Текст книги "Право на мир (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

На полигоне в тот вечер я отстрелял хуже обычного. Ничего позорного, в норматив уложился, но инструктор посмотрел на мишень, потом на меня.

– Торопитесь сегодня.

– Есть немного.

– На спуске видно. Голова где-то в другом месте.

Голова действительно находилась в другом месте. В кабинете кадровика, который зачем-то уточнял мои сведения для академии, хотя я просил совсем о другом.

Я сдал оружие, переоделся и домой поехал раньше, чем собирался. Всю дорогу думал над одним простым вопросом. В стране офицеров увольняли тысячами. Расформировывали части, сокращали штабы, люди с двадцатилетней выслугой собирали вещи и уезжали неизвестно куда. Иногда даже без положенного жилья. В отдел приходили бумаги, и я видел эти фамилии, звания, должности. Среди них встречались боевые офицеры, с академиями, с опытом командования. Их армия почему-то могла отпустить. А без капитана Серёгина, который год занимался сводками и разыскивал застрявшее имущество, Главное разведывательное управление немедленно перестало бы существовать. Раньше я спрашивал, когда подпишут рапорт. Теперь решил выяснить, почему его не подписывают.

На следующий день после обеда отправился в кадры. Подполковник, занимавшийся моими документами, сидел за столом с двумя телефонами. Весь подоконник его кабинета был заставлен комнатными растениями. В отличии от других кабинетов где я бывал, куривом тут даже не пахло, в воздухе разносился приятный, цветочный аромат. Подполковник предложил мне сесть, и заметив мой взгляд улыбнулся.

– Это хобби у меня такое, люблю знаете ли в земле ковыряться. У меня на даче в теплице вообще целая коллекция, можно сказать оранжерея. Вот выйду на пенсию, и там буду всё своё время проводит. Эх… ладно, извините, я отвлекся. Так вы по какому вопросу? По академии?

– По увольнению.

Подполковник сразу помрачнел.

– Серёгин, я же вам уже объяснил. Решение не поступило.

– Я не о решении. Хочу понять, что мешает его принять. Есть обстоятельства, которые не позволяют меня уволить?

Он откинулся на спинку стула.

– У вас особый порядок прохождения службы.

– В чём он заключается?

– Вы служите в управлении.

– Это я заметил. А здесь что, мы как рабы на галере к веслу прикованы на всю жизнь? Тут вообще никто не увольняется? Как вы тогда на пенсию собрались? Как же ваша оранжерея?

– Не надо передёргивать. У вас допуск, осведомлённость, участие в специальных мероприятиях. Такие вопросы за один день не решаются.

– Уже больше года я нахожусь в управлении, и они до сих пор не решаются. Допуск можно у меня отозвать, а сохранить тайну можно и на гражданке.

Он снял очки, положил перед собой.

– Вам недавно присвоено внеочередное звание.

– За Таджикистан.

– Тем более. Государство оценило вашу службу. Командование рассчитывает на дальнейшую отдачу.

– Я это звание просил, что ли? Кровью за него расписку давал, что обязуюсь ещё пять лет служить? Хотя да, кровью я его и заработал…

– Сергей, вы пришли консультироваться или спорить?

Я немного помолчал, остывая и успокаиваясь.

– Консультироваться. Объясните, какие у меня обязательства перед управлением. Конкретно. Что подписал, сколько должен отслужить, до какого числа.

– Надо поднять документы.

– Поднимите. Я подожду.

Он посмотрел на часы.

– Сейчас не получится.

Мы договорились, что я зайду через три дня. Через три дня оказалось, что часть документов находится в другом подразделении. Ещё через неделю выяснилось, что по моему делу не завершены какие-то проверки.

– Какие проверки?

– Связанные с прежними обстоятельствами службы.

– По Анголе? По Таджикистану?

– В том числе.

– По Анголе дело прекращено. Документ у меня есть. По Таджикистану тоже всё ясно, меня за это задание даже наградили.

– Уголовное дело и служебная проверка – разные вещи.

– Кто её проводит?

– Вам сообщат, если понадобится ваше участие.

– А когда закончат?

– Это не от нас зависит.

Я вышел из кадров с ощущением, что опять разговаривал с Гуревичем в самолёте. Только тот хотя бы получал удовольствие от своих шарад, а здесь люди совершенно серьёзно произносили слова, за которыми я не мог обнаружить ничего определённого.

Вечером достал из шкафа папку с личными документами. Перебрал выписки, справки, бумаги о наградах, постановление о прекращении дела. Нашёл всё, кроме документа, в котором было бы написано, что я теперь принадлежу управлению пожизненно. Потом позвонил Валлиулину.

Адвокат узнал меня сразу.

– Здравствуй, Сергей. Что случилось?

– Пока ничего. Потому и звоню.

– Хорошее начало. Обычно мне звонят, когда уже случилось.

Я рассказал про свою службу, желание уволиться и рапорты. Он не перебивал, только несколько раз уточнил даты.

– Письменные ответы есть?

– Нет.

– Отметки о подаче?

– На нескольких есть. Большинство я просто отдавал начальству.

– Копии оставлял?

– Не все.

Валлиулин вздохнул.

– А надо все. Ты сейчас в Москве?

– Да.

– Я буду там на следующей неделе. Собери документы. Только свои, которые имеешь право выносить. Секретные ко мне не тащи.

– Понимаю.

– И до встречи ничего не устраивай.

– Что именно?

– Сергей, я тебя не первый день знаю. – Вздохнул Валлиулин – Всё, что сейчас пришло в голову.

До его приезда я ещё раз сходил в кадры. Попросил дать письменное разъяснение о порядке рассмотрения моего рапорта и тех обстоятельствах, которые препятствуют увольнению. Подполковник перечитал заявление дважды.

– Вам кто это составил?

– Я сам.

– Раньше вы так не писали.

– Учусь. Вы же сами в академию предлагаете.

Он не улыбнулся, но заявление принял. На моей копии появилась дата и отметка.

С Валлиулиным мы встретились у меня дома. Он приехал с небольшим портфелем, снял пальто, вымыл руки и вместо ужина попросил освободить стол. Я принёс имеющиеся у меня документы. Следующий час он читал. Раскладывал бумаги, возвращался к предыдущим, задавал вопросы.

– Это всё, что у тебя есть? – спросил он наконец.

– Всё личное. В управлении ещё целый шкаф наберётся.

– Мне шкаф не нужен. Мне нужны основания, по которым ты служишь, и основания, по которым просишь увольнения.

Он постучал пальцем по одной из выписок.

– Сразу скажу: написать рапорт и через неделю уйти ты не можешь. Тут они правы. Есть установленный порядок, прохождение по инстанциям, решение уполномоченного начальника. Но бесконечно держать тебя без определённого решения тоже нельзя.

– А секретность?

– Подписка продолжает действовать после увольнения. Ограничения могут касаться разглашения сведений, некоторых поездок и других вещей. Из этого не следует, что ты обязан до старости сидеть у них в кабинете.

– Особый порядок службы?

– Пусть укажут, какой именно и каким документом предусмотрен.

– Внеочередное звание?

Валлиулин поднял глаза.

– Само по себе звание не является договором о дополнительном сроке службы. Если есть отдельное обязательство – пусть покажут. Среди твоих бумаг я его не вижу.

– Проверки?

– Могут иметь значение. Но у проверки должны быть предмет, решение о проведении, ответственный и сроки. Нужно выяснить, как она связана с твоим увольнением. Пока тебе просто кормят завтраками.

Я откинулся на спинку стула.

– Значит, врут?

– Пока я вижу, что тебе не объясняют основания. Это разные вещи.

Он собрал несколько листов.

– И ещё. То, что других сокращают, не означает, что обязаны сократить тебя. На этом спор не построишь. Будем разбираться с твоими документами.

Валлиулин остался ужинать. Мы поговорили о доме, о Равиле, о делах. Перед уходом он задержался в прихожей.

– Не пытайся выдавить увольнение какой-нибудь глупостью. Особенно связанной с оружием, секретными бумагами или невыполнением приказа. Вместо дома можешь получить совсем другое место жительства.

– Я не идиот.

– Очень надеюсь.

Через несколько дней у меня появился новый рапорт. На этот раз в нём были перечислены предыдущие обращения, указаны даты и отдельно содержалась просьба сообщить принятое решение письменно. Второй экземпляр остался у меня с отметкой о приёме. Орлов вызвал меня почти сразу.

– Адвоката подключил?

– Проконсультировался.

– Против управления собрался судиться?

– Пока пытаюсь получить ответ.

– Тебе отвечали.

– Мне предлагали академию.

Он подвинул ко мне рапорт.

– Серёгин, это уже похоже на демонстрацию.

– Сколько я прошу меня уволить? Вы думали, мне просто нравится писать?

– Ты прекрасно знаешь, почему мы тебя держим.

– Не знаю. Кадры говорят про секретность и проверки. Вы про перспективы. Если есть ещё причина, скажите.

Орлов встал, прошёл к окну, потом вернулся.

– Ты ценный офицер. Проверенный. С опытом, который за деньги не купишь. Ты умеешь принимать не стандартные решения и отвечать за них. Такими людьми не разбрасываются.

– А теми, которых сокращают, можно?

– Я не отвечаю за всю армию!

Он произнёс это резко, потом помолчал и сел.

– У тебя есть возможность нормально служить. Мы её обеспечили.

– Товарищ полковник, я за квартиру благодарен. За помощь благодарен. Но я квартиру не просил в обмен на отказ от увольнения.

– Никто тебе такого обмена не предлагал.

– Тогда давайте одно с другим не связывать.

На этом разговор закончился. Орлов велел идти работать, а вечером позвонил Усачёв и попросил наутро зайти пораньше. Оказалось, мой рапорт направили на рассмотрение. Для этого потребовалась характеристика.

Усачёв писал её сам. Я видел черновик у него на столе. Добросовестный, исполнительный, подготовленный. Служебные обязанности выполняет в полном объёме. Пользуется авторитетом. Рекомендован для дальнейшего продвижения.

– Вы меня с этой характеристикой уволить хотите или женить? – спросил я.

– Я пишу то, что есть.

– Там про моё желание уйти будет?

– Будет. Но врать, что ты плохой офицер, я не собираюсь.

Комиссия собралась через две недели. За длинным столом сидели пятеро. Троих я знал, двух видел впервые. Вопросы задавали по очереди.

Не связан ли рапорт с обидой на начальство? Нет. Имеются ли семейные обстоятельства, требующие немедленного увольнения? Бабушка стареет, живёт одна. Нуждается ли она в постоянном уходе? Медицинских документов об этом у меня не было. Есть ли претензии по обеспечению? Нет. Готов ли рассмотреть перевод? Куда? На преподавательскую работу. Я на секунду замолчал. Они это заметили.

– Вам ведь нравится работать с курсантами.

– Нравится.

– Вот и решение.

– Я хочу уволиться.

Один из незнакомых полковников положил ручку.

– Вы даже не выслушали предложение.

– Я уже больше года выслушиваю предложения.

После комиссии меня отправили на дополнительное обследование. Потом попросили уточнить семейные сведения. Затем характеристику вернули: потребовалось добавить данные о предыдущих местах службы. Бумаги двигались. Это я теперь знал точно. Только двигались они по кругу.

Валлиулин приезжал ещё раз. Мы составили обращение выше, приложили копии. Он аккуратно вычёркивал из моих объяснений всё, что я считал самым важным.

– «Издеваются» убираем.

– Но они суки издеваются!

– Тогда покажем, в чём это выражается. Дата, обращение, отсутствие решения. Это прочитают. Твои чувства пропустят.

Я учился писать так, чтобы на бумаге не оставалось ни одного лишнего слова. Потом ждал. Получал ответ, что вопрос рассматривается. Прикладывал его к следующему обращению. И продолжал исправно работать. Именно это в конце концов меня и достало.

Утром я пришёл в управление, нашёл на столе срочное поручение и сразу понял, кому надо звонить. Сделать можно было за два часа. Я уже потянулся к телефону, потом убрал руку. Поручение требовало к обеду сверить две ведомости и подготовить справку для совещания. Никаких отправок, никаких занятий, никаких людей, ждущих решения в поле. Обычная внутренняя бумага. Подумав, я положил её в папку на краю стола, и делать ничего не стал. До обеда занимался другим. После обеда Усачёв спросил, где справка.

– Не готова.

– Почему? – Удивился он.

– Не успел. – Пожал я плечами.

– Там работы на час было.

– Виноват.

Справку он поручил другому офицеру. Вечером вызвал меня и долго выяснял, что случилось. Я отвечал односложно, не вдаваясь в подробности. Получил первое взыскание.

Неприятнее всего было смотреть в глаза человеку, которому вместо меня пришлось делать эту работу в срочном порядке, но я оправдывал себя мыслью, что из-за этой никчемной бумаги никто не умер и не пострадал.

Еще через пару дней я опоздал. Без уважительной причины. Не проспал и не застрял в пробке. Просто сидел дома на кухне, смотрел на часы и пил чай, пока не стало достаточно поздно. В объяснении написал правду: выехал несвоевременно. Усачёв вызвал снова.

– Ты заболел?

– Нет.

– Пьёшь?

– Нет.

– Тогда что происходит?

Я молчал. Он положил передо мной объяснительную.

– Раньше у тебя ни одного такого случая не было. Сейчас второе за неделю. Надеюсь это больше не повториться?

– Обещать не буду.

Подполковник побледнел от злости.

– Ты со мной так не разговаривай!

– Виноват.

– Выйди.

Я вышел. Впервые за всё время в управлении мне было по-настоящему стыдно. Не перед Орловым и не перед кадровиками. Перед Усачёвым, который мои рапорты подписывал, отпуска давал и ни разу не пытался повесить на меня чужую вину.

Но на следующий день я всё равно не пошёл на служебное занятие. Потом сорвал срок очередного обобщения. Сдал справку, которую раньше сам бы вернул исполнителю: без выводов, с непроверенными цифрами и пропущенным приложением. Усачёв бросил её мне на стол.

– Переделать.

– Есть.

Переделал. На день позже. Взыскания начали сыпаться как из рога изобилия. У меня появилась отдельная тетрадь, где я записывал уже не задержанные вагоны, а даты разбирательств, объяснений и приказов.

Валлиулин узнал об этом от меня же.

– Прекрати, – сказал он.

– По-хорошему не отпускают.

– По-плохому тоже могут не отпустить. Только положение твоё станет хуже. Возьмут и отпарят тебя в отместку туда, где волки срать бояться, и твои рапорты будут оттуда месяцами в Москву идти, Ты сейчас даёшь им новые причины заниматься тобой ещё несколько месяцев.

– А до этого у них причин не было?

– Сергей, мы добивались рассмотрения твоего рапорта. Теперь будут рассматривать твоё поведение.

Я сидел с трубкой у уха и смотрел на тетрадь. Он был прав. Я это понимал. Но послушно вернуться к прежней работе означало для меня опять стать тем удобным капитаном, которого можно было держать сколько угодно, обещая академию и хорошую жизнь.

На полигон я пока ездил. Там ничего не изменилось: команды выполнял, оружие проверял, курсантам помогал. Однажды поймал на себе внимательный взгляд начальника учебного подразделения.

– У вас неприятности?

– Есть немного.

– Если нужна помощь, скажите.

Я поблагодарил. Просить мне было нечего.

Через несколько дней Орлов вызвал меня с утра. На столе лежала раскрытая папка моего личного дела. Сверху я увидел своё последнее объяснение.

– Решил добиться увольнения через взыскания?

– Решил добиться увольнения.

– Отвечай на вопрос.

– Да.

Он несколько секунд смотрел на меня.

– Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

– Понимаю.

– Нет. Не понимаешь. Люди, которые тебя вытаскивали из задницы, лечили, возвращали на службу, награждали и беспокоились о тебе, теперь читают вот это. – Он ткнул пальцем в лист. – Просрочил. Не выполнил. Отсутствовал. Герой Советского Союза не явился на занятие без уважительной причины.

– Вытаскивали из задницы и лечили? – Я усмехнулся – В кто меня в эту задницу отправлял, и кто меня отправлял на те задания, после которых меня лечить надо было? А «возвращали на службу» вообще аргумент так себе. Ну а насчет героя… Звезду мне не за посещаемость дали.

Орлов ударил ладонью по столу.

– Не смей этим прикрываться!

Я замолчал. Он тяжело выдохнул и закрыл дело.

– С бригадой больше не работаешь. Передашь дела. Пока будешь заниматься внутренними материалами под контролем начальника отдела.

– Есть.

– Служебную характеристику пересмотрят. По каждому нарушению будет разбирательство. И не думай, что я позволю тебе разваливать работу.

– Я ничего не собираюсь разваливать.

– Ты уже начал. За тобой другие доделывают.

На это ответить было нечего. Дела я передавал два дня. Объяснил сменщику, кому звонить, какие заявки надо проверить, по каким вопросам обещали ответ и к какой дате. Оставил номера, пометки и список незаконченного. Начальник штаба бригады, узнав о замене, позвонил сам.

– Переводят?

– Пока другую работу дали.

– Жаль. Сработались уже.

– С новым тоже сработаетесь.

Я положил трубку и долго сидел неподвижно. Впервые моя затея задела людей, которым до моего увольнения не было никакого дела. Они просто рассчитывали, что в Москве у них есть человек, знающий их проблемы.

Новые материалы принесли после обеда. Старые отчёты, таблицы, сводки. К ним прилагался перечень заданий со сроками. Усачёв положил его передо мной.

– Получение подпиши.

Я подписал.

– И впредь все поручения будешь получать письменно.

– Хорошо.

Он не ушёл. Постоял у стола, потом спросил:

– Тебе обязательно надо было сделать меня надзирателем?

Я поднял голову.

– Нет.

– Тогда думай, что делаешь.

Вечером я написал ещё один рапорт, в котором в качестве основания написал, что с работай не справляюсь из-за последствий полученных контузий. Перечитал, снял копию, убрал её в домашнюю папку. Рядом положил копию последнего взыскания.

Теперь у меня были два комплекта бумаг. В одном лежали награды и положительные характеристики. В другом постепенно собирались доказательства того, что капитан Серёгин стал плохим офицером. Первый комплект помогал управлению оставить меня служить. На второй надеялся я, но мне уже начинало казаться, что оба они вполне могут остаться в одном личном деле, а я – за тем же столом.

Глава 18

Рапорт про последствия контузий принёс мне очередную поездку в госпиталь. Врач долго листал медицинские документы, проверил рефлексы, задал знакомые вопросы про сон и головную боль. Потом отложил ручку и посмотрел на меня.

– Работать не можете?

– Не хочу.

Он помолчал.

– Это разные вещи, капитан.

– Знаю.

– Тогда зачем пишете про контузии?

Я пожал плечами.

– Потому что про «не хочу» уже писал. Не помогает.

Врач потёр переносицу.

– Я вам сочувствую. Но негодность из сочувствия не устанавливают. Жалобы есть – будем обследовать, лечить. Оснований для другого заключения я пока не вижу. Только вы имейте ввиду, если вздумаете косить под «дурака», ваше обследование и лечение может закончится плохо. В психушке. И справку при увольнении получите соответствующую. Ни права получить на машину не сможете, ни оружие для охоты, да и вообще… Вам обязательно нужно чтобы вас поставили на диспансерный учет? Не шутите так больше.

Вышел я от него с направлением на обследование и злостью на самого себя. Мужик занимался своим делом, а я пытался заставить его участвовать в моём. Получалось всё та же история: хотел уволиться сам, а неудобства создавал другим. После этого решил хотя бы не портить людям работу.

Архивные таблицы, которые Усачёв мне поручил, я всё-таки закончил. Нашёл две ошибки, исправил, приложил пояснение. Он принял папку, перелистал и ничего не сказал. Наверное, решил, что я одумался.

На следующее утро я опоздал на сорок минут. Теперь мне не надо было изображать тупицу в справках и подставлять тех, кто вынужден их переделывать. Я вполне справлялся самостоятельно. Приходил поздно, пропускал занятия, не являлся на общие построения. На вопросы отвечал правдиво и без подробностей.

– Причина опоздания?

– Поздно вышел из дома.

– Почему?

– Не торопился.

После третьего такого объяснения Усачёв велел мне больше ничего устно не рассказывать. Писать объяснительную сразу.

В отделе постепенно привыкли. Сначала офицеры отводили глаза и делали вид, что не замечают происходящего. Потом начали интересоваться.

– Ну что, Серёгин? Сегодня кто победил?

– Пока кадры ведут по очкам.

– А начальнику отдела цветы не пробовал подарить? Наш подполковник их любит.

– Боюсь, начнёт за мной ухаживать. Вообще не отпустит.

Посмеялись. Но смеяться долго не стали: начальство мою затею воспринимало серьёзно, и участвовать в ней никто не хотел. Я этого и не просил. Если кто-то собирался прикрыть меня и объяснить моё отсутствие поездкой по служебным делам, сразу останавливал.

– Не надо. Я дома был.

– Да мне-то что? Я же как лучше хочу.

– Вот и не вписывай себя в мои приключения.

Особенно неприятно получилось с перегаром. Решив разнообразить свой новый «послужной список», как-то вечером я выпил дома. Без компании, без повода, с холодной закуской перед телевизором. Удовольствия не получил никакого. Утром оставил машину во дворе, приехал на службу общественным транспортом и уже возле входа понял, что задумка удалась: дежурный присмотрелся, попросил задержаться. В отдел меня привёл офицер, которому это явно не доставляло радости. Усачёв поднял голову, вдохнул и закрыл лежавший перед ним документ.

– Вот до чего дошли.

– Виноват.

– Когда пил?

– Вчера вечером.

– Сколько?

Я ответил. Он вызвал ещё одного офицера. Меня отправили на освидетельствование. Пока ждал машину, сидел в пустом кабинете и чувствовал себя последним придурком. В Анголе из меня пытались сделать предателя. Теперь я сам старательно делал из себя алкаша. До секретных документов в тот день меня не допустили. На полигон я тоже не поехал. Даже мысль появиться там в таком виде вызывала отвращение.

Через несколько дней повторил. Усачёв уже не кричал. Смотрел устало, говорил коротко. Однажды, когда мы остались вдвоём, он спросил:

– Ты ведь почти не пьёшь?

– Почти не пил. – Уточнил я.

– И что поменялось? Теперь решил наверстать?

– Нет. На это есть другие причины.

– Знаю я твои причины, но прошу тебя, завязывай. Хватит. С опозданиями хотя бы печень цела останется.

Я неожиданно для себя рассмеялся. Он не улыбнулся.

– Я серьёзно, Серёгин. Мне из тебя ещё и за пьянки твои влететь может.

После этого перегаром я начальство мучить перестал. Опаздывать продолжил. Работы Усачёв мне почти не давал. Иногда приносил старый отчёт, просил посмотреть расчёты или найти в архиве нужную справку. Я делал. Сроков, от которых зависели другие люди, у меня больше не было.

Получилась совершенно идиотская служба. Утром я приходил, когда считал нужным, писал объяснение, сидел за столом. Иногда меня вызывали на разбирательство. Иногда объявляли взыскание. Потом я возвращался и ждал конца дня. В отделе уже знали содержание моих объяснительных почти наизусть.

– Ты хоть формулировки меняй, – посоветовал сосед по кабинету. – Кадровики со скуки умрут.

– Не умрут. Они ещё меня переживут.

Тем временем Валлиулин работал куда серьёзнее. У него появились копии ответов, выписки, даты пересылки обращений. Он писал в вышестоящие инстанции, требовал проверить порядок рассмотрения рапортов, обращался в военную прокуратуру. Из одного места бумаги отправляли в другое. Оттуда возвращались запросы в управление. Через некоторое время меня начали вызывать не только для обсуждения поведения, но и для уточнения обстоятельств, изложенных адвокатом.

– Подтверждаете, что обращались такого-то числа?

– Подтверждаю.

– Ответ получали?

– Получал. Что вопрос рассматривается.

– А решение?

– Нет.

На столах у кадровиков постепенно появились папки уже с их собственными объяснениями. Это доставляло мне некоторое удовлетворение. Однажды подполковник из кадров сам остановил меня в коридоре.

– Сергей, зайдите.

В кабинете всё так же пахло цветами. На подоконнике появилось новое растение с толстыми блестящими листьями. Подполковник сел, и уставился на меня как мышь на удава.

– Ваш представитель снова обратился в прокуратуру. Нам теперь материалы готовить.

– Готовьте.

Он вздохнул.

– Вы думаете, я лично вас удерживаю?

– Не думаю.

– А разговариваете так, будто это я ваши рапорты прячу.

Я помолчал. Подполковник действительно не был виноват, просто попал под раздачу как исполнитель чужих приказов.

– Извините. Это действительно к вам не имеет никакого отношения. Ничего личного, просто мне нужно решить мой вопрос.

Он кивнул, немного успокоившись.

– От вас нужна подпись. Ознакомление с материалами.

Я прочитал несколько страниц. Моя служба в них выглядела странно: до определённого дня способный, дисциплинированный офицер, после него – человек, которому нельзя доверить даже пол в коридоре подмести. Подполковник дождался, пока я подпишу.

– Неужели обязательно было вот так?

– А как надо было?

Ответить он не успел. Зазвонил телефон, меня искал Орлов. Подполковник доложил, что я у него и положил трубку. Я вышел и в коридоре и там встретил Орлова, который уже сам, лично шел к кадровикам. Он остановился, напротив.

– Завтра в девять ноль-ноль будешь на месте.

– Есть.

– Без своих фокусов. Вызывает начальник управления.

Я сразу перестал улыбаться.

– По какому вопросу?

– Думаешь, тебя за образцовую службу награждать собираются?

На следующее утро я приехал за полчаса до начала рабочего дня. Побритый, в чистой форме, без перегара. Усачёв посмотрел на часы, потом на меня.

– Можешь ведь, когда захочешь.

– Могу.

– Вот это больше всего и раздражает.

Орлов отвёл меня наверх сам. Пока ждали у приёмной, он в очередной уже раз выговаривал мне и обьяснял, как нужно себя вести в присутствии большого начальства.

– Здесь не острить.

– Понял.

– И не пытайся доказывать, что все вокруг дураки.

– Я этого не говорил.

– Рот закрой и слушай! Перебивает он меня…

Нас пригласили через несколько минут. Лодыгин сидел за большим столом. Перед ним лежали две раскрытые папки. Одну я узнал сразу: моё личное дело. Вторая была тоньше, с торчащими закладками. Начальник управления ответил на приветствие, указал мне на стул, а Орлову велел остаться.

Я сел. Генерал ещё немного почитал, закрыл верхний лист и поднял глаза.

– Надоел тебе кабинет, капитан?

– Надоел, товарищ генерал.

– Поэтому решил надоесть всем остальным?

Я не ответил. Он перелистнул несколько страниц.

– Опоздания. Нарушение распорядка. Ненадлежащее выполнение поручений. Прибытие на службу после употребления спиртного. – Последний лист он отложил отдельно. – Это ты особенно плохо придумал.

– Согласен.

– Адвокат у тебя появился хороший…

– Хороший.

– Вижу. Нашёл время ознакомиться с его обращениями.

Лодыгин отодвинул папки.

– Давай без представления. Я понимаю, что ты делаешь. Орлов понимает. Твой начальник отдела тоже. Больным тебя врачи не признали, работать ты умеешь. Служить не хочешь и добиваешься, чтобы мы сами от тебя избавились.

– Да.

– Почему не сказал прямо?

Я посмотрел на него, потом на Орлова. Он что, серьезно? Да я и ему лично говорил, и столько макулатуры на рапорта извел, что считай небольшой лес загубил.

– Говорил, товарищ генерал. Писал. Не один раз.

Лодыгин некоторое время молчал.

– Хорошо. Сейчас говори мне ещё раз.

Я набрал воздух, но он поднял руку.

– Сначала выслушай.

Он встал, подошёл к небольшому столу у стены, налил воды. Вернулся с двумя стаканами, один поставил передо мной.

– Ты смотришь на происходящее со своей стороны. Тебе надо домой. Понятное желание. У тебя деньги есть, жильё есть, друзья ждут. Тебе кажется, что вопрос можно решить одной подписью. С моей стороны тоже всё довольно просто, – продолжил он. – У меня есть офицер, который в тяжёлой обстановке способен сделать больше, чем несколько правильно подготовленных людей. Это подтверждено не характеристикой. Ты уже делал. Неоднократно.

– Я сейчас занимаюсь архивными справками.

– Потому что у тебя хватило ума испортить отношения с собственным начальником. До этого занимался нормальной работой.

Я кивнул. Возразить было нечего.

– Но и справки не главное. Мы рассчитывали тебя учить, готовить, использовать твой опыт. Такие люди появляются редко. Тебя можно назначить туда, где обычный исполнитель не справится.

– Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь. Пока ты занят исключительно тем, как отсюда выйти и испортить жизнь своему начальству, – сухо сказал генерал. – Страна ещё не раз окажется на грани войны. Посмотри, что происходит вокруг. Всё, что раньше удерживалось одной властью, одной армией, сейчас расходится по швам. И оружия повсюду хватает. Будут новые конфликты. Будут задачи, к которым никто заранее не подготовится. Тогда понадобятся люди, способные разобраться на месте.

Он посмотрел прямо на меня.

– Такие, как ты.

Я молчал. Лодыгин вернулся в кресло.

– Я предлагаю закончить эту историю разумно. Длительный отпуск. Уедешь домой, побудешь с бабушкой, приведёшь голову в порядок. За неделю назад никто не вызовет. Срок оговорим заранее.

– А потом возвращаться?

– Потом решим, где тебе служить дальше.

– Значит, возвращаться.

– Ты офицер и присягу давал.

– Я прошу уволить меня из армии.

Орлов чуть шевельнулся рядом, но генерал на него не посмотрел. Мои слова он пропустил как будто мимо ушей.

– Другой вариант. Свободнее организуем службу. Не требуется каждый день сидеть здесь от звонка до звонка. Работаешь по конкретным заданиям, приезжаешь, когда нужен. Можно решить вопрос с другой должностью. Например, на твоем любимом полигоне. Учебная работа тебе подходит.

Это было хорошее предложение. Наверное, очень хорошее. Но я только спросил:

– А когда понадобится ехать в очередную командировку, я поеду?

– Если будет приказ – поедешь.

– Тогда это ничего не меняет.

Генерал сцепил пальцы.

– Ты боишься новой командировки?

– Нет.

– После того, что ты пережил, это было бы понятно.

– Я боюсь не командировки, товарищ генерал.

Он ждал. Я посмотрел на стакан. Вода немного дрожала: где-то за стеной работала вентиляция.

– Погибнуть я конечно не хочу. Но если придётся… Я уже оставался там, откуда мог не уйти. Вы это знаете.

– Знаю.

– Только всё время так жить я больше не хочу. Возвращаешься, лечишься, привыкаешь спать нормально. Потом начинаешь ждать, куда отправят дальше. Пока ждёшь, вроде бы жизнь идёт. Квартиру ремонтируешь, машину чинишь, с друзьями созваниваешься. А сам всё равно понимаешь, что это до следующего раза.

Я помолчал, подбирая слова.

– Вы предлагаете отпуск. Я уеду, бабушка обрадуется. Потом спросит, надолго ли. И мне опять придётся объяснять, что пока не знаю. Что в Москве решат. А она уже не в том возрасте, чтобы всё время ждать.

Лодыгин слушал, не перебивая.

– Я хочу семью. Детей хочу, и не хочу, чтобы они росли без отца и однажды остались сиротами. Работать хочу на себя, даже если у меня ничего не получится. Хочу жить в своем доме и знать, что весной сам посажу дерево, а осенью сам соберу яблоки. Глупости, наверное, говорю.

– Не глупости.

– Мне не страшно однажды не вернуться. Страшно вернуться лет через двадцать и обнаружить, что всё время я только готовился к следующей войне. Что бабушки давно нет, дом пустой, друзья стали чужими. И вся моя жизнь прошла между командировками и госпиталями.

Я поднял голову.

– Поэтому я не хочу отпуск. И другую должность не хочу. Я хочу уволиться.