Текст книги "Право на мир (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Он положил бумаги на стол.

– Отлично. Тогда давай поработаем. Пока всё помнишь. Мне надо составить отчет о работе твоей группы.

Мы начали с Душанбе. Я снова рассказывал, он сверял с предыдущими докладами, уточнял фамилии, время, маршруты. Потом перешли к заставе. На этом месте работа встала. Я путался, возвращался назад, вспоминал то, что пропустил. Несколько раз Гуревич молча ждал, пока я снова начну говорить. Когда дошли до гибели Левченко, я попросил сигарету. Я уже несколько лет не курил, после ранения в грудь, а тут что-то просто нестерпимо захотелось. Гуревич протянул мне пачку, спички и открыл окно.

– Здесь нельзя вообще-то. – Сказал он.

– Тогда зачем дал?

Я закурил, сел на подоконник. Во дворе госпиталя двое солдат катили носилки на колёсах. На них лежал пожилой мужчина в полосатой пижаме и держал обеими руками свёрнутый халат. От первой же затяжки я закашлялся, выпустил дым в окно и сейчас просто сидел, держа тлеющую сигарету в руках.

– Представления готовы? – спросил я наконец.

– Оформляются.

– В этот раз тоже закрытые?

Гуревич посмотрел на меня.

– Да.

– Даже за заставу? Мы ведь там с документами были, в форме.

– На вашу группу – да. Спецназа ГРУ в Таджикистане официально нет.

Я выбросил недокуренную сигарету в окно и не поворачиваясь к подполковнику спросил.

– И что тогда там напишут?

– Всё необходимое для представления напишут.

– Я спрашиваю, какое место, какую задачу, какой бой.

– Серёга, я же тебе говорил уже, официально ваша группа в Душанбе не работала. На границу тоже не направлялась.

Я несколько секунд смотрел на него.

– А где мы находились?

– В распоряжении командования, на территории части.

– Все?

– По открытым документам – все.

– И Юлдашев?

– Серёга…

– Самохин? Левченко? Нурматов? Они тоже здесь находились? В Чирчике?

Гуревич не отвёл глаза.

– Есть закрытые документы. В них будет всё.

– Родным что скажут?

– Погибли при выполнении служебного задания.

– Где?

– Это я пока не знаю.

Я слез с подоконника. Плечо заболело, и пришлось несколько секунд постоять, прижимая руку к груди.

– Родители Юлдашева живут недалеко отсюда. Они могут приехать, поговорить со мной. Что мне им рассказывать?

– Правду о том, как он воевал.

– Без места и задачи?

Гуревич потёр переносицу.

– Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь.

– Тогда не надо говорить, что всё будет в документах. Я уже знаю, как это выглядит. Документы есть, только увидеть их нельзя. Награда есть, только надеть её нельзя. Теперь вот погибшие есть, а там, где они погибли, нас не было.

– Решение не моё.

– Я знаю.

Я сказал это громче, чем собирался. Почти на крик сорвался. Гуревич действительно не принимал таких решений. Он сидел передо мной и должен был оформить то, что требовалось. Спор с ним ничего не менял.

– По каждому напишем подробно, – сказал он. – Ничего не уберём. Ни пост у брода, ни пулемёт Левченко, ни Самохина. Это я тебе обещаю. Так что соберись Серый, надо восстановить все подробности боя. Давай работать.

– Давай…

Мы снова сели за стол. До обеда я диктовал. Потом пришла сестра и забрала меня на перевязку. Гуревич остался ждать. Когда я вернулся, мы продолжили, а когда я поставил последнюю подпись, Гуревич положил передо мной отдельный лист с адресами семей.

– Ты просил.

Я сложил его вчетверо и убрал в карман пижамы.

– Спасибо.

О расформировании остальные узнали в тот же вечер. Мы собрались в палате Чернова. Он единственный, кто ещё оставался прикован к кровати. Громов сидел на табурете, Рахмонов устроился у окна, Колесников просто стоял у двери подперев плечом косяк. Беляева привели ненадолго: ходить ему ещё тоже не разрешали, но он всё равно настоял.

– Значит, всё? – спросил Колесников, когда я сообщил им эту новость.

– Группы больше нет.

– Нас куда?

– После лечения решат. Или по другим группам распределят, или новое назначение получите.

Громов посмотрел на меня.

– А ты? Тебе новую группу дадут, или тоже, как и мы, хрен знает куда?

– Скорее всего второе.

Мы посидели ещё немного. Говорили о лечении, о том, кого и когда отпустят из госпиталя, о вещах, оставшихся в Чирчике, о переводе из Узбекистана, о том, что денежного довольствия мы давно не получали и семьям нужно как-то жить. У всех наболело, у всех были свои проблемы, и каждый хотел выговориться. Парни говорили, а я больше молчал. Когда все разошлись, и мы с Громовым вернулись в палату, он спросил меня прямо.

– А ты чего делать собираешься, Серёга? Только честно.

Я посмотрел на него. Ответ у меня был готов уже давно и ничего менять я больше на собирался. Застава тоже не заставила меня передумать.

– Увольняться.

Глава 12

Громов некоторое время смотрел на меня, потом осторожно вытянул больную ногу, положив её поверх одеяла.

– Думаешь, отпустят?

– Не знаю дружище. Но рапорт напишу.

– Ты вроде говорил, что уже писал.

– Напишу ещё раз.

Он кивнул и потянулся к тумбочке за кружкой. Вода в графине закончилась. Я взял его кружку, свою и пошёл в коридор. Разговор на этом закончился. Ни отговаривать меня, ни рассказывать, что без армии я пропаду, Громов не стал. Наверное, и у него самого подобные мысли появлялись. Только он пошел в армию добровольно, окончил училище, у него были семья, выслуга, какие-то планы на дальнейшую службу. Я о них почти ничего не знал. Когда ты с человеком на боевом задании, в поле, лесу или горах, для тебя важно, как он стреляет, сколько может пройти с грузом и чего от него ждать в бою. Всё остальное почему-то кажется делом второстепенным. Вот и я не лез в личную жизнь подчиненных, и может быть зря. Ведь потом вдруг выясняется, что ты человека и не знал толком, а спросить уже не у кого.

В госпитале я провёл ещё неделю. Раны понемногу затягивались. Шея чесалась под повязкой. По ночам я всё ещё просыпался, но уже не кричал. Просто открывал глаза и лежал, слушая, как дышит Громов. Я привык к распорядку. Утром обход, потом процедуры, завтрак, перевязка. После обеда можно было выйти во двор. Мы с Рахмоновым садились на скамейку возле ограды и смотрели, как на другой стороне улицы люди идут по своим делам. Женщины тащили сумки, школьники толкались возле остановки, какой-то старик каждый день приезжал на велосипеде и продавал возле ворот виноград.

Рахмонова собирались выписывать первым. Он уже успел договориться, что перед возвращением в часть заедет домой. Мне врач обещал ещё как минимум дней пять. Поэтому, когда утром в палату вошла сестра и велела собираться, я решил, что меня переводят.

– Куда?

– Вещи ваши получите внизу. Начальник отделения ждёт.

– Так мне на перевязку сначала.

– Сделают. Собирайтесь, Сергей.

Громов приподнялся на локтях.

– Выписывают?

– Сам пока не понял.

В кабинете начальника отделения сидел ещё один человек в звании капитана. На стуле возле него лежала моя форма, сверху – ремень и ботинки. Начальник отделения подписывал бумаги с таким выражением лица, будто каждая подпись давалась ему через силу.

– Садитесь, Серёгин.

Я сел.

– Вы продолжите лечение амбулаторно, в медицинском пункте части. Перевязки ежедневно. Нагрузки на шею и плечевой пояс исключить. Через семь дней повторный осмотр хирурга.

– А вчера вы говорили, что мне ещё лежать и лежать.

– Я и сегодня так считаю.

Он закрыл историю болезни и посмотрел на капитана. Тот достал из папки предписание.

– Вам приказано срочно прибыть в Чирчик. Машина ждёт.

– Что случилось?

– На месте узнаете. Мне поручено вас доставить.

– Прям доставить? – Я не добро посмотрел на капитана, это слово мне совсем не понравилось, сразу в голове мелькнула камера Лефортово. Да и потом, капитана этого я знал, по крайней мере видел в штабе. На задания он не ходил, бумажки перебирал в кабинете и меня он точно знал. А тут не поздоровался даже, сидит важный такой, «доставлять» меня собрался… – А если я сам хочу добраться? Вообще-то я планировал в Ташкенте задержаться, как минимум несколько вещей купить, Носки там, трусы, водочки выпить, тёлку какую ни будь снять…

– Товарищ старший лейтенант! – Капитан мгновенно покраснел и начал подниматься.

– Бить меня собрался, или в наручники заковывать, чтобы «доставить»? – Я смерил капитана насмешливым взглядом – А чё тогда один, где бойцы твои? Или ты в себя так сильно поверил?

– Успокойтесь оба! – Прикрикнул врач, который носил звание майора. Потом повернулся ко мне и устало продолжил – Сергей, машина ждёт. Значит нужны вы срочно. Оденьтесь, зайдите на перевязку и получите назначения. Если поднимется температура или появится боль в ране – сразу к врачу. Не через сутки и не после выполнения очередной задачи. Сразу. Вы меня поняли?

– Вас то я понял. Я вот этого не понял. Загадочный весь из себя такой…

– Я на вас рапорт напишу Серёгин! – Нашел что наконец-то ответить мне капитан.

– Стучи на здоровье, я только за. Может хоть по отрицательным мотивам меня наконец-то с этой долбанной службы уволят…

Врач вздохнул и несколько секунд смотрел на меня молча, потом протянул выписку.

– И скажите своему командованию, что выписка из госпиталя не означает годность к боевой работе.

Я взял бумаги.

– Скажу.

В палате Громов увидел меня в форме и сел на кровати.

– Ну? Выписывают всё таки?

– В Чирчик требуют. Срочно.

– Одного?

– Похоже.

Я собрал немногочисленные вещи, убрал в карман лист с адресами и пошёл прощаться с остальными. Чернов спал. Будить его я не стал. Колесников попросил забрать из комнаты его сумку и проверить, не пропали ли деньги из внутреннего кармана. Беляев выслушал меня, кивнул и спросил:

– Опять куда-нибудь отправляют?

– Не знаю.

– Ты им скажи, что ещё не долечился.

– Уже в выписке написано.

Рахмонов проводил меня до выхода. Увидев нервно расхаживающего возле машины капитана он остановился.

– Если что, я через два дня вернусь. Или нет. Сразу после выписки приеду в часть.

– Херню не говори. Лечись и навести родных. Без тебя разберутся.

Он посмотрел на меня, и я понял, что сказал почти теми же словами, которыми Морозов совсем недавно пытался успокоить меня. А мой товарищ искренне переживал за меня и готов был помочь.

В Чирчик мы приехали до обеда. Капитан не повёз меня к общежитию. Проехал прямо к штабу, заглушил двигатель и первым вышел из машины.

– Вас ждут. – Сухо сказал он, сверля меня злым взглядом.

– Да я уже понял. Про рапорт не забудь только, очень тебя прошу.

На втором этаже, возле кабинета Гуревича, стоял Морозов. Увидев меня, он оторвался от стены.

– Как доехал?

– Замечательно. Особенно понравилась выписка. Вчера нельзя было, сегодня вдруг можно. Что случилось?

– Сейчас узнаешь.

– Олег, если опять на выход, то у меня даже автомат нормально поднять не получится.

– Никуда ты пока не идёшь.

Он открыл дверь и пропустил меня вперёд. Гуревич сидел за столом. Перед ним лежало несколько машинописных листов и большая, не слишком чёткая фотокопия газетной страницы. У окна стоял ещё один офицер, незнакомый мне подполковник в обычной полевой форме.

– Садись, Серёга, – сказал Гуревич. – Как самочувствие?

– Спасибо. Сегодня утром резко улучшилось, меня аж пинками из госпиталя выгоняли. Мол здоров, иди воюй дальше.

Гуревич только вздохнул и ничего не ответил, Морозов сел рядом со мной. Незнакомый подполковник остался у окна. Гуревич повернул ко мне газетную страницу.

– Эту женщину помнишь?

На фотографии была Волкова. Я узнал её не сразу. Причёска другая, одежда, серьги. Эффектная такая, красивая. В Анголе она была обгоревшая на солнце, худая, с потрескавшимися губами. Здесь сидела в кресле, положив руки на колени, и смотрела куда-то мимо фотографа.

– Помню.

– Фамилия?

– Волкова. Геолог. Была среди тех… – Я перевел взгляд на незнакомого подполковника. Кто это такой, и есть ли у него допуск я не знал, поэтому закончил фразу осторожно – … кого встречал в командировке.

– Общались после возвращения из Анголы? – развеял мои сомнения незнакомец.

– Нет.

– Письма, телефонные разговоры?

Я поднял на него глаза.

– Нет. А что произошло?

Гуревич постучал пальцем по фотографии.

– Уехала на Запад. Дала интервью.

Я посмотрел на газетную страницу. Заголовок был на иностранном языке, из которого я понимал разве что собственное имя. Оно стояло в кавычках, латиницей.

– И что она рассказала?

Гуревич придвинул машинописные листы.

– Прочитай.

Перевод занимал несколько страниц. Вверху стояли название крупной европейской газеты, дата выхода и пометка о том, что перевод выполнен полностью. Начиналось всё с рассказа о советских геологах, работавших в Анголе. О нападении на партию, погибших, дороге в лагерь. Волкова говорила о том, как их держали в плену, чем кормили, как уводили людей на допросы и как они постепенно перестали надеяться, что кто-нибудь вообще знает, где их искать.

Я читал и вспоминал лица. Не всех помнил по именам. Много времени прошло, успел забыть. Мне приказали вытащить людей, а не выучить наизусть анкету каждого. Но сейчас за словами проступали вполне конкретные мужчины и женщины: кто-то сидел, обхватив колени, кто-то помогал идти товарищу, кто-то всё время спрашивал, далеко ли ещё.

Потом в рассказе появился я. Советский военнослужащий по имени Сергей. Молодой. Говорил по-русски. Пришёл к повстанцам как перебежчик и некоторое время находился на положении человека, которому ещё не вполне доверяли. Я остановился на этой строчке.

– Она про это откуда знала?

– Читай дальше, – сказал Морозов.

Волкова объясняла. Они видели меня возле охраны, слышали разговоры, а позже я сам сказал нескольким пленным, что никакой я не перебежчик и надо готовиться уходить. Такое тоже было, но в курсе предстоящего побега был только Руденко, начальник партии. Каждого слова, сказанного ему, я уже не помнил, но суть от этого не менялась.

Дальше шли подробности побега. Некоторые были перепутаны. Время, количество охранников, последовательность событий. Но самолёт она описала довольно точно. Как нас подвели к нему, как всё началось, как я перебил охрану и захватил машину, как заставил второго пилота помогать нашему пленному летчику и готовиться к вылету. Как пилоты запускали двигатели.

Я перевернул лист. Волкова рассказывала, что Сергей остался на земле. Сам, добровольно. Остался, чтобы убрать из-под колес самолета колодки, мешавшие взлёту и не дать охране помешать побегу. Один, посреди вражеского аэродрома, битком набитому вооруженными повстанцами. Она видела меня из самолёта. Видела, как я стрелял, пока машина разгонялась. Потом самолёт поднялся, и больше обо мне они ничего не знали. Я дочитал абзац и положил лист на стол. В кабинете было тихо.

– Она уверена, что ты погиб, – сказал Гуревич.

– Ну, я и сам тогда был не особо уверен в обратном.

Никто не улыбнулся, и я снова взял перевод. До этого в статье в основном говорила Волкова. Теперь журналист перехватил рассказ. Пошли рассуждения о неизвестном советском разведчике, который проник в лагерь, выдал себя за перебежчика, освободил пленников, захватил самолёт и пожертвовал собой ради спасения людей. Меня назвали советским Джеймсом Бондом. Через два абзаца – русским Рэмбо.

– Определились бы хотя бы, – пробормотал я.

– Что? – спросил подполковник у окна.

– Бонд или Рэмбо. У них работа немного разная.

Он никак не отреагировал, и я продолжил читать. В конце публикации редакция обещала продолжить расследование. Их корреспондент в Южно-Африканской Республике уже получил поручение найти людей, знавших о нападении на советскую геологическую партию, проверить обстоятельства побега и установить личность Сергея. Отдельно предлагали откликнуться всем, кто мог располагать сведениями об этом случае с обещанием вознаграждения. Я положил последний лист.

– Давно вышло?

– Несколько дней назад, – ответил Гуревич. – В Москву поступило вчера. Сегодня утром пришёл запрос на тебя.

– Моей фамилии там нет.

– Пока нет.

– Фотографии моей тоже.

– Серёга, – вмешался Морозов, – там самолёт, геологи, Ангола и человек по имени Сергей, который остался прикрывать взлёт. Сколько у нас было таких случаев?

Я пожал здоровым плечом.

– Один. Насколько я знаю.

– Вот именно.

Подполковник отошёл от окна и сел напротив меня.

– Нам необходимо уточнить, что из опубликованного соответствует действительности. И какие сведения могли быть известны только участникам операции.

– Вы из Москвы?

– Да.

Он назвал фамилию, но я её почти сразу забыл. Слишком внимательно смотрел на фотографию Волковой.

– С ней что теперь будет? – спросил я.

– В каком смысле?

– В прямом. Женщина выбралась из плена, потом уехала, рассказала, что с ней произошло. Она вообще-то как и все участники событий подписку давала и её нарушила Теперь вы её искать будете? Как вообще могли допустить, чтобы человек имеющий доступ к гостайне попал за границу?

– Сейчас речь о вас.

– А я про неё спрашиваю.

Подполковник помолчал.

– Никаких сведений о мерах в отношении Волковой у меня нет. Как она оказалась на Западе тоже. Мне поручено разобраться в публикации, установить участвовали ли вы в этом и подготовить доклад.

– Тогда разбирайтесь.

Начали с того, что Волкова могла видеть сама. Я отмечал верные подробности, исправлял ошибки, объяснял, где она пересказывала чужие слова. Подполковник спрашивал спокойно и очень точно. Его интересовали не красивые места статьи, а мелочи: кто слышал моё имя, называл ли кто-нибудь фамилию, остались ли документы, кому я представлялся и кто из находившихся на аэродроме мог меня запомнить. Постепенно раздражение прошло. Я понял, почему меня выдернули из госпиталя. Газета уже протянула ниточку в ЮАР. А там вполне могли найтись люди, которые помнили гораздо больше Волковой.

– Они могут выйти на тех, кто меня допрашивал, – сказал я.

Подполковник поднял голову.

– После взлёта?

– Нет. Когда я был у повстанцев. Там были не только специалисты из ЮАР но и люди Симбы. А Симба всегда охотно общался с западными журналистами.

– Вы можете назвать имена и фамилии?

– Что помню – назову. Но в моих отчётах всё было.

– Отчёты поднимут. Сейчас необходимо понять, что могут получить журналисты.

– Могут узнать, что я жив.

Гуревич перестал писать. Я посмотрел на лежавшую перед нами фотографию.

– Она рассказала про погибшего человека. Но повстанцы-то и военные ЮАР точно знают, что я выжил.

– Да, – ответил подполковник. – Именно поэтому мы здесь.

Морозов откинулся на спинку стула.

– И именно поэтому тебя пока никуда не отправят.

– Меня и врач никуда не отправляет.

– Теперь ещё и Москва.

Я потёр лицо рукой. От долгого сидения начало ныть плечо. Гуревич заметил, предложил сделать перерыв, но я покачал головой.

– Давайте закончим.

Закончили мы только через два часа. Мне дали прочитать записанные пояснения. Я исправил несколько фраз, поставил подпись. Подполковник собрал бумаги, убрал перевод в папку, а газетная копия осталась на столе.

– До дальнейших указаний будете находиться в Чирчике, – сказал он. – О новых назначениях пока речи нет. Если кто-либо попытается связаться с вами по поводу Анголы, немедленно доложите.

– Кто попытается? Корреспондент из ЮАР сюда позвонит?

– Возможно, никто. Но вы должны знать порядок действий.

Я кивнул. Порядок действий мне объясняли уже не первый раз в жизни. А ещё много раз объясняли последствия того, если он будет нарушен. Причем последнее занимало куда больше времени и объёма написанных страниц различных подписок.

Подполковник вышел вместе с Гуревичем. Морозов остался. Он подождал, пока дверь закроется, взял газетную страницу и снова посмотрел на фотографию.

– Вот ведь как получилось. Мы столько лет молчим. Бумаги прячем, людей предупреждаем. А она взяла и рассказала.

– Ей было о чём рассказать.

– Я её не осуждаю, Серёга.

Я откинулся на спинку стула. С Волковой я даже попрощаться толком не успел. Не знал, куда она потом вернулась, есть ли у неё дети, как сложилась жизнь. А она, оказывается, всё это время обо мне помнила. Как она там в статье сказала? «Я даю это интервью в память о герое, которому обязана жизнью»…

– Мне копию оставят? – спросил я, кивнув на статью.

Морозов посмотрел на меня.

– Зачем?

– На память. Прочитать ещё раз.

Он помолчал, потом собрал листы перевода.

– Узнаю у Гуревича.

– Спасибо.

Мы вышли из кабинета. Морозов проводил меня до лестницы.

– Иди устраивайся. Комната твоя за тобой осталась. После обеда зайди в санчасть, я уже предупредил.

– Олег.

Он остановился.

– Я рапорт на увольнение подам.

Морозов посмотрел на повязку, выглядывавшую из-под воротника, потом мне в лицо.

– Сейчас?

– Сейчас.

Он не стал ни сердиться, ни уговаривать.

– Пиши. Передам по команде. Только на быстрый ответ не рассчитывай.

– Из-за статьи?

– В том числе.

Я кивнул. По дороге к общежитию я остановился возле скамейки. Шея вдруг ни с того, ни с сего разболелась, да и устал я за это утро так, будто снова прошёл с группой полдня по горам. Я сел, достал выписку из госпиталя и сложенный лист с адресами семей. Сегодня я напишу рапорт и письма родным погибших. Я откладывал всё это на потом, но теперь решился. Чистую бумагу можно будет взять у дежурного. Но главное рапорт. Самая главная тайна, из-за которой, по моему мнению, меня держали на привязи, теперь раскрыта. Спасибо Волковой. Пора начинать борьбу за свою свободу, ведь я тоже заслужил право на мир.