Текст книги "Право на мир (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Я тоже посмотрел.

– Можно я свой опыт весь с собой домой заберу? И решение это не поспешное, я уже не один год добиваюсь увольнения. Вы знаете, я не трус, но мне надоело терять боевых товарищей и убивать людей по чьему-то приказу. За моими плечами и так уже целое кладбище.

Орлов опустил глаза. Он прятал раздражение. Лодыгин долго молчал. Я не торопил. Впервые за всё время мне казалось, что меня действительно слушают, а не ждут, когда я закончу повторять неудобную просьбу.

– По дальнейшему прохождению службы решение пока не принято, – сказал он наконец. – В ближайшие дни останетесь в Москве. Пройдёте медицинское обследование. Рапорт будет рассмотрен с учётом всех обстоятельств.

Я хотел спросить про сроки, но удержался.

– Понял.

– И ещё. Если поступят обращения от прессы, отвечать самостоятельно не нужно. Связь будет организована через управление.

– Меня уже собираются кому-то показывать?

– Пока вам ничего такого не приказано.

Слово «пока» мне не понравилось, но на сегодня я решил закончить и больше вопросов не задавал. Лодыгин попрощался со мной, снова пожав руку, и отпустил. В коридоре Орлов остановил меня возле окна.

– Ты что, сукин сын, вообще берегов не видишь⁈ Ты по краю ходишь Серёгин и когда ни будь ты допрыгаешься. Я думал генерал тебя в порошок сотрет, с ним никто так никогда не разговаривал. – Он видимо и дальше собирался меня отчитывать, но заметив выражение моего лица махнул рукой – Хотя кому я это говорю? Тебе что в лоб, что полбу. Ладно…

Он ненадолго замолчал, переводя дух, потом продолжил, ткнув пальцем в коробки в моих руках.

– С документами осторожнее. Теперь весь комплект у тебя, за сохранность отвечаешь сам.

– Отвечаю.

– Завтра утром машина отвезёт тебя в госпиталь. Вечером будь в гостинице.

– Буду.

Он подождал, как будто я должен был что-то ещё сказать, потом снова ткнул пальцем в футляры.

– Носить можете. Разрешение оформлено.

– Я понял.

– Ты всё время просили вернуть тебе нормальное положение. Его возвращают.

Я немного подумал и покачал головой.

– Положение Героя возвращают. А я просил гражданское.

Орлов вздохнул.

– До завтра, Серёгин.

Сразу в гостиницу я не поехал. Первой моей остановкой был военторг, где я купил себе бушлат. Просить Орлова выдать мне новый со склада управления я не захотел. А уже в гостинице я закрыл дверь и выложил всё что мне выдали на стол, потом подумал, и выложил на него же документы на другие ордена и медали. Бумаги занимали почти всю поверхность стола. Я сложил их по порядку, сверил номера ещё раз. Открыл футляр с орденом «Ленина», потом со Звездой.

При электрическом свете она казалась совсем небольшой. Я взял её в руку. Раньше, когда мне дали дубликат, я долго не мог привыкнуть к самой мысли, что эта штука моя, теперь никаких сомнений не было. Фамилия, дата, номер – всё на месте. И всё равно хотелось спросить: где вы были раньше? Когда я сидел в камере Лефортово, когда пытался понять, вернусь ли вообще домой, когда из меня снова насильно делали офицера, не особенно интересуясь, хочу ли я им оставаться.

Вместо ответа передо мной лежала раскрытая орденская книжка. Странно, да? Золотая Звезда – медаль, а в качестве документа орденская книжка… Хотя это может быть потому, что туда ещё и орден «Ленина» вписан? Не важно, к Звезде не только её выдали, а ещё и Грамоту, красиво оформленную на плотном листе формата А-4, подписанную Председателем Президиума Верховного Совета СССР.

Я достал фотографию из Анголы и положил рядом с документами. Там у меня были скованны наручниками руки. Здесь лежала награда за то, что я сделал после этого снимка. Газета связала эти две вещи быстрее, чем люди, у которых хранились все документы. Спасибо Волковой…

Я посидел ещё немного, потом убрал фотографию. Надел чистую рубашку и взял Звезду. Поднёс к груди, прикинул, где закрепить. В зеркале над столом отражался обычный уставший мужик с ещё заметными рубцами от осколков на шее. Один старый, ещё с Афганистана, и несколько более мелких новых, с пограничной заставы. Можно было приколоть Звезду и пойти вниз ужинать. Теперь никто не имел права сказать, что я нарушаю режим секретности или самозванец…

Я положил Звезду обратно в футляр. Не сегодня. Я убрал все награды в рюкзак, а документы сложил в офицерскую сумку. Сверху положил копию рапорта, который Лодыгин так и не взял. Книжка Героя уже была у меня. Ответа на просьбу об увольнении ещё не было. Ну а утром мне предстояло выяснить, что из моего здоровья теперь годится для службы, а что наконец позволит вернуться домой.

Глава 15

Ничего подходящего для возвращения домой врачи во мне не нашли. Плечо ещё требовало лечения, после контузии иногда болела голова, но всё это, по мнению хирурга, прекрасно сочеталось с дальнейшим прохождением службы. Особенно если временно не бегать с оружием и не прыгать с парашютом.

– А если совсем не служить? – закинул я удочку, смотря как он заполняет бумаги.

Он оторвался от бумаги.

– В каком смысле?

– В прямом. Признать негодным и домой отправить. Я буду лучше восстанавливаться в привычной обстановке. Я отблагодарю…

– В отпуск – по решению командования. С медицинской точки зрения оснований признать вас негодным к воинской службе нет. – Он потер переносицу под очками и понизив голос до шёпота продолжил – По вам товарищ старший лейтенант поступило особое распоряжение, так что ничем помочь не могу.

Я посмотрел на его ручку. Он дописал последнюю строчку, поставил подпись и протянул мне заключение.

– Лечебная физкультура. Плечо разрабатывайте постепенно. Не через боль.

– А через что?

– Через терпение, потихоньку.

С плечом у меня всё было в порядке, это я хирургу наплел, что оно болит, а вот с терпением у меня как раз были проблемы. Но в медицинские документы их почему-то никто не вписывал. В управлении Орлов просмотрел заключение и остался доволен.

– Хорошо. Пока побудешь у аналитиков.

– Сколько это «пока»?

– До решения по дальнейшему назначению.

– Я на увольнение рапорт подал.

– Я помню.

Он сказал это таким тоном, что продолжать разговор не имело смысла. В отличие от меня, Орлов никуда не торопился. Меня отвели в кабинет, где за четырьмя столами сидели три офицера. Двое даже головы не подняли. Третий, худой подполковник с глубокими складками у рта, встал, пожал руку и показал на свободное место возле окна.

– Временно разместитесь здесь. С режимом работы ознакомим. Документы получите под подпись.

– Что делать-то?

Подполковник посмотрел на меня как на пришельца из космоса.

– Интересные дела… Вам что, не объяснили?

– Сказали идти к аналитикам.

– Понятно. Значит, объясню.

Через полчаса передо мной лежали две папки с отчётами о действиях групп специального назначения. От меня требовалось изучить подготовку операций, сопоставить поставленные задачи с полученными результатами, выявить ошибки и составить заключение.

– Оценка должна быть обоснованной, – сказал подполковник. – Не «я бы сделал иначе», а почему принятое решение оказалось неправильным и какие варианты имелись при тех исходных данных, которыми располагал командир.

Я открыл первую папку.

– А если командир всё сделал правильно, но ему сверху такую задачу поставили, что лучше сразу застрелиться?

– Значит, укажете недостатки постановки задачи.

– Прямо так и укажу?

– Сначала прочитайте.

В первый день я не успел даже закончить один отчёт. Приходилось постоянно возвращаться назад, смотреть приложения, искать на схеме названия, которые в тексте почему-то сокращали по-разному. Время выхода группы на связь в журнале не совпадало со временем в докладе. Одна машина сначала числилась неисправной, потом на ней же вывозили раненого. Откуда она взялась, и кто успел её починить, никто не написал. К вечеру мне захотелось найти составителя и заставить его пересказать всё человеческим языком.

На следующий день я начал своё заключение. Подполковник прочитал первые две страницы, снял очки и положил их на стол.

– Серёгин, вы где находитесь?

– В ГРУ.

– Не похоже. Такое впечатление, что сочинение в школе пишите. Вот что вы тут написали?

Он постучал пальцем по листу. Я посмотрел. Там было написано, что после изменения маршрута группа пошла к объекту практически вслепую, поскольку новые сведения о противнике ей не передали, а командир продолжил выполнение задачи, понадеявшись на удачу.

– Что не так?

– «Понадеявшись на удачу» уберите. Вы его мысли не знаете.

– Результат знаю.

– Вот результат и разбирайте. Без ваших художественных вставок. Командир запрашивал уточнение о противнике у командования?

– Запрашивал.

– Ответ получил?

– Нет.

– Возможность остановиться имел?

Я хотел сказать, что возможность остановиться есть всегда, но посмотрел на схему. У группы за спиной оставался населённый пункт, через который она уже прошла. Начинало светать. До ближайшего подходящего укрытия было ещё несколько километров.

– Надо смотреть.

– Вот и смотрите. И не забывайте, что вам известен конец. А командиру группы в тот момент известен не был.

Я забрал листы. Подполковник был прав, и это бесило ещё сильнее. Хотелось быстро написать, кто и где облажался, сдать бумагу и уйти. Вместо этого приходилось разбирать каждый час, каждое решение, каждую строчку радиограммы. Иногда ошибка, казавшаяся очевидной, после чтения приложений оказывалась единственным разумным выходом. Иногда наоборот – вполне благополучный отчёт разваливался, стоило сравнить его с журналом связи.

Я закончил своё первое заключение только через неделю, переделав его минимум десять раз. В тот момент, когда его у меня приняли, я уже тихо ненавидел и моего временного начальника, и ни в чем не повинного командира группы, и вообще всех окружающих меня людей. Но когда у меня наконец-то приняли бумаги, оказывается, что обрадовался я зря, мне тут же дали ещё три папки. Так я и начал жить в Москве.

Утром я вставал, брился, спускался завтракать и ехал в управление. Сначала за мной присылали машину, потом объяснили, каким транспортом удобнее добираться самому. Вечером я возвращался в гостиницу, ужинал и просто сидел в номере. Ничего делать не хотелось, на меня навалилась апатия и временами казалось, что тут я застрял навечно. На работе это чувство только обострялось. А когда у меня появилась собственная кружка и пачка чая в ящике стола, я понял, что попросту врастаю в эту жизнь. Это было страшно. Я начинал привыкать.

Дни проходили одинаково. Отличались только фамилии командиров в отчётах и места, где они действовали. Я читал, делал выписки, чертил схемы, спорил с подполковником и переписывал заключения. Потом сдавал готовую работу и получал следующую. Иногда среди бумаг попадались фотографии. Размытые, сделанные наспех. Двор, обгоревшая машина, оружие, разложенное на земле. На одном снимке бойцы стояли возле грузовика и улыбались. Я перевернул страницу и нашёл список потерь. Двое из тех, кто улыбался, до конца операции не дожили. После таких отчётов особенно хотелось позвонить своим.

С Морозовым удавалось связаться не всегда. Он то отсутствовал, то был занят, то связь работала так, что мы по три раза повторяли одно и то же.

Громова и Колесникова выписали, Беляева тоже. Чернов ещё оставался под наблюдением. Рахмонов продолжал заниматься со взводом. У парней все было в порядке, по крайней мере со слов Олега.

Награждение за Таджикистан прошло настолько буднично, что я сначала даже не понял, зачем меня вызывают. Сказали явиться к четырнадцати в кадры. Я решил, что наконец дошли руки до рапорта, и всю дорогу прикидывал, как отвечать, если опять начнут убеждать остаться.

В кабинете, кроме кадровика, находился генерал, которого я раньше видел только в коридоре. На столе лежал футляр. Я остановился возле двери и доложил.

Генерал поднялся, зачитал наградную формулировку и вручил мне орден «За личное мужество». Я ответил, как положено, пожал ему руку.

– Поздравляю. И с присвоением звания капитана.

Вот это стало неожиданностью. Кадровик подвинул ко мне выписку из приказа.

– Ознакомьтесь. Здесь подпись.

Я прочитал. Фамилия моя. Ни какой ошибки не было. Очередное «внеочередное» звание, с той же формулировкой: «за успешное выполнение задания командования».

– А по остальным?

Начальник кадров сразу понял, о чем я, и ответил без промедления.

– По всей вашей группе решения приняты.

Он перечислил фамилии. Всем тот же орден. Когда дошёл до Юлдашева, Левченко и Самохина, добавил: посмертно. Я смотрел на лежавший передо мной футляр.

– Семьи уведомлены?

– Работа идёт.

– Награды кто вручать будет?

– По месту проживания. Соответствующие поручения направят.

– Мне можно узнать, когда?

Полковник поднял голову.

– Уточним.

Генерал уже нетерпеливо поглядывал на часы, поэтому больше вопросов я задавать не стал, расписался, забрал документы и вышел.

В кабинете подполковник посмотрел на коробку в моей руке.

– Поздравляю.

Он встал, пожал мне руку. Остальные тоже поднялись.

– И капитана дали, – сказал я.

– Давно пора, – заметил майор у соседнего стола. – Отмечать будешь?

– Вечером в гостинице, в ресторане всех жду – Вынужден был я ответить на этот вопрос. Традиции нарушать было нельзя, хотя пить сегодня и не хотелось.

Через минуту, согласовав время минибанкета, все снова работали. Я убрал орден в ящик, подвинул к себе незаконченный отчёт и минут десять смотрел в одну строчку, не понимая, что там написано.

Новые погоны купил вечером, тем же вечеров звезду и орден «обмыли». Мероприятие прошло скованно и быстро, вокруг меня сидели малознакомые мне люди, которых я почти не знал…

Перед Новым годом я попросил отпустить меня домой хотя бы на неделю. Начальник временного отдела не возражал, но направил к Орлову. Орлов отказал.

– Ты должен находиться здесь.

– Я здесь уже нахожусь. Давно.

– Возможен вызов.

– Телефон дома есть.

– Серёгин.

– Неделя, товарищ полковник. Даже меньше. Дорогу из неё вычтем.

– Я сказал нет.

Я стоял возле его стола и тихо закипал. Почему я долен отпрашиваться, чтобы навестить родных? Почему должен унижаться? Когда же мать – его это закончиться…

– Послушайте. У меня бабушка старенькая, болеет. Она меня сколько уже не видела…

Он опустил глаза на бумаги.

– Иди Серёгин, не мешай работать. После праздников вернёмся к этому вопросу.

Не вернулись…

Новый год я встретил в гостинице. Внизу работал ресторан, кто-то пел, в коридоре хлопали двери. У меня были бутерброды, несколько мандаринов и бутылка шампанского, которую я купил больше по традиции, чем из желания праздновать. Домой позвонил заранее. Бабушка спросила, буду ли я один. Я соврал, что с товарищами. После разговора шампанское открывать расхотелось. Открыл всё-таки. Выпил, посмотрел телевизор и лёг спать ещё до того, как в ресторане закончили отмечать.

В январе мне не вернули ни одного заключения с замечаниями. В феврале поручили обобщить несколько разборов в одну справку. Жизнь шла вперёд с завидным постоянством, а я оставался на месте.

За несколько дней до двадцать третьего февраля Орлов вызвал меня и протянул лист с указаниями.

– Прибудешь в Центральный дом Российской армии. Время и дата здесь. Форма парадная, все награды.

Я посмотрел на него.

– Зачем я там нужен?

– Среди приглашённых Герои Советского Союза. В том числе участники войны в Афганистане. – Орлов откинулся на спинку кресла. – Это распоряжение. И ещё раз напоминаю: с прессой только в пределах согласованных сведений.

– Вы меня туда специально для прессы отправляете?

– Тебя пригласили на официальное мероприятие. От управления там будут присутствовать только несколько человек. Старшие офицеры и генералы, и ты. За тобой даже машина заедет. Гордись. Заодно и концерт посмотришь, развеешься.

– Очень вовремя. Я только собирался в гостинице повеситься от скуки.

– Серёгин, не начинай.

Парадную форму пришлось подгонять. За время госпиталей я похудел, потом кое-что вернул, но китель всё равно сидел не так, как следовало. Портной ворчал, просил стоять спокойно и несколько раз заставлял поднимать руки. Когда дошло до наград, я выложил их на стол. Он посмотрел на металл, потом на меня и задал уже надоевший мне вопрос.

– Это всё ваше?

– Нет, у соседей по гостинице собрал. – Традиционно ответил я.

Он не улыбнулся.

– Размещать будете сами?

– Лучше вы. Я столько сразу никогда не носил.

С ассистентом портного, которого мне выделили в помощь, мы провозились ещё дольше. Три Красных Звезды, Красное Знамя, орден Ленина, «За личное мужество», медаль «За отвагу», кубинский орден. Над ними Золотая Звезда. Я смотрел на китель и чувствовал себя человеком, которому собирались повесить на грудь содержимое чужого сейфа.

Потом ассистент занялся нашивками за ранения. Красные полоски постепенно складывались в настоящий забор. Единственная жёлтая среди них почти терялась. Всё вместе выглядело гораздо хуже, чем я ожидал. Пока всё это было написано только в документах, а рубцы прятались под одеждой, можно было не думать, сколько раз меня уже разбирали и собирали обратно. Теперь всё это красовалось на одном кителе.

– Примеряйте.

Я надел. Ткань непривычно тянула грудь. Портной поправил одну колодку, отступил и удовлетворённо кивнул.

– Вот теперь порядок.

В Центральный дом армии меня привезли к назначенному времени. Возле входа стояли машины, по ступеням поднимались офицеры и пожилые мужчины с женщинами под руку. Я увидел несколько Золотых Звёзд и немного успокоился. Среди таких людей никто на меня особенно смотреть не должен был.

Пока я не снял шинель, так и было. У гардероба женщина взяла её, подняла глаза и задержалась взглядом на моей груди. Потом посмотрела на лицо.

– Ваш номерок. Проходите пожалуйста. – Хотя до этого всем говорила только: «Следующий».

Я поблагодарил и отошёл. В фойе меня встретил офицер, сверился со списком и повёл дальше. На ходу я заметил, как один мужчина перестал разговаривать и проводил меня глазами. Его собеседник тоже обернулся. Потом повернулась женщина возле колонны. Потом ещё двое. Я уже начинал понимать, что спокойно отсидеться не получится.

– Серёгин?

Ко мне подошёл генерал с Золотой Звездой. Лицо было знакомое. Я видел его по телевизору, читал о нём в газетах ещё в Афганистане.

– Так точно.

Он представился и протянул руку.

– О вас слышал.

– Рад знакомству, товарищ генерал.

– Где в Афганистане служили?

– Асадобад.

Он кивнул. Поговорили о гарнизоне, о его не простой местности, о знакомых командирах, которые служили в нашем отряде. Вокруг постепенно собрались ещё несколько человек. Я отвечал, стараясь не говорить лишнего, и всё сильнее ощущал на себе чужие взгляды.

Кто-то спросил возраст. Я ответил. Пожилой полковник внимательно посмотрел на нашивки.

– Насыщенная у вас служба, капитан.

– Я бы предпочёл поспокойнее.

Он криво усмехнулся.

– Это многие предпочли бы.

Первую журналистку я заметил ещё до того, как она подошла. За ней шёл мужчина с микрофоном, дальше оператор. Сопровождавший меня офицер тоже их увидел, но останавливать не стал.

– Сергей, можно несколько вопросов?

– Если недолго.

– Вы тот самый Сергей Серёгин, который освободил советских геологов в Анголе?

– Участвовал в их освобождении.

– Это ваша фотография была опубликована в зарубежной прессе?

– Моя.

– Вы действительно проникли к повстанцам под видом перебежчика?

– Подробности операции я обсуждать не могу.

Она чуть наклонила голову.

– Но самолёт захватили вы?

– Я обеспечивал вылет самолёта с освобождёнными людьми.

– Почему не улетели с ними?

Я посмотрел на микрофон.

– Обстановка не позволила.

– Вы остались прикрывать взлёт?

– Да.

– И как потом выбрались?

– Вернулся в расположение союзных войск.

Она ждала продолжения. Я молчал.

– Это всё, что вы можете сказать?

– На эту тему – да.

Журналистка перевела взгляд на награды.

– А Героя Советского Союза вам присвоили за Анголу?

– Да.

– Почему об этом стало известно только теперь?

– Ранее действовали ограничения на публикацию сведений.

– А в Афганистане за что вас награждали?

Сзади подошёл ещё один мужчина с блокнотом. Теперь передо мной было уже три человека, не считая оператора. Я сказал несколько общих фраз о разведке, о выполнении боевых задач. Назвал район службы. На вопрос о Красном Знамени ответил, что участвовал в обороне укрепленного района совместно с афганскими военнослужащими. Сразу посыпались новые вопросы. Где? Сколько дней? Сколько было людей? Кто командовал? Правда ли, что там почти никто не выжил? Я понял, что любое моё слово или фраза вызывает десяток вопросов, на которые отвечать уже нельзя.

– Извините. Подробнее не могу.

– Даже спустя столько лет?

– Даже сейчас.

Оператор снимал мою грудь. Я видел, как он медленно опускается объектив от Звезды к орденам, потом возвращается к нашивкам за ранения. Очень хотелось прикрыть их рукой.

В зале меня посадили рядом с другими приглашёнными на первых рядах. Пока выступали артисты, я старался смотреть на сцену. Но боковым зрением замечал, как люди оборачиваются. В перерыве подошёл пожилой мужчина с двумя Золотыми Звёздами. Я узнал его сразу и поднялся.

– Сидите, сидите, – сказал он. – Хотел познакомиться.

Он назвал имя, хотя в этом не было никакой необходимости. Я представился. Он спросил, откуда родом, давно ли в Москве. Потом посмотрел на правую сторону кителя.

– Беречь себя надо. В молодости кажется, что всё зарастёт и прошло без последствий, но с возрастом старые раны дают о себе знать.

Он сказал это без назидания, словно продолжал давний разговор. Я только кивнул.

На банкете меня посадили за стол с ветеранами Великой Отечественной. Я сначала чувствовал себя ещё хуже, чем перед журналистами. Здесь были люди, о которых мне рассказывали в школе. Настоящие. Старые, с негромкими голосами, с медленными движениями. Я ожидал вопросов о службе, а меня спросили, положить ли картошки. Потом передали хлеб. Потом один из соседей попросил подвинуть бутылку минеральной воды, которую сам не мог достать.

Никто не разговаривал со мной как с мальчишкой. Не хлопал снисходительно по плечу, не предлагал рассказать, сколько я убил врагов. Обращались вежливо и уважительно, по имени и отчеству, внимательно слушали, когда я отвечал. От этого было непривычно и даже немного стыдно. Мне казалось, что сейчас кто ни будь подойдет и скажет, что мне тут не место, что я случайно оказался среди них.

– Вы всё на свой китель смотрите, – заметил сосед слева.

Я поднял глаза.

– Не привычно. Я его редко надеваю. Тяжёлый.

Он улыбнулся.

– Сначала всегда мешает, потом привыкните.

Мы выпили понемногу. Разговор зашёл о службе. Я назвал несколько мест, где побывал. Об Анголе сказал только то, что разрешили. Сосед внимательно выслушал.

– Слышал я эту историю. Людей сколько вывезли?

Я ответил. Он кивнул.

– Хорошее дело сделали.

И всё. Без Бонда, без Рэмбо, без удивлённых возгласов. Позже спросили о том, терял ли я на боевых выходах своих товарищах.

– Терял, – я не произвольно скрипнул зубами.

Пожилой мужчина напротив медленно поставил рюмку на стол.

– Тогда за них.

Мы выпили молча. После этого они больше ничего не расспрашивали. Один рассказал о своём фронтовом друге, другой вспомнил послевоенную службу. Временами спорили, уточняли даты, перебивали друг друга. Я слушал. К концу вечера стало легче, но уйти всё равно хотелось. Слишком много людей, слишком много внимания. За столом я мог забыть о нём на несколько минут. Стоило подняться – снова ловил взгляды.

Концерт проходил за три дня до самого праздника, и за эти дни, которые проходили как обычно, я уже почти забыл о своих переживаниях. Двадцать третьего февраля, не смотря на праздник я провел весь день на работе, нужно было доделать очередную справку и заключение, да и не было у меня других планов, так что я засиделся допоздна, вернувшись в номер только к десяти часам вечера. Поставил чайник, помылся в душе, а когда вышел, телефон уже звонил.

– Алло?

– Серёжа?

Бабушкин голос я узнал сразу. Только звучал он странно.

– Да. Что случилось?

Она всхлипнула. Я сел, сердце забилось сильнее. У неё снова приступ? С парнями что-то? Её кто-то обидел?

– Бабушка?

– Тебя по телевизору показали.

И только тут до меня дошло, что концерт должна были показывать в записи, как раз сегодня. А бабуля моя, любит телевизор смотреть. Вот и всё. Приехали.

– Там сказали… Серёжа, почему ты мне ничего не рассказывал?

– Про что?

Глупый вопрос. Сам понимал.

– Про всё! Про ордена. Про Героя. И эти… полосочки. Они сказали, это ранения. Их очень много, я даже посчитать все не успела.

Я прижал трубку крепче.

– Я сейчас в Москве. Всё нормально. – Попытался я успокоить бабушку.

– Сколько же раз тебя на самом деле ранили?

– Да там по мелочи, ничего серьёзного – Начал оправдываться я – И я тебе об этом говорил. Бабушка, они всё любят страшно показывать. Я живой. С тобой разговариваю.

– А раньше тоже разговаривал. И говорил, что здоровый.

Ответить было нечего. Она плакала, пыталась успокоиться и снова начинала. Я рассказывал, что работаю в кабинете, что у меня хороший номер, что кормят нормально. Что ничего уже почти не болит. Последнюю фразу лучше было не произносить.

– Так всё-таки болит⁈

– Ничего не болит. Правда….

Она опять всхлипнула и её голос стал тише.

– Ты домой когда?

– Добиваюсь, чтобы отпустили.

– Серёжа, приезжай. Хоть на несколько дней.

– Я постараюсь.

На следующий день в управлении оказалось, что репортаж смотрели почти все, я в один миг стал знаменитостью. К нам в отдел пошли паломники, мешая работе. Вроде и по делу заходили, но за какой-то час посетителей прошло через наш кабинет больше, чем за всё время моей работы в нем. В столовой тоже все пялились, от чего у меня пропал аппетит. Один майор даже, толи в шутку, то ли в серьёз, попросив у меня автограф.

Знаменит я стал не только в управлении. В газетах появлялись снимки с мероприятия, пересказы ангольской истории, выдержки из интервью Волковой. Теперь к старой фотографии со связанными руками добавился молодой капитан в парадном кителе.

Орлов вызвал меня и показал несколько вырезок из зарубежной прессы. Там тоже, с моим официальным признанием, история получила продолжение. Теперь уже в газетных статьях мелькала моя фотография при полном параде.

– Ну что, поздравляю. Вопрос о зарубежном использовании закрыт. По тебе собирают сведения, – сказал он.

– Кто?

– Те, кому положено этим заниматься. Уточняют биографию, места службы, связи. Сопоставляют фотографии. Теперь ты слишком известная фигура.

Я посмотрел на снимок. Ещё недавно мне предлагали отрицать, что это я. Теперь объясняли, почему моё лицо стало непригодным для работы.

– Значит, увольнение?

Орлов убрал вырезки.

– Значит, другая должность.

Я некоторое время молчал.

– Вы издеваетесь?

– Нет. Хорошая должность. Серёгин, тебя официально отзывают из Таджикистана и переводят в распоряжение управления.

– Меня там давно нет.

– Теперь не будет и по документам. Ты переводишься на работу в управление. Официально.

Он достал выписку из приказа.

– Дальнейшее прохождение службы – в отделе специальной разведки. Должность – старший офицер направления.

Я прочитал выписку. Должность была майорская.

– Я капитан.

– Знаю, но за твои заслуги тебе решено сделать поблажку. Тем более, что и аналитики тебя хвалят.

– Я такой работой никогда не занимался.

– Научишься. И не начинай больше про свой рапорт! Слушать не хочу. О такой работе многие мечтают, а он нос воротит. Ты дурак не понимаешь, чего я для тебя делаю. Потом с пузырем ко мне придешь и извиняться будешь! А я ещё подумаю, прощать тебя или нет. И не торопись пока со своим рапортом, пожалеешь.

– А чего вы для меня делаете? – Решил уточнить я. – И почему я пожалею?

– Эх ладно, объясню для «одарённых». – Орлов закурил сигарету и принялся объяснять.

– Первое. На тебя ушло ходатайство о выделении тебе служебной картеры, как Герою Советского Союза. Поэтому и должность тебе дали в Москве, а не в Мухосранске каком ни будь. Значит и квартира будет в Москве. Знаешь же, что в январе закон вышел о статусе Героев и кавалеров ордена «Славы»? Ты по закону имеешь первоочередное право на её получение. Второе. Военнослужащие, имеющие звание Героя Советского Союза или Героя России, не могли быть выселены из служебных жилых помещений без предоставления другого равноценного жилья. То есть по закону при увольнении служебное жильё нужно сдать, но не в твоем случае. Тебе будут обязаны или другую квартиру в Москве дать, а скорее всего эту же оставят. Ну и третье, её ты сможешь приватизировать! Подожди немного дурак, не торопись.

– Так сколько ждать-то? – Немного снизил я тон.

– Сколько надо! – Психанул Орлов – Вали отсюда, скотина не благодарная.

В новом отделе меня встретили без особого восторга, но спокойно. Начальник представил сотрудникам, показал стол, назначил подполковника, который должен был помочь войти в курс дела. Я оказался самым младшим во всём отделе. По возрасту – с большим отрывом. По званию тоже. Практического боевого опыта у меня хватало, но здесь требовалось совсем другое. За мной закрепили бригаду спецназа, за которую я теперь отвечал. Я мог объяснить, как группа должна выходить из-под огня, а с оформлением заявки на имущество разбирался полдня. Не знал, какую бумагу куда отправлять, где требовалось согласование и почему два почти одинаковых документа нельзя заменить одним. Подполковник первое время проверял всё, что я писал.

Теперь мой день начинался со сводок. Укомплектованность, подготовка, состояние техники, обеспеченность средствами связи, текущие заявки, исполнение прежних указаний. Потом шли звонки. Командир бригады отчитывался передо мной не охотно. Начальник штаба – подробнее, но старался сразу объяснить, почему очередной недостаток устранить не удалось. Начальники служб называли номера заявок, даты отправки и фамилии людей, которым уже звонили. Я записывал и начинал звонить сам. В одном месте говорили, что документы не поступали. В другом находили их и объясняли, что они оформлены неправильно. В третьем соглашались, что оформлены правильно, но сейчас ничего выдать нельзя. К вечеру у меня перед глазами плавали номера исходящих бумаг.

– Привыкай, – сказал подполковник, когда я в очередной раз слишком громко положил трубку. – Не всё с первого звонка решается.

– С шестого тоже не решается.

– Значит, звони седьмой.

Иногда это срабатывало. Удавалось найти нужного человека, протолкнуть заявку, добиться отправки запасных частей. Я понимал, что работа полезная. Что неисправная радиостанция, оставшаяся сегодня в графе отчёта, завтра может обернуться пропавшей группой. Что если я не добьюсь аккумуляторов, никто другой, возможно, не станет этим заниматься. Понимал – и всё равно тосковал так, что временами хотелось выйти из кабинета и просто не вернуться.