Текст книги "Право на мир (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

За две недели из госпиталя вернулся только Рахмонов. Остальных пока не выписывали. Громов уже считался выздоравливающим, Чернову разрешили вставать, но ходил он только по палате. Беляев передал через приехавшего из Ташкента водителя, что чувствует себя нормально. Что именно означало его «нормально», я не знал. Он бы и с отрезанными по самые яйца ногами наверняка сказал бы то же самое. Колесникова сам позвонил мне по телефону. Связь была дрянная, через каждое слово приходилось переспрашивать.

– Сумку проверил? – первым делом спросил он.

– Проверил. Всё на месте.

– Деньги тоже?

– Тоже. Я же тебе сразу сказал, что всё на месте.

– Мало ли. – Он помолчал, в трубке что-то зашуршало. – С ребятами что?

– Рахмонов вернулся. Остальные у вас.

– Я про тех, которые…

– Письма родным отправил, наградные тоже ушли.

– Понятно.

Больше он ничего не спросил. Я тоже. Поговорили про госпитальную кормёжку, про врачей, про то, что к зиме в палатах обещают включить отопление, если найдут топливо. Потом нас разъединили.

Рахмонов появился вечером через три дня после моего возвращения в Чирчик, с дорожной сумкой и свёртком, завязанным в полотенце. Постучал, вошёл, поставил всё на стол.

– Мать передала.

В свёртке были лепёшки, сушёные абрикосы и несколько крупных яблок.

– Ты ей рассказал?

– Что ранен был? Так зачем её пугать? Тем более, что меня в госпитале только от синяков лечили.

– Я не про ранение.

Он покачал головой.

– Не буду я ей ничего говорить. Не надо ей это. И так по новостям сплошные кошмары показывают, и она сильно переживает. Я в Чирчике инструктором служу, на боевые не хожу, даже на стрельбище бываю редко.

Я посмотрел на него.

– Мог бы что-нибудь другое придумать. На тебя тоже наградой лист ушел, что скажешь ей, когда орден или медаль получишь? Что героически чистил картошку в столовой?

– Награды ещё под вопросом, а если получу… Показывать ей не буду. У неё с сердцем плохо.

Мы нашли чайник, взяли у дежурного две кружки и до отбоя просидели у меня. Рахмонов рассказывал про дом. Отец постарел, старший брат собирается куда-то уезжать на заработки, сестры-близняшки заканчивали школу и собирались поступать на врачей, мать ругается, что он стал таким худым и в своей этой армии его не кормят. Я слушал и старался не перебивать. Раньше мы с ним разговаривали в основном о работе. Теперь я впервые узнал, сколько у него братьев и сестер, кем был отец и почему он в своё время выбрал военное училище.

На следующий день нас обоих отправили на занятия. Мне выделили взвод молодых солдат узбекской армии. На первой встрече я спросил, кто из них понимает по-русски. Руки подняла примерно половина пацанов, в основном городских. Когда начал задавать вопросы, выяснилось, что и из этой половины некоторые понимают не всё. Пришлось просить Морозова, чтобы Рахмонова прикрепили ко мне, и мы работали вместе.

– Ты у меня теперь заместитель по разговорной части, – сказал я ему, когда мою просьбу удовлетворили. – По матерной в основном. Только переводи правильно, без отсебятины.

Он тогда только рассмеялся, но по нему было видно, что ему нравится, что нас не разлучили.

После госпиталя я старательно пытался вернутся в свою первоначальную физическую форму. Наравне с курсантами бегал марш-броски и проходил полосы препятствий. В принципе на госпитальных харчах я не успел сильно отожраться, но мои ранения, хоть они были и незначительные, давали о себе знать. К концу занятия тянуло шею, плечо начинало ныть. Медик из санчасти, узнав, что я снова таскал пулемёт, чуть не пошёл жаловаться Морозову. Пришлось врать, что пулемёт таскал солдат, а я только показывал, куда смотреть и что делать.

Молодые ребята смотрели на меня с любопытством. Возрастом я от некоторых отличался всего на несколько лет, а командовал ими так, будто всю жизнь этим занимался. Ни наград, ни нашивок за ранения я на полевой форме не носил, и обо мне они знали только то, что я старший лейтенант российской армии. Через неделю они привыкли ко мне, я начал запоминать их фамилии. На стрельбах курсанты перестали крутить головами и ждать подсказок от соседей. Рахмонов уже не переводил каждую фразу, только самое необходимое.

На задания меня не посылали. Даже на короткие выезды, где требовалось просто сопроводить кого-то или что-то получить. Я безвылазно сидел в части, ожидая сам не знаю, чего. Поначалу я был этому даже рад. Потом поймал себя на том, что каждый раз, услышав во дворе двигатель грузовика, подходил к окну.

Вечерами Морозов иногда заходил ко мне попить чаю и просто поболтать, но разговор наш всегда начинался одинаково. Я спрашивал про свой рапорт.

– Чего там? Новости есть?

– Серёга, за неделю такие вопросы не решаются.

– Когда вам надо, вы всё быстро решаете. Меня из госпиталя за час выписали.

Он как обычно садился на край кровати и говорил:

– Ответ придёт – скажу. Пока занимайся солдатами.

И я больше, до следующего его визита, вопросы не задавал. Морозов и без меня выглядел так, будто последние несколько суток спал урывками.

Через две недели за мной пришли прямо на стрельбище. Я стоял за спиной у пулемётчика и в третий раз объяснял ему, почему не надо левой рукой держаться за сошки пулемёта, и почему эта ошибка, которая мешает стрельбе. Молодые стрелки часто пытаются держать ПКМ левой рукой за ствол или сошки. На самом деле при стрельбе лежа левая рука должна плотно прижимать приклад сверху вниз в плечо, удерживая его за специальный вырез снизу приклада, или контролировать оружие в районе шейки. Рахмонов переводил, хотя солдат уже прекрасно понимал, что от него хотят. Просто привычка оказалась сильнее понимания. Посыльный дождался, пока закончится очередь.

– Товарищ старший лейтенант, вас в штаб. К полковнику Гуревичу.

Я посмотрел на часы. Занятия только начались, и Гуревич это прекрасно знал.

– Сейчас?

– Приказано немедленно.

Я молча протянул Рахмонову свою командирскую сумку с планом занятий.

– Закончишь? – спросил я.

– Закончу.

– Только этого добей. В смысле научи.

Рахмонов кровожадно улыбнулся, а солдат настороженно посмотрел на него.

В кабинете Гуревича снова лежала газетная страница. Точнее на этот раз их было несколько. Рядом – перевод и отдельные фотографии. Морозов сидел у стены. У Гуревича пепельница была полна, хотя обычно он столько не курил.

– Садись, – сказал он.

Я сел и сразу увидел себя. Фотографию положили сверху. Плохую, зернистую, с тёмными краями. Но лицо было видно хорошо.

Я сидел на стуле. Руки заведены назад. Ворот рубашки расстёгнут, лицо изможденное, осунувшееся. Голова чуть повёрнута в сторону, будто я смотрел на человека, стоявшего рядом с фотографом. Несколько секунд я разглядывал снимок, прежде чем вспомнил тот щелчок. Тогда на него почти не обратил внимания. В комнате было жарко, хотелось пить, и меня куда больше интересовало, что будет дальше.

– Ты? – спросил Гуревич.

– Я.

– Когда снимали?

– На допросе.

– Кто?

– Не знаю. Один из людей Симбы. Зашёл, сфотографировал, ушёл.

Морозов подвинул ко мне остальные снимки. На одном геологи сидели возле длинного барака. Несколько человек смотрели в объектив, другие отвернулись. Волкова была у самого края. Худую женщину в грязной рубашке трудно было связать с той, что сидела в кресле на первой газетной фотографии. На втором снимке позировал охранник стоял перед пленными, держа автомат поперёк живота. Улыбался.

– Откуда взяли? – Спросил я, вернув фотографии на стол.

– Через корреспондента в ЮАР, – ответил Гуревич. – Газета пишет, что получила фотографии из архива повстанцев. Кто именно передал, не называют.

– Заплатили, наверное.

– Возможно.

Я снова взял свой снимок. Вот теперь ниточку можно было больше не тянуть. Её размотали до конца.

– Волкова узнала?

– Да. И ещё двое из освобождённых. Выяснилось, что кроме Волковой ещё двое эмигрировали в Канаду. Они получили приглашение от одной из разведочных компаний, занимающихся поиском полезных ископаемых. Все трое кандидаты наук и оказывается довольно известны в узких кругах своими научными публикациями, в том числе и за рубежом. Ценные кадры, мать их… Сейчас с офицерами, которые допустили выезд секретоносителей отдельно разбираются. Заедено уголовное дело.

Я опустил фотографию и взял перевод. Продолжение было длиннее первой статьи. Журналисты уже не пересказывали воспоминания одной женщины. Они сопоставляли рассказы, приводили даты, описывали лагерь и аэродром. Упоминали погибших. Ссылались на людей, служивших у повстанцев, и на бывшего южноафриканского военного, который якобы слышал о происшествии ещё тогда. Моя фамилия пока стояла со знаком вопроса. Но имя, возраст на момент событий и несколько подробностей биографии были указаны вполне уверенно. Я перевернул страницу.

– Вот это уже интересно.

– Что именно? – спросил Морозов.

Я постучал пальцем по абзацу. Там говорилось о советском военнослужащем, награждённом кубинским боевым орденом за действия в Анголе. Дальше журналист осторожно, со ссылкой на источник, знакомый с обстоятельствами награждения, утверждал, что тот же человек был представлен к званию Героя Советского Союза. Представление проходило в закрытом порядке. Я прочитал этот абзац ещё раз, вслух.

– Они откуда это взяли?

– Хотелось бы знать, – сказал Гуревич.

– Про кубинцев ещё понимаю. Там людей хватало. Но представление…

Я не закончил. Вспомнил кабинет начальника ГРУ, бумаги, тяжёлую коробочку. Помнил, как мне объясняли, что носить награду пока нельзя. Тогда всё выглядело так, будто о ней знали человек десять, причём половине из них и собственную фамилию лишний раз произносить не полагалось. Теперь это напечатали в газете, которую продавали любому желающему.

– Здесь написано «представлен», – заметил Морозов. – Подтверждения присвоения у них нет.

– Пока нет, – ответил я.

Гуревич поднял глаза. Кажется, мы оба вспомнили, что примерно так же говорили о моей фамилии две недели назад.

В конце статьи редакция задавала вопросы советским и российским властям. Что произошло с офицером после операции? Почему о спасении людей не сообщалось? Вернулся ли он на родину? Получил ли обещанную награду?

На последний вопрос я мог ответить. На остальные лучше было спрашивать тех, кто отправил меня в Лефортово. Я положил перевод.

– И что Москва?

Гуревич достал ещё один лист.

– Официальный ответ уже дали. В изложенной газетой версии история не соответствует действительности. Достоверных сведений, подтверждающих участие названного военнослужащего, нет. Советские специалисты в Анголе выполняли задачи в рамках межгосударственного сотрудничества и в боевых действиях не участвовали.

Я посмотрел на свою фотографию.

– То есть это не я?

– Серёга…

– Нет, я просто уточняю. А то вдруг обознался.

Морозов потёр переносицу.

– Не начинай.

Я отодвинул снимок.

– Ладно. Не я так не я. Только им это объясните. Они ещё фотографии найдут, где я с кубинцами. Будет совсем неудобно.

Гуревич некоторое время смотрел на меня, потом протянул последний лист.

– Уже неудобно.

Это был перевод сообщения, переданного кубинской стороной. Я начал читать и на второй строчке остановился. Там стояла моя фамилия. Без вопросительного знака. Сергей Серёгин, советский офицер.

Дальше говорилось, что он принимал участие в операции по освобождению советских граждан на территории Анголы. Подтверждалось, так же, что он участвовал и в других совместных операциях с кубинскими военнослужащими и впоследствии вернулся на родину. За проявленное мужество офицер Серёгин был удостоен государственной награды Республики Куба. Ни каких подробностей в сообщении не было. Но этого уже и не требовалось.

– Официально? – спросил я.

– Официально, – ответил Гуревич.

– Когда они ответили?

– Мы информацию сегодня ночью получили.

– Кубинский ответ на запрос журналистов после нашего пришел?

– После.

Я откинулся на спинку стула и откровенно рассмеялся. Кубинцы меня одновременно и удивили, и обрадовали. Похоже с ними официальную версию событий наша начальство, занятое сейчас только тем, чтобы армия не развалилась окончательно, согласовать забыло.

– Не хорошо получилось.

Мне почему-то вспомнились кубинцы, с которыми я тогда разговаривал. Их лица, голоса, запах табачного дыма от сигар, решимость отстоять мою свободу с оружием в руках даже перед союзниками. Возможно кто-то из них, из тех офицеров кубинского коммандос, за эти годы пошел на повышение и именно ему попал запрос… Версия выглядела почти фантастической, но красивой. Такой, в которую хочется верить. Спасибо вам, кубинские братья…

– Они, я так понимаю Москву не предупредили?

– Этого я не знаю.

– А почему подтвердили? Как думаешь?

– Серёга, я не работаю в кубинском правительстве. – Он сказал это резко, потом выдохнул и потянулся к пачке. – Извини. С утра один и тот же вопрос задают. Чем они руководствовались, нам пока не сообщили. Есть заявление. Есть имя. Есть подтверждение награды и твоего возвращения. Всё.

Я ещё раз посмотрел на лист. Волкова теперь узнает, что я жив. Если ей покажут это сообщение, а ей наверняка покажут. Это было странное чувство. Женщина несколько лет считала меня погибшим, не смотря на риски последствий дала интервью в мою память, а теперь узнает, что я жив. И я сейчас сижу за тысячи километров от неё и даже спасибо ей сказать не могу, за то, что она наконец-то разворошила эту историю и мир наконец-то узнал правду. Причём из официального сообщения чужого государства.

– Что мне делать? – спросил я.

Гуревич затушил сигарету.

– Пока то же, что и делал. Занятия, лечение. Самостоятельно ни с кем не связываться. На вопросы об Анголе не отвечать.

– Мне кто-то уже искал?

– Здесь – нет. Но теперь могут начать искать. Через прежние места службы, через знакомых, по месту жительства.

Я посмотрел на Морозова.

– Могут до дома добираться?

– Могут, – сказал он и ухмыльнулся – У нас же теперь демократия, границы открыты. Если уж они до ЮАР и бойцов Симбы добрались, то купить билет на самолет в Россию им труда не составит.

Вот это мне уже совсем не понравилось. Макс. Бабушка. Равиль. Ильич. Люди, которые знали, где я служил, но далеко не все знали, что там произошло. Для журналиста они окажутся источниками, для наших – участниками очередной проверки. А я ведь и пацанам, и Ильичу про награждение говорил, чем тоже подписку нарушил…

– Вы только моих не начните дёргать, – сказал я. – Они к этой статье отношения не имеют.

– Мы здесь источник публикации не ищем, – ответил Гуревич. – Этим другие люди занимаются.

– Кто? МБ?

Он не ответил, но посмотрел на меня так, что я всё понял. Именно сотрудникам этого наследника КГБ, которое сейчас временно называлось Министерством безопасности, в утечке и поручили разобраться. Что же, надеюсь всё обойдется, и пацаны с Ильичем не ляпнут лишнего при проверке, а если даже и скажут, чего, то какие-никакие допуски у них все равно есть. Короче, изменить пока я ничего не могу и мне остается только надеяться на лучшее.

Я взял фотографию за угол.

– Копию можно?

– Можно. – Обреченно махнул рукой Гуревич – Твоя рожа теперь в нескольких тысячах экземплярах отпечатана. Эту забирай.

Разрешение он дал так быстро, что я даже удивился.

– И перевод?

– Потом копию сделают.

Разговор, кажется, закончился. Я поднялся, но Морозов остановил меня:

– Подожди в коридоре.

Я вышел. У окна стоял штабной майор и разговаривал с кем-то вполголоса. Увидев меня, замолчал. Я прошёл мимо, прислонился к подоконнику и ещё раз посмотрел на фотографию.

Молодой совсем. Морда злая. Смотрю в сторону и думаю, как бы выбраться из этой комнаты живым. Никакой не Бонд. Да и до Рэмбо явно не дотягиваю. Рубашка чужая, лохматый, совсем на героя не похож.

Морозов вышел через несколько минут.

– Пошли.

Мы спустились во двор. Возле штаба разворачивался УАЗ, водитель выругался на солдата, который слишком поздно убрал с дороги ящик. Обычный день. До обеда оставалось меньше часа.

– Теперь что? – спросил я.

– Теперь в Москве будут решать, что с тобой делать.

– Они давно решают.

– Сейчас обстоятельства изменились.

Я убрал фотографию во внутренний карман.

– Меня опять прятать будут?

Морозов не ответил сразу.

– Не знаю. Вряд ли. За границу тебя теперь отправить намного сложнее. Фотография опубликована. Имя названо официально. Это уже нельзя убрать из обращения.

– А уволить?

Он остановился и устало посмотрел на меня.

– Серёга, я не знаю. Честно. Пока не кипешуй, занимайся своими делами, я постараюсь всё выяснить. Главное, в эту историю не лезь. Понял меня? Ни с кем не говори, никому ничего не рассказывай. Молчи. Сейчас крайних будут искать, и я не хочу, чтобы крайним оказался ты. Всё, иди, вечером зайду поговорим.

И я ушел дальше заниматься с курсантами. На душе почему-то было легко и даже как-то радостно. Запущенный Волковой камушек превращался в неуправляемый камнепад, остановить который теперь никто похоже не в силах. После обеда у меня была ещё куча дел: надо было идти на полосу препятствий с курсантами, затем подготовить занятия на завтра. А вечером я собирался написать ещё один рапорт. Уже короткий, без рассуждений, просто просьба об увольнении. И таких я теперь собирался писать как минимум по одной штуки в неделю. Просить увольнения я начал задолго до этой газеты. Теперь хотел, чтобы в Москве об этом вспомнили, прежде чем придумают для меня новую должность.

Глава 14

Второй рапорт я написать не успел. После ужина пришёл Морозов, закрыл за собой дверь и остался стоять.

– Собирайся. Утром летишь в Москву.

Я отложил ручку.

– Опять доставлять будут? Под конвоем повезёте гражданин начальник?

– Бля… – Морозов закатил глаза. – Как же с тобой иногда сложно Серёга. Сам полетишь. В аэропорт тебя доста… подвезет наш водитель. В Москве встретят.

– Кто? Черный воронок и чекисты?

– А я е…у⁈ – Взорвался Морозов – Люди Орлова.

Опять Орлов… Как же мне не хотелось слышать эту фамилию снова. Не потому, что я его боялся. Просто всё, что происходило в его кабинете за последние годы, заканчивалось совсем не так, как я рассчитывал.

– Надолго?

– Не указано. Предписание получишь у дежурного. Вещи можешь здесь оставить, возьми необходимое. Если что, я тебе их потом отправлю.

Я посмотрел на лежавший передо мной лист.

– Хорошо. Но это я тоже с собой возьму.

Морозов подошёл к столу, прочитал первые строки.

– Возьми. Там сам подашь.

– Что-нибудь вообще по этому делу и по мне выяснил?

Он сел.

– По тебе принято решение. Какое именно, мне не сообщили. Но вызов идёт из управления, не из Министерства безопасности.

– Утешил.

– Серёга, если бы тебя собирались задерживать, никто бы не предлагал тебе собрать смену белья и ехать утром в аэропорт. Да и потом, тебя в управление вызывают, а не в каталажку везут.

Я вспомнил, как однажды уже ехал в управление из аэропорта, совершенно не подозревая, что поездка закончится целым годом, проведенным в Лефортово. Морозов заметил мой взгляд.

– Понимаю, – сказал он. – Но сейчас другое.

– Это мне тоже говорили.

Он не стал спорить. Мы попили чаю. Разговор всё время возвращался к ребятам. Морозов обещал съездить в госпиталь, узнать, когда кого выпишут. Я попросил передать Колесникову сумку и деньги, за которые он так переживал. Перед уходом Морозов остановился у двери.

– Всё, пока Серёга, утром не увидимся, я ночью выезжаю в Куляб. И послушай моего совета братан. Не надо там сразу воспринимать всё в штыки – постарайся сначала выслушать.

– Кого?

– Всех.

– А потом уже посылать?

– А потом подумать.

Он вышел, а я достал сумку и начал собираться. Рахмонов пришёл через полчаса. Наверное, Морозов сказал. Увидел разложенные вещи, сел на стул.

– Насовсем?

– Пока не знаю. План занятий в командирской сумке что я тебе сегодня дал. На завтра стрельбы, послезавтра тактика. Только на полосу их не гони, пока старшина не проверит стенку. Там верхняя доска шатается.

Он кивнул. Я складывал бельё, потом вдруг остановился.

– Если ребята раньше меня вернутся, скажи, что я если задержусь или меня там оставят, то обязательно с каждым из них свяжусь. Адреса у меня есть.

– Скажу. – Рахмонов сразу снова серьёзным. – Ты позвони, как доберёшься.

– Позвоню.

Больше о Москве он не спрашивал.

В самолёте мне досталось место у прохода. Сосед всю дорогу рассказывал кому-то через меня, что теперь выгоднее возить из Турции, а что из Китая. Я сначала пытался уснуть, потом просто закрыл глаза.

В сумке лежали выписка из госпиталя, предписание, свежий рапорт на увольнение и фотография из канадской газеты. Все документы были мои, но вместе выглядели как набор доказательств по какому-то непонятному уголовному делу.

В Москве было холодно. После Чирчика особенно. Я застегнул куртку, пожалев, что не взял с собой бушлат, забрал сумку из багажа и пошёл к выходу. Встретил меня молодой капитан. Представился, показал удостоверение, спросил, как долетел.

– Нормально.

– Машина на стоянке, товарищ старший лейтенант.

– Куда едем?

– В гостиницу. Завтра к девяти вас ждут в управлении.

Я посмотрел на него внимательнее.

– Сегодня никуда не надо?

– Нет. Вам оставлено указание отдыхать.

– Хорошее указание.

Он улыбнулся. В гостинице меня уже ждали. Номер, который мне предоставили, был небольшой, с телевизором, продавленным креслом и ванной, в которой из крана шла настоящая горячая вода. Я долго стоял под душем согреваясь, осторожно подставляя раненое плечо под струю. Потом поел внизу, вернулся и включил телевизор. Там шли новости, репортер показывал кадры из охваченного огнем гражданской войны Таджикистана. Я выключил телевизор не досмотрев репортаж, дописал рапорт и лег спать.

В управлении Орлов встретил меня без особого радушия, но и привычного раздражения я у него не заметил. Встал, пожал руку, показал на стул.

– Как здоровье?

– Для увольнения подходящее.

– Я серьёзно спрашиваю.

– Затягивается всё. Но врачи говорят, ещё поберечься.

– Выписка с собой?

Я достал бумаги. Он просмотрел назначения, задержался на последней странице и вернул.

– В госпиталь здесь направим. На контрольный осмотр.

– Я только оттуда.

– Ты выписан для амбулаторного лечения, а не признан полностью здоровым.

Я пожал плечами. В госпиталь, так в госпиталь. Поеду если надо, заодно может они меня от простуды вылечат, которая мне будет обеспечена, если я не получу или не куплю новый бушлат. Я вообще теперь по госпиталям большой спец, они для меня уже как второй дом. Я молча вытащил и положил перед Орловым ещё одну бумагу.

– Снова рапорт?

– Да. Мои остальные видимо где-то потеряли, но я не гордый, каждый день могу их писать.

– Давайте. – Я протянул ему бумагу. Он прочитал, положил отдельно. – Рассмотрим.

– Предыдущие тоже рассматривают.

– Серёгин, твой вопрос не забыли. Но сегодня тебя вызвали по другому поводу.

– Я догадался.

Он некоторое время смотрел на меня, затем достал из сейфа и открыл папку.

– Сохранить в тайне твоё участие в ангольских событиях больше невозможно. Попытки продолжать отрицание только усугубляют положение.

– Кубинцы подвели?

– Кубинцы подтвердили то, что сочли нужным подтвердить. – Орлов произнёс это сухо, без желания обсуждать чужую самостоятельность. – Принято решение рассекретить часть материалов, касающихся освобождения советских граждан. Твоё участие в операции может быть признано официально.

Я молчал. Он подвинул ко мне машинописный лист.

– Прочитай.

Текст занимал чуть больше страницы. В нём подтверждалось, что советский военнослужащий Сергей Серёгин участвовал в специальной операции спецслужб СССР по освобождению геологической партии и обеспечил вылет самолёта с освобождёнными гражданами. После завершения операции вернулся в расположение союзных войск. За проявленные мужество и героизм был удостоен государственных наград. Операция якобы была проведена как разовая акция советских спецслужб, после того как переговоры о мирном освобождении советских граждан с ангольскими повстанцами провалились. Ни о моей подготовке, ни о том, как я попал к повстанцам, ни о рейде до этого там ничего не было.

– Это для газеты?

– Это согласованная открытая справка. В этих пределах сведения разрешено подтверждать.

– То есть теперь могу сказать, что на фотографии я?

– Мажешь. И то, что остался на аэродроме. Подробности последующих действий сохраняют установленный режим.

Я положил лист.

– Понятно. Самолёт взлетел, я вернулся. Между этими событиями ничего интересного не произошло.

Орлов не отреагировал.

– Рассекречивание части материалов не отменяет твоих обязательств по остальным. Фамилии сотрудников, состав групп, методы подготовки, другие задачи и обстоятельства их выполнения разглашению не подлежат.

Он говорил спокойно и ждал, пока я прочитаю следующую бумагу. Там уже было перечислено, с чем именно меня знакомят и что разрешается подтверждать. Я прочитал внимательно. На этот раз каждую строчку.

– А геологи? Теперь они тоже могут рассказывать, как их освободили?

– О событиях, сведения о которых переведены в открытый режим, – да.

Я кивнул и взяв ручку подписал новые подписки в моей уже богатой коллекции. Орлов собрал листы, затем позвонил кому-то и сообщил, что мы закончили.

– К начальнику управления пойдём.

Я невольно выпрямился.

– Ещё что-то подписывать?

– Возможно.

– Вы уж предупредите, если заявление о добровольном продлении службы подсунете.

Он посмотрел на меня поверх стола.

– После твоего последнего приезда ты научился читать документы. Это полезный навык. Постарайся его сохранить.

В кабинете нового начальника ГРУ Лодыгина было почти так же, как я помнил. Другие бумаги на столе, другая папка у телефона, а так всё тоже самое. Сам Фёдор Иванович обладал внешностью, скорее напоминавшей крупного учёного или дипломата, нежели классического сурового строевого командира. Высокий лоб, аккуратно зачёсанные назад волосы, проницательный взгляд. В очках в строгой оправе. То, что он военный, выдавали только его форма и безупречная выправка.

Кроме него в кабинете находился полковник из кадров. На небольшом столике стояли несколько футляров и лежала стопка документов. Я остановился у двери, доложил.

– Проходите, Серёгин.

Генерал вышел из-за стола и пожал мне руку.

– Садитесь. Как плечо?

– Работает, товарищ генерал.

Я сел. Орлов устроился чуть позади, полковник остался возле столика. Лодыгин открыл лежавшую перед ним папку.

– С решением по ангольской операции вас ознакомили?

– Так точно.

– Есть вопросы?

Вопросов у меня было много. Но я посмотрел на футляры и понял, что сейчас речь пойдёт о них.

– Пока нет.

– Ранее введённые ограничения на публичное подтверждение вашего награждения сняты. Документы приводятся в обычный порядок учёта. Награды можете носить открыто.

Он повернулся к полковнику. Тот подошёл, положил передо мной орденскую книжку – бумаги на кубинский орден.

– Это всё возвращается вам, – сказал полковник. – Подлинник. Проверьте сведения и комплектность.

Я открыл книжку и на этом моя проверка сразу закончилась. Все написанное внутри было на испанском. Только фотография была моя, сделанная ещё до Анголы.

Генерал дождался, пока я закончу.

– Теперь награды, которые вы должны были получить вместе со званием Героя Советского Союза.

Полковник открыл первый футляр. Орден Ленина лежал на бархате, тяжёлый, блестящий, совершенно не похожий на мои потёртые боевые ордена. Во втором была Золотая Звезда. Я посмотрел на неё, потом на Лодыгина.

– У меня уже есть.

– У вас был дубликат для хранения в особом порядке, – пояснил полковник. – Комплект, который вручается сейчас, оформлен по наградным документам. Порядок учёта ранее выданного знака мы уточним отдельно. Никакого второго присвоения здесь нет.

Он положил рядом удостоверение Героя. Я открыл его. Дата была прежняя.

Вот это почему-то оказалось важнее всего остального. Они не награждали меня сейчас, потому что европейская газета написала хорошую статью. На бумаге всё произошло тогда. Просто между той датой и сегодняшним днём уместилась ещё одна жизнь.

– Встаньте, старший лейтенант, – сказал Лодыгин.

Я поднялся. Он вручил мне орден, затем Звезду и документы. Сказал несколько слов о мужестве, выполненном долге и спасённых людях. Не читал с листа. Смотрел прямо на меня.

– Поздравляю.

– Служу России, товарищ генерал.

Ответил я автоматически. Здесь никто не стал поправлять формулу, хотя в руках у меня была высшая награда государства, которого уже не существовало. Орлов пожал руку. Потом полковник. Фотографа не было. Ни строя, ни оркестра, ни людей, которые знали бы, за что именно мне дали эту маленькую звёздочку. Четверо мужчин в кабинете, футляры, бумаги. Наверное, так и должно было быть. Я ведь сам не хотел лишнего внимания. Только радости почему-то не было.

Лодыгин предложил сесть. Я положил футляры перед собой.

– Теперь вам не требуется скрывать эти награды, – сказал он. – Вы их заслужили. Это должно быть известно.

Я провёл пальцем по краю орденской книжки.

– А раньше не должно было?

Орлов едва заметно выдохнул сквозь зубы. Полковник посмотрел на начальника управления. Лодыгин ответил не сразу.

– Раньше учитывались другие обстоятельства.

– Понимаю.

– Судя по тону, не вполне.

Я поднял глаза.

– Товарищ генерал, когда мне сказали, что награду носить нельзя, я согласился. Мне объяснили, что так надо для дела. Я и сейчас понимаю, что нельзя всё рассказывать. Но получается, пока об этом не написали за границей, документы мне не требовались. А теперь понадобились.

– Они требовались вам и раньше.

– Тогда почему их у меня не было?

В кабинете стало тихо. Я посмотрел на Звезду. Взял футляр, закрыл.

– Прошу меня простить. Я никого не обвиняю. Просто пытаюсь понять, что изменилось лично для меня.

Лодыгин откинулся в кресле.

– Вы можете открыто носить заслуженные награды. Подтверждать своё участие в спасении людей. Не объяснять, почему ваши документы находятся на особом хранении.

– Это хорошо. Спасибо.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Но недостаточно?

Я достал из кармана копию рапорта, который оставил у Орлова. Орлов снова зашипел сквозь зубы. Я перепрыгивал через все возможные головы какие мог, и это тоже было нарушением.

– Я прошу уволить меня из армии, товарищ генерал.

Лодыгин не взял лист.

– Знаю.

– Я выполнил задачу в Таджикистане. Группа вернулась. Те, кто выжил, сейчас в госпитале. Новых задач мне не ставили. Если моя фамилия и фотография теперь известны, на прежней работе от меня всё равно будет меньше пользы.

– И про Таджикистан знаю. Вся ваша группа и вы тоже представлены к наградам. А насчёт работы… Возможности применения вашего опыта не ограничиваются зарубежными командировками.

– Понимаю. Мне уже предлагали быть инструктором. Я и был. И сейчас был, пока сюда не вызвали.

– Вы молодой офицер. – Он посмотрел на лежавшие передо мной награды. – С очень большим опытом и хорошими перспективами, не принимайте поспешных решений.