Текст книги "Право на мир (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Стой. Левченко надо тоже отсюда убирать. Он много крови потерял. Зря мы его сразу с ранеными не отправили.

– И куда я его уберу? – Скрипнул зубами я – Нас со всех сторон обложили. Уже все или ранены или как минимум с контузией. Только я, ты и Самохин целы. Юлдашев на связь не выходит, Рахмонова зажали, под огнём сейчас выходить будет. Нету у меня людей.

– Да знаю я… – Чернов вздохнул – Что с Лунёвым? Как он?

– Плохо слышит. Голова кружится. Хреново ему.

– Ясно… полежать бы ему хоть немного.

– Скоро, если резервы не подойдут, мы тут все ляжем. Иди в санчасть капитан, хоть ты под осколки не суйся.

У северной ограды Колесников лежал за обвалившейся стеной. Рядом устроились двое пограничников. Через дыру в кладке был виден берег и узкая полоса между ним и заставой. Там Рахмонову предстояло пройти с раненым.

Реактивная установка ударила в третий раз. Снаряд попал в землю возле переправы; вверх взлетели камни и мокрая глина. Из-за дыма я не видел поста.

– Они там ещё? – спросил я.

– Пока никто не выходил, – ответил Колесников.

На противоположном берегу засветилась осветительная ракета. Она медленно спускалась, качаясь на ветру. Под этим светом река выглядела шире, чем днём. У воды двигались люди. Несколько человек тащили ящики от лодок в камыши; другие шли к броду. От нашего поста там не было ни выстрела. Колесников тоже смотрел в ту сторону.

– Может, отошли без связи, – сказал он.

– Может.

Я достал рацию и ещё раз вызвал Юлдашева. Тишина. Потом у переправы прозвучала длинная автоматная очередь. Из-за берегового уступа выбежал человек и сразу упал за камень. Следом показались ещё двое; один поддерживал другого под руку.

– Наши, – сказал Колесников.

Рахмонов вышел последним. Он остановился, выстрелил в сторону переправы и побежал следом за остальными.

Противник заметил их почти сразу. Пули прошли по воде и по камням перед бегущими. Колесников и пограничники открыли огонь, заставляя стрелков на дальнем берегу прятаться. Я присоединились к ним. Мой ПКМ высаживал остатки ленты в сторону афганского берега. Мы не видели, в кого стреляем, но огонь на несколько секунд ослаб.

Ударило безоткатное орудие. Снаряд разорвался позади наших, ближе к оставленному посту. Один из пограничников Рахмонова споткнулся, упал, поднялся и побежал дальше. Рахмонов догнал бойца с раненым и теперь они его тащили вдвоём.

– Ещё метров сорок, – сказал Колесников.

Следующий выстрел безоткатки пришёлся по северной ограде. Обломки кирпича ударили по стене над нашими головами. Я вжался в землю. Когда пыль разошлась, Рахмонов с людьми уже пробегал мимо пролома. Колесников выскочил им навстречу, подхватил раненого и втянул всех за стену. Рахмонов упал рядом со мной на колени. Он дышал часто, через рот.

– Все здесь? – спросил я.

– Все. – Он посмотрел на реку. – У брода тишина. Мы видели только дальний край позиции. Ближе подойти не смогли.

Я пересчитал людей. Он не ошибся: четверо, как и докладывал. Раненый был в сознании и ругался на пограничника, который слишком сильно сжимал ему раненое плечо.

Со стороны посёлка снова началась стрельба. Почти одновременно ожил крупнокалиберный пулемёт на дальнем берегу. Очереди легли вдоль нашей северной стены. Противник понял, что пост у переправы оставлен, и теперь мог свободно двигаться ниже по реке.

– На заставу, – сказал я Рахмонову. – Раненого к Чернову. Остальные – по позициям.

– А брод?

Я посмотрел туда, где недавно отвечал Юлдашев. Между камней вспыхивали выстрелы с той стороны реки. На нашей было темно.

– Пока держим заставу, – сказал я. – Как только появится возможность, узнаем, что с ними.

Возможности пока не было. Мы уже отбили четыре атаки, но противник не уходил. Он подтягивал людей к посёлку, бил по ограде из безоткатных орудий и переправлялся там, где посты больше не могли ему помешать. За спиной у нас оставалась дорога, по которой Соколов увёл раненых. Я надеялся, что он успел пройти её раньше, чем туда добрались боевики.

Глава 9

Первого боевика у северной ограды заметил Рахмонов. Тот перелез через пролом, остановился и прислушался. За ним уже поднимался второй. Рахмонов выстрелил, первый упал внутрь двора, а второй исчез за стеной. С противоположной стороны сразу ударили автоматы. Я пригнулся. Пули прошли над проломом и застучали по крыше санчасти. Кто-то крикнул у ворот. Ему ответили с берега, и почти одновременно началась стрельба за казармой. Противник вошёл на территорию заставы.

Я вызвал Громова. Ответил он не сразу: пришлось повторить позывной трижды.

– Через сад лезут. Уже у казармы, – сказал он. – Чернов забрал одного раненого. Остальных держим.

– Отходи к штабу. Через двор.

– Через двор не могу, простреливают.

– Тогда через кухню. Окна на нашу сторону.

– Попробуем…

Ответ заглушила очередь. Я убрал рацию и посмотрел на двор. Рахмонов выводил своих от северной ограды. Раненого пограничника поддерживали двое. Он пытался идти быстрее, но спотыкался на битом кирпиче. Между казармой и зданием штаба было меньше тридцати метров. Обычно их проходили, не замечая. Теперь на каждом метре лежали кирпичи, доски, разбитое стекло. Горел склад с провалившейся крышей. Из окна казармы выбивалось пламя; кто-то успел выбросить наружу тлеющий матрас, и он дымился посреди двора. Свет от пожаров мешал больше темноты: в нём хорошо было видно каждого, кто перебегал открытое место.

У санчасти нас встретил Чернов. Он держал автомат одной рукой, а другой прижимал к боку окровавленный бинт.

– Зацепило? – спросил я.

– Ерунда, помоги лучше. У меня внутри трое. Двое ходят, и один тяжёлый. Один не вытащу.

Мы с Рахмоновым помогли вынести пограничника. Он был без сознания, но дышал. Пока тащили его к зданию штаба, из окна кухни выскочил Громов. Следом выбрались двое его людей. Третий остался внутри. Один из пограничников обернулся, хотел вернуться, но Громов схватил его за плечо.

– Он погиб, – сказал Громов, толкая парня в сторону укрытия. – Я видел.

Штаб на удивление был пока ещё почти цел. Осколки мин посекли его стены и сбили шифер с крыши, но само здание ещё держалось. В коридоре пахло гарью и порохом. На лестнице лежали два ящика с патронами, у двери бывшей канцелярии устроили место для раненых. Лунёв сидел на полу у окна и пытался вставить магазин в автомат. С первого раза не попал. Я забрал у него оружие, вставил магазин и вернул.

– С севера вошли, – сказал я Лунёву, стараясь говорить прямо в здоровое ухо. – Казарму оставили. Сейчас все сюда отходят.

Он посмотрел на меня, затем за окно.

– Дорога?

– Пока наша.

– Соколов?

Я покачал головой:

– После выхода из сада не вызывал. Эфир забит.

Лунёв кивнул. Я видел, что ему хотелось спросить ещё что-то, но он не стал.

Вдруг у разрушенного КПП вновь заработал КПВТ. Я сперва решил, что это стреляет кто-то с дороги. Очередь шла долго, с короткими остановками, а трассы ложились вдоль улицы со стороны посёлка. Потом разглядел за обломками кирпичной коробки гигантский факел дульной вспышки крупнокалиберного пулемёта. Экипаж БТР вернулся к своей огневой точке без приказа, расчистил пулемёт от упавшего на него мусора и теперь снова вел огонь по противнику. А я ведь сам велел им уходить…

– Они там что, совсем с ума сошли? – сказал Рахмонов, тоже наблюдая за двумя отчаянными парнями.

По улице двигалась большая группа боевиков. Я различал людей только в просветах между домами: они перебегали дорогу, падали за заборы, снова поднимались. Без КПВТ им хватило бы минуты добраться до главного здания с этой стороны. Теперь все залегли. Я схватил рацию.

– КПП, уходите оттуда. Слышите? Вы как на ладони!

Сквозь треск пришёл голос механика:

– Мы их тоже видим.

– Уходите!

Ответа не было. КПВТ дал ещё две очереди. Со стороны посёлка прилетела реактивная граната. Снаряд попал в остатки бруствера перед КПП, обдав огневую точку землёй и обломками забора. Пулемёт на несколько секунд смолк, потом снова заговорил.

Второе попадание пришлось точно в пулемёт. В обломках КПП вспыхнуло пламя и повалил густой чёрный дым. Я ждал, что кто-нибудь выберется наружу. Никто не появился. Пулемёт больше не стрелял. Я ещё несколько раз вызвал экипаж, а потом с трудом заставил себя убрать гарнитуру. Ответить оттуда уже было некому.

– Белый, на тебе ворота. Держи посёлок – Прохрипел я в рацию севшим голосом – Не дай им головы поднять.

– Принял. – Снайпер ответил тут же – Меняю позицию.

Из хозяйственного двора донёсся взрыв, потом автоматная стрельба совсем близко. Колесников вызвал меня сам:

– Двор потеряли. Они за топливным складом.

– Левченко с тобой?

– Да. Его оттуда не сдвинуть.

– Передай ему: отходить к зданию штаба. Мы прикроем.

– Передавал. Он велел мне идти самому, он уже не ходок.

Я выглянул из окна. Хозяйственный двор отделяла от нас низкая стена, за которой стояли гараж и несколько подсобных строений. Левченко устроился в проходе между гаражом и зимником, где не так давно складывали тела погибших в дозоре пограничников. Его ПКМ бил вдоль стены короткими очередями. После каждой он опускал голову на приклад и несколько секунд не двигался. Потом снова подтягивал ленту. Колесников был прав. С раненой ногой Левченко не мог отойти сам. А через двор к нему никто уже не пробежал бы.

– Белый, ты сможешь прикрыть Левченко при отходе? – Я вызвал по рации снайпера, который уже занял позицию на чердаке штаба.

– Не вижу отсюда этот проход. Держу дорогу.

– Понял тебя, продолжай, мы тут сами попробуем. – Я повернулся к Рахмонову – Левый проход они ещё не заняли?

– Пока нет. У них все смотрят на Левченко.

Я положил рацию на подоконник и показал Рахмонову на план заставы, висевший возле двери. У него оторвался нижний угол, бумага покоробилась от влаги.

– Если пройти из штаба за кухню, выйдем к задней стене гаража. Там есть дверь?

– Есть, – вместо него ответил Лунёв. Он поднялся и подошёл к нам, держась рукой за косяк. – Она заколочена. Изнутри доски.

– Крепко заколочена?

– Не очень. Но, если начнёте ломать, услышат.

– Всё равно надо попробовать, Левченко я там не оставлю.

Я собрал тех, кто ещё мог идти: Рахмонова, Громова и двух пограничников. У одного кровь пропитала рукав, другой заметно хромал. Громов хотел оставить их в здании, но оба отказались. Спорить было некогда. Чернов устроил раненых в комнате без окон на сторону двора и сам стрелял из пролома в стене. Самохин оставался у рации. Лунёву я велел занять окно лестничной площадки: оттуда просматривались ворота и пространство перед зданием.

– Зайду через гараж, – сказал я ему. – Когда услышь стрельбу с той стороны, не давай им подойти к двери.

Лунёв выслушал, попросил повторить последние слова и кивнул. Мы вышли через кухню. На полу лежали рассыпанные крупа и битая посуда. Один из пограничников наступил на кастрюлю; она звякнула, и все остановились. За стеной кто-то прошёл. Мы переждали и двинулись дальше.

Задняя дверь гаража оказалась не заколочена, а завалена изнутри досками и старой мебелью. Громов осторожно толкнул створку. Та открылась на ширину ладони и упёрлась. Пришлось навалиться вдвоём. Доски посыпались на бетонный пол, но за грохотом очередного взрыва их было почти не слышно.

За передней стеной гаража разговаривали двое. Я не разобрал слов. Рахмонов жестом показал, что слева ещё одна дверь во двор. Громов с пограничниками пошли к ней, я остался у проёма, выходившего в проход Левченко. Пулемёт опять дал очередь. Боевики ответили сразу с двух сторон. Одна пуля пробила деревянную дверь над моей головой. Я отступил на шаг и поднял руку.

Я распахнул свою дверь первым держа ПКИ на весу и стреляя с бедра. Выстрелы в закрытом дворе прозвучали глухо и резко. Громов с пограничниками вышли следом. Я выбежал в проход, увидел двух человек у кладовой и снова выстрелил, не очень точно, потому что ствол пулемёта увело в сторону, но всё же не совсем мимо. Один упал, второй скрылся за углом. Оттуда тут же прилетела граната. Она ударилась о стену гаража, отскочила к пустым бочкам. Мы успели лечь. Взрыв поднял над двором пыль и песок.

– Левченко! – крикнул я.

Он обернулся. Лицо было белым, губы пересохли. Он лежал почти на боку, лента уходила из коробки через его локоть.

– Уходи, – сказал я. – Двор сейчас наш. Давай братка, один рывок.

– Они вернутся.

– Мы прикроем.

Он попытался оттолкнуться здоровой ногой и вскрикнул. Колесников, появившийся с другой стороны двора уже шёл к нему, но из-за топливного склада ударили автоматы. Пришлось снова залечь. Левченко развернул ПКМ и дал длинную очередь поверх низкой стены. Она позволила Колесникову и Рахмонову добраться до угла кладовой. Мне оставалось несколько шагов до пулемётчика, когда по его позиции ударили из окна склада. Я увидел, как Левченко вздрогнул, но он ещё держал оружие. Выстрелил снова, короткая очередь ушла в сторону противника. Потом его голова опустилась на руки.

– Левченко!

Я добежал до него. Пульса не было. Коробка с патронами лежала раскрытой; в ленте оставалось меньше десятка. Колесников оглянулся на мой голос. По моему лицу он всё понял.

Топливный склад стоял за хозяйственным двором. Накануне мины разбили большой склад с вещевым имуществом, а это небольшое строение уцелело. В нём держали канистры для машин и бочки с горючим. Теперь в дверях мелькали люди противника. Кто-то стрелял из окна, кто-то что-то тащил.

– Склад заняли, – сказал Колесников. – Оттуда во двор вернутся.

– Там горючки дохрена…

Колесников мою мысль понял, он посмотрел на дверь, на расстояние до неё и покачал головой.

– Если подойти сзади, могу взорвать всё вместе с ними.

Я хотел спросить, как он собирается оттуда уйти, но Колесников уже снял с плеча сумку и стал проверять, что в ней осталось. Громов поднялся за кладовой, махнул нам: со стороны казармы снова шли боевики. Двор мы надолго не удержим.

– Иди, – сказал я Колесникову. – Рахмонов тебя прикроет. Остальные назад к зданию.

Он кивнул и пропал за гаражом. Мы вынесли Левченко вдвоём с одним из пограничников. Приходилось следить за тем, чтобы его ноги не зацепились за обломки, плечи ныли от тяжести сразу двух пулемётов но я упрямо тащил тело, почти не обращая внимание на тяжесть. Внутри у меня было пусто, ни каких чувств, будто там всё выжгли напалмом, осталась только усталость. У кухонной двери нас встретил Чернов. Он посмотрел на Левченко, потом помог внести его внутрь.

Мы вошли в коридор как раз в тот момент, когда двое боевиков пытались перебежать к крыльцу. Автоматная очередь перечеркнула обоих, и они безжизненными куклами рухнули на грязную от дождя землю. Я повернул голову в сторону стрелка и увидел Лунёв который стоял на лестнице. Повязка на голове сползла, и он сердито отталкивал её с глаз.

– Они у здания, – сказал я.

– Вижу.

В канцелярии послышался звон стекла, а потом там взорвалась граната. Облако дыма и пыли вырвалось из распахнувшейся двери и Громов тут же открыл огонь по окну, в которое уже лез бородатый мужик. Я сдернул с разгрузки гранату и швырнул её в след за убитым Громовым боевиком. Со двора донеслись крики, которые тут же потонули в грохоте взрыва.

– Они нас гранатами сейчас закидают. Уводи своих наверх! – Крикнул я Луневу. – Чего встали мать вашу⁈ Бегом!

Пограничники посмотрели на Лунева. Он кивнул, и люди побежали за ним по лестнице. Лунёв шёл последним, держась за перила. Наверху он остановился, дождался отставшего раненого бойца и подтолкнул его перед собой. С верхнего этажа сразу открыли огонь. Боевики у крыльца залегли. Один попятился к казарме, второй бросился за колодец.

У стены радиорубки Самохин продолжал работать на своей переносной станции, время от времени высовываясь из-за угла и стреляя в темноту. Само помещение было разбито прямым попаданием; от него остались только этот самый угол, часть крыши и заваленный кирпичом вход. Радист сидел снаружи за остатком стены. Я махнул ему, чтобы шёл к нам. Он показал на наушники, что мол вышел на связь с отрядом.

– Резерв уже на дороге! – крикнул он. – Говорят, до заставы…

Договорить он не успел. Из-за радиорубки появились боевики. Самохин повернул голову на шаги и схватился за автомат, лежавший рядом со станцией. Я выстрелил из окна. Один из нападавших упал, остальные скрылись за обломками. Их было несколько; по голосам я понял, что они уже окружили Самохина. Я побежал к выходу, но Рахмонов схватил меня за ремень.

– Не успеешь.

– Отпусти.

У радиорубки вспыхнули выстрелы. Потом на миг всё стихло. Я увидел Самохина между обломками: он поднялся с земли, прижимая что-то к груди. Боевики бросились к нему. Раздался взрыв. Ударная волна дошла до открытого окна. Я прикрыл лицо локтем. Когда дым разошёлся, возле стены уже никто не двигался. Рация Самохина лежала на земле с оборванным проводом, а наушники висели на торчащей из кладки арматуре.

Я вернулся в коридор. Рахмонов что-то сказал, но слов я не расслышал. На верхнем этаже Лунёв звал людей к окнам, обращённым к реке. Боевики не отступали: они перегруппировывались за казармой, куда мы пока не могли достать. Потом взорвался топливный склад.

Сначала над хозяйственным двором поднялось пламя, за ним пришёл тяжёлый толчок. В коридоре посыпалась штукатурка. Горящая дверь склада упала наружу, несколько канистр вылетели во двор. Люди, державшиеся за его стенами, побежали в разные стороны. С верхних окон по ним открыли огонь.

– Колесников, ответь, – вызвал я по рации.

Молчание. Я повторил. Станция зашипела, потом в ней раздался его голос:

– Иду. Пальцы обжёг.

Он показался у кухонной двери через минуту. Брови у него опалило, левая рука была замотана куском ткани. Рахмонов помог ему переступить через обломки шкафа. Колесников сердито отмахнулся, но за стену всё же сел. Со второго этажа донёсся крик пограничника. Я поднялся по лестнице. Лунёв стоял у окна, приложив автомат к плечу. Он показал на ворота.

– Уходят к реке.

Сначала я ему не поверил. Между казармой и садом ещё мелькали люди, шла стрельба. Но те, кто держался у штаба, действительно начали отходить. Несколько человек несли раненого. За ними, прикрываясь забором, двигались остальные. Со стороны реки слышались отдельные выстрелы, уже гораздо реже.

Мы выбили их из хозяйственного двора, взрыв лишил укрытия тех, кто собирался снова ударить оттуда. Пограничники стреляли с верхнего этажа. Боевики потеряли темп и теперь выбирались с заставы тем же путём, которым вошли. Мы одновременно вскинули оружие и начали стрелять. Сошки моего ПКМ легли на подоконник. Лунёв вёл огонь по пролому в ограде, я стрелял по тем, кто был дальше. Я видел, как тяжело пограничнику стоять: после каждой очереди он опирался ладонью о стену. Я уже хотел отвести его от окна, когда с улицы ударили из пулемёта.

Кирпич рядом с нами раскрошился от попаданий, меня посекло осколками и я резко присел, укрываясь от очереди вражеского коллеги. Лунёв тоже отшатнулся и сел на пол. Автомат выпал из его рук. Чернов прибежал почти сразу. Он опустился рядом, расстегнул Лунёву воротник. Потом поднял на меня глаза. Я переполз к начальнику заставы и присел с другой стороны. Лунёв смотрел в потолок. На лице у него не осталось той злости, с которой он весь вечер боролся со своей контузией. Чернов ещё несколько секунд держал пальцы у него на шее, затем осторожно убрал руку. Пограничник у соседнего окна обернулся. Я показал ему на реку.

– Следи за своим сектором.

Он отвернулся. Чернов накрыл Лунёву лицо чистой стороной его повязки и молча спустился к раненым.

Небо за рекой посерело. Ночью я несколько раз принимал свет пожаров за рассвет, но теперь стали видны сами камни на берегу и обгоревшие деревья возле старой переправы. Боевики уходили к воде небольшими группами. Беляев, молчавший почти всё время боя, вышел на связь и сообщил, что видит их у лодок. Стрелять он мог только по тем, кто задерживался на открытом месте: остальные скрывались в камышах. От брода по-прежнему не было ответа.

Я спустился на первый этаж. Громов сидел у двери с перевязанной рукой. Рахмонов менял магазин, Колесников пытался целой рукой развязать обгоревшую ткань на пальцах. В комнате, где Чернов устроил раненых, кто-то тихо просил воды. На ступенях лежал Левченко. Возле разрушенной радиорубки остался Самохин. У ворот догорало здание КПП.

Со стороны западной дороги послышался звук мощного двигателя. Все, кто был рядом, замерли. После этой безумной ночи этот звук не предвещял ничего хорошего. Я поднялся к окну и увидел за крайними домами два БМП с бойцами на броне. Передняя остановилась, люди рассыпались по обе стороны дороги. Один из них поднял руку, подавая сигнал следующей машине. Рация хрипнула.

– Застава, ответьте. Это резерв. Мы у посёлка. Есть кто живой?

Я взял в руки гарнитуру.

– Мы в здании штаба. На территории есть раненые. Противник отходит к реке. У брода был наш пост, связи с ним нет. Проверяйте, прежде чем стрелять.

Голос попросил повторить последнее. Я повторил и назвал позывной Юлдашева. Потом сел прямо на ступеньку, потому что ноги вдруг перестали меня держать. Рахмонов остался у окна, наблюдая за дорогой. Чернов позвал его помочь с раненым, и он ушёл. Громов продолжал держать на прицеле двор. Через открытую дверь тянуло холодным утренним воздухом и дымом. Снаружи ещё стреляли, но уже дальше, у реки. мы дождались помощи. Резерв подошёл на рассвете. Мы удержали заставу до его прихода. Вот только Лунёв, Левченко, Самохин, Нурматов, возможно Юлдашев и ещё куча пацанов срочников, которые полегли в этом бою этого уже не увидели.