил первую машину, люди Рушана перестали лезть по улице, но никуда не ушли. За домами кто-то перегонял транспорт, подвозил людей и боеприпасы. Они могли позволить себе менять направление атаки. Мы только перебегали между позициями. Самохин вызвал меня по рации.

– Брод молчит.

– Давно?

– Уже третий вызов. На прошлом сеансе слышал стрельбу, потом связь оборвалась.

– Может, рацию разбило?

– Может.

Он не добавил, что ещё могло случиться, но все и так понимали, что ничего хорошего. У брода оставались Юлдашев и четверо пограничников, один раненый. Противник находился между ними и заставой, а тяжёлый пулемёт простреливал тропу. С самого начала они держались отдельно от остальных. Теперь мы даже не знали, живы ли они.

Я попробовал вызвать Юлдашева со своей станции. В ответ шипело. На миг сквозь помехи прорвались несколько резких звуков, похожих на выстрелы, и снова стало тихо.

– Брод, ответь. Юлдашев, ответь.

Никто не ответил. От переправы пришёл вызов Рахмонова. Он говорил быстро, то и дело замолкая, чтобы послушать, что творится рядом.

– По нам работают из безоткатных. Два орудия на дальнем берегу, возможно, третье ниже. Укрытие разбили, дальше здесь держаться не сможем.

На фоне его слов грохнул выстрел. Связь захрипела, потом Рахмонов появился снова:

– Будем прорываться к заставе. У меня один ранен. Пойдём вдоль берега и выйдем к северной ограде. Не принимайте нас за противника.

– Когда?

– Как только у них снова начнётся перезарядка. Они бьют сериями, потом делают паузу.

– Дай сигнал перед выходом. Колесников вас встретит.

– Понял. Брод отвечает?

Я помолчал.

– Нет.

– Мы по пути посмотрим, если сможем.

– К броду не сворачивай. Доведи своих.

Рахмонов не стал спорить. Рация щёлкнула и замолчала. Я передал Колесникову, откуда ждать своих. Он ответил, что северную ограду видит, но подход к ней простреливается из-за русла. Пришлось снять двух человек с позиции у склада и отправить к нему. Склада уже почти не было: крыша прогорела и провалилась внутрь, над двором тянулся чёрный дым. Зато за его стеной ещё можно было укрыться.

Возле радиорубки Самохин что-то говорил Луневу, наклонившись к здоровому уху. Лунёв кивал, а потом просил повторить. На его лице была злость, но не на Самохина, а на то, что он никак не мог сообразить, что тот ему говорит. Я присел рядом.

– Брод перестал отвечать. Рахмонов уходит от переправы, его накрывают из безоткатных. Встречаем у северной ограды.

– Сколько у него людей?

– Четверо вместе с ним. Один ранен.

Лунёв повторил цифру про себя. Потом посмотрел в сторону сада, куда ушёл Соколов с ранеными.

– Их ещё слышно?

– Последний раз выходили на связь двенадцать минут назад. Уже за посёлком.

– Хорошо. Ты это, Серёга… бери всё командование на себя, я совсем сдулся. Ничего не соображаю. Выведи меня на позицию, я хотябы стрелять ещё могу, всё больше толка будет, чем тут Самохину мешать.

Мина разорвалась у ворот. Нас всех троих обсыпало землёй. Лунёв поморщился, закрыл глаза и некоторое время сидел неподвижно.

– Андрей, – позвал я.

– Слышу.

Он поднялся, придерживаясь за стену.

– Куда мне идти?

Лунёв хотел добавить что-то ещё, но в этот момент со стороны реки ударило так, что дрогнула земля. Это был не миномётный разрыв. Через несколько секунд грохнуло снова. За северной оградой поднялся столб пыли. Звук был до боли знакомый ещё по Асадобаду.

– Реактивные установки. С того берега херачат. Пристреливаются по выходу от переправы, – сказал Самохин.

Я оставил Лунева на радиста и побежал к Колесникову. По дороге едва не столкнулся с Черновым: он нёс ведро воды в санчасть. После ухода тяжёлых раненых у него появились новые пациенты: двое легкораненых пограничников и парень с контузией, который не мог твёрдо стоять на ногах.