Текст книги "Право на мир (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10

Первым в здание вошёл капитан с двумя бойцами. У всех троих была чистая форма. Не новая, просто чистая, без крови, копоти и приставшей к ткани грязи. Капитан переступил через выбитую дверь, увидел меня на лестнице и остановился.

– Кто тут старший? Офицеры есть?

Я поднял руку не вставая. Обойдется без воинских приветствий, мне сейчас было не до соблюдения устава. Он посмотрел на порыжевший от долгой стрельбы ствол ПКМ стоящего возле моих ног, на моих перевязанных окровавленными бинтами и грязных как черти бойцов, которые тоже не двинулись с места, кинул взгляд на дверь комнаты, откуда доносились стоны.

– А начальник заставы где?

– На втором этаже. Погиб.

Капитан помолчал.

– Сколько вас осталось мужики?

– Все, кто в штабе, больше живых на заставе нет. Сейчас посчитаем. У брода ещё пост. Связь пропала ночью. Туда людей отправили?

– Отправили.

– С ними должен идти кто-нибудь из наших. Сам пойду.

Я упёрся ладонью в ступеньку и попытался встать. Колени разогнулись не сразу. Несколько бессонных ночей, бой, который длился два дня и нервное напряжение давали о себе знать. Капитан подхватил меня под локоть, но я высвободил руку.

– Дойду.

– Вам бы к врачу.

– Врач у нас там, ему не до моих царапин.

Я показал на комнату. Чернов как раз вышел из неё с пустой упаковкой от перевязочного пакета. На спине у него висел автомат, бок был перевязан грязным бинтом прямо поверх формы, но он пока держался. Увидев прибывших, остановился.

– Медики есть?

– Фельдшер. – Капитан кивнул в сторону посёлка – Ещё машина подходит, там должен быть врач.

– Тогда сюда их всех. Срочно. И носилки с бойцами для эвакуации. Троих надо вывозить немедленно.

Капитан повернулся к одному из своих бойцов, отдал приказ и снова посмотрел на меня.

– Соколов ваш вышел, – сказал он. – Раненых доставили. По дороге правда одного потеряли, остальные живы.

Я кивнул. Хотел спросить, кого именно, но Чернов уже подошёл ближе.

– Серёга, садись, я тебя посмотрю.

– Потом.

– У тебя вся шея в крови.

Я потрогал воротник. Пальцы стали липкими. Боли я не чувствовал и когда меня задело даже не помнил.

– Осколками посекло наверное. Не течёт уже.

Чернов посмотрел так, что спорить больше не захотелось.

– Ладно, не сверли меня взглядом. Со мной пока всё в порядке. К броду схожу и сяду. А сейчас надо узнать, что с Юлдашевым и постом у брода.

Он задержал на мне взгляд, потом отступил. Ему сейчас хватало тех, кто сам никуда идти уже не мог.

Во дворе появились бойцы резерва. Двое побежали к казарме, остальные разошлись вдоль ограды. Из-за хозяйственных построек вывели человека с поднятыми руками. Он шёл боком, словно боялся повернуться к нам лицом. На нём была длинная рубаха поверх армейских штанов, одна нога босая. У ворот его остановили, обыскали и посадили возле стены под охраной двух солдат с автоматами. Я смотрел на него без всякого интереса. Несколько часов назад я бы многое отдал, чтобы взять кого-нибудь живым и узнать, откуда они лезут, сколько их ещё осталось, и кто ждёт со стороны посёлка. Теперь хотелось только найти своих. Рахмонов вышел следом за мной.

– Я с тобой пойду командир.

– Чернову помоги. – Отмахнулся я – Я дойду.

– Ему уже помогают. – Возразил Рахмонов, идя рядом со мной.

Он поправил ремень автомата. Правая сторона лица у него почернела от копоти, под глазом вздулся синяк. Когда он успел его получить, я не заметил. В бою этот парень показал себя просто отлично, был на самых опасных участках обороны, уходил от переправы под обстрелом и сейчас на нем на моё удивление, кроме вот этого вот фингала не было ни царапины. Просто чудо какое-то, не иначе. Впрочем, мы все выжили чудом. Ещё бы немного, и от защитников заставы никого в живых не осталось.

Мы прошли мимо разрушенного КПП. От кирпичного здания остались две невысокие стены. Самодельный станок вырвало из креплений и перевернуло, ствол КПВТ лежал на обломках кладки. Рядом виднелся обгоревший сапог. Я остановился. Рахмонов тоже.

Под завалом были оба бойца, которые стояли тут до самого конца. Один совсем близко к пулемёту, второго придавило рухнувшей перемычкой. Бойцы резерва уже разбирали кирпичи. Молодой сержант поднял голову:

– Здесь ваши? Их надо доставать или нет… – Он поперхнулся, заметив мой взгляд и принялся оправдываться – Просто не понятно товарищ командир, духи это или пограничники, обгорели тела сильно.

– Пограничники. Экипаж БТР.

Он посмотрел в сторону посёлка, будто собирался спросить, почему подбитая машина там, а экипаж тут, но промолчал.

– Осторожнее, – сказал я. – Пулемёт сначала разрядите и уберите. Не подстрелите кого ни будь. От этой дуры дырки такие бывают, что ни какой айболит не заделает. Хватит тут уже трупов…

Сержант кивнул. Дальше дорога спускалась к реке. Теперь, при дневном свете, стало видно, сколько людей прошло здесь ночью. Берег был истоптан, камыш переломан, на мокрой земле валялись магазины, куски одежды, обрывки бинтов. У воды лежали убитые. Один лицом вниз, с руками под грудью. Другой на спине, наполовину в реке. Течение шевелило полы его куртки.

За камнями ещё стреляли. Короткая очередь, несколько одиночных, снова тишина. Навстречу нам вышел лейтенант из резерва.

– Туда пока нельзя. В камышах сидели двое. Одного взяли, второй ушёл в воду.

– Пост нашли? – Проигнорировал я его предупреждение.

– У брода?

– Да.

Он оглянулся на Рахмонова, потом на меня.

– Нашли.

По тому, как он это сказал, я всё понял.

– Показывай.

Лейтенант спорить не стал и пошёл впереди. До позиции было несколько сотен метров и шли мы долго. Приходилось обходить воронки и скользкие от дождя камни. Один раз я споткнулся и едва не упал. Рахмонов придержал меня за разгрузку, ничего не сказав.

У брода земля была изрыта попаданиями реактивных гранат, мин и снарядов. Вода затекла в неглубокий окоп, смешалась с кровью и образовала возле низкого бруствера тёмную лужу. Первого пограничника мы увидели на подходе. Он лежал за большим камнем, автомат всё ещё был зажат между предплечьем и грудью. Второй остался в окопе. Совсем молодой, с редким пушком на подбородке. Куртка расстёгнута, под ней виднелась окровавленная грудь паренька с нательным крестиком, который прилип к уже запекшейся крови. Возле руки – раскрытая пачка патронов. Он, похоже, собирался снарядить ещё один магазин.

Юлдашев лежал чуть дальше, у самого края позиции. Я узнал его сразу, хотя лица почти не было видно: голова повернулась к земле. Под ним оказался автомат, в руке была зажата гранта, а рядом валялась пустая ракетница.

Рахмонов опустился на колено забрал гранату и осторожно перевернул его. Не правильно это было, под телом могла остаться граната без чеки или другая минно-взрывная ловушка, оставленная боевиками, но одергивать товарища я не стал. Глаза у Юлдашева были закрыты, лицо спокойное. На щеке прилипли песок и мелкие камешки. Я осторожно, будто боясь причинить ему боль убрал их большим пальцем.

Двадцать четыре года. Ещё вчера он ругался на промокшие ботинки. Всё собирался найти сухие носки или портянки, но каждый раз появлялось какое-нибудь дело. Так и не нашёл.

– Здесь ещё двое, – негромко сказал лейтенант.

Они лежали на другой стороне окопа, возле разбитого взрывом пулемёта. Один поверх другого. Я обошёл позицию, стараясь не наступать на гильзы и брошенные вещи. Я внимательно осматривал местность, думая только об одном – был ли у них шанс уйти или нет?

Был. Сзади оставался проход к садам. Узкий, неудобный, через кусты, но пройти было можно. Они не воспользовались им. Здесь и остались, когда противник начал обходить их с обеих сторон.

На камнях перед позицией лежали боевики. Несколько совсем близко, в десятке шагов. Один добрался почти до бруствера.

– Документы посмотрим, установим всех, – сказал лейтенант, заметив мой взгляд.

– Вряд ли у них с собой документы, но посмотрите конечно. Только аккуратнее. Сдергивайте тела сначала крюками с места. Могли заминировать, раз забрать не смогли.

Он кивнул. Я ещё немного постоял возле Юлдашева. Никаких слов не находилось. Ни для него, ни для пограничников, ни для самого себя. Рахмонов снял с плеча плащ-палатку.

– Помоги.

Мы положили Юлдашева на неё и взялись за края. Лейтенант хотел позвать своих бойцов, но я покачал головой. Я его отправил сюда, я и верну обратно, пусть и мертвого. Обратно идти оказалось ещё тяжелее.

К середине утра стрельба почти закончилась. Несколько боевиков задержали в садах и возле реки. Одного вытащили из трубы под дорогой. Он бросил оружие, забился туда и сидел по пояс в грязной воде, пока его не нашли. Другого, связанного и сильно избитого привёл тот самый старик, что оставался в поселке с мужиками. Как они уцелели, и где были во время боя я его расспрашивать не стал.

Остальные боевики ушли. Кто успел – переправился на афганский берег. Другие рассеялись по камышам и горным тропам. Резерв ещё прочёсывал ближние склоны, но увести людей далеко командир не решался. Не было ни полной картины, ни уверенности, что впереди не ждёт ещё одна группа или засада.

На берегу остались десятки тел. Их считали, осматривали, складывали отдельно найденное оружие. У одного обнаружили радиостанцию, у другого пачку денег в прозрачном пакете. Всё это записывали в блокнот.

Наших перенесли к уцелевшей стене штаба. Тела укрывали чем придётся: плащ-палатками, одеялами, найденными на заставе обгоревшими простынями. Возле каждого оставляли записку с фамилией. Некоторых никто из нас не знал, и тогда приходилось искать документы или спрашивать у оставшихся пограничников.

Один парень долго ходил вдоль ряда. Останавливался, приседал, приподнимал края ткани.

– Кого ищешь? – спросил я.

– Кольку.

– Фамилия?

Он назвал. Я не знал такого. Парень пошёл дальше. У третьего тела остановился и больше уже никуда не двинулся. Сел рядом на корточки, положил ладонь на край одеяла и беззвучно плакал. Так и сидел, пока фельдшер не позвал его перевязывать руку.

Чернов наконец добрался до меня. Посадил на перевёрнутый ящик, разрезал воротник и начал вытаскивать из кожи мелкие осколки.

– Голову не крути.

Я и не крутил, я смотрел на двор. Было больно, но я этой болью почти наслаждался, она хоть и не на долго, но заглушала боль другую, которая буквально разрывала меня изнутри. Боль за погибших товарищей, и удушливое осознание того, что теперь уже ничего нельзя изменить.

Из казармы ещё шёл дым. Возле кухни два бойца набирали воду в вёдра, и передавали их бойцам, которые пытались тушить пожар. Колесников сидел рядом с Громовым и держал перед собой забинтованную кисть. Беляев спустился с чердака только после того, как его сменили. Сейчас он стоял у стены, закрыв глаза, и, кажется, спал стоя. Он тоже был ранен, хотя во время боя об этом не сказал ни слова. Его куртка и разгрузка были пропитаны кровью, а на голове белела повязка, которую он видимо сам себе наложил.

– Сколько наших погибло? – спросил Чернов.

Я назвал фамилии. Он перестал работать.

– Юлдашев тоже?

– Нашли.

Чернов несколько секунд молчал, потом снова взялся за пинцет.

– Всех с поста?

– Всех.

Он больше ничего не спросил, просто молча закончил со мной и прихрамывая пошел к Беляеву.

Начальство приехало ближе к полудню. К тому времени тяжёлых раненых уже увезли, пожары погасили, а на месте где погиб Самохин нашли искорёженные остатки станции. Его самого перенесли последним: пришлось долго разбирать обломки возле радиорубки. Рядом с ним под завалами оказалось сразу трое боевиков, которых он подорвал вместе с собой.

Подполковник из отряда выслушал командира резерва, прошёл по территории, задержался возле разрушенного КПП. Потом позвал меня. Я доложил всё, что помнил: направления атак, время прорыва, отход к штабу. Несколько раз сбивался. Ночь в голове распалась на отдельные куски, и я уже не был уверен, какой из взрывов случился раньше.

– Соколов задачу выполнил, – сказал подполковник. – Раненые в отряде. Жителей вывел.

– Знаю.

– Застава удержана. Прорыв сорван. Противник понёс большие потери.

Я молчал. Он посмотрел на меня внимательнее.

– Операцию оценивают, как успешную. По личному составу заставы будут представления. На всех отличившихся подготовим наградные документы. И… спасибо тебе и твоим ребятам старлей. Я уже наслышан как вы тут воевали.

Я ни как на это не отреагировал. Очередная награда? Да плевать, Орден или медаль не заменят матерям и отцам их погибших сыновей. Я сейчас смотрел не на подполковника, а как будто сквозь него. За его спиной лежали накрытые тела. На крайнем одеяле темнело огромное кровавое пятно.

– Лунёву тоже подготовьте представление, если надо я сам напишу, – сказал наконец я. – И экипажу БТР. Пацаны из мотострелков, не пограничники, были переданы заставе как усиление. Герои мужики. Они без приказа вернулись к пулемёту и отбили атаку от посёлка.

– Подготовим, не переживай старлей, никого не забудем.

– Здесь оставшихся опросите, что они сделали. Пока помнят.

Подполковник кивнул. Он не пытался спорить или заставлять меня радоваться. Он тоже был боевым офицером, а не сидел в штабе над картой. Он всё понимал. Усталый мужик, который тоже сегодня ходил между телами и теперь должен был сообщать наверх результаты. Заставу мы действительно удержали. Раненых вывели. До посёлка основная группа не дошла. Всё это было правдой. Я только никак не мог почувствовать, что мы победили.

После разговора я вернулся к штабу. Возле погибших сидел офицер пограничник из резерва и сверял документы со списком. Он раскрыл очередной военный билет, переписал фамилию и дату рождения. Я посмотрел через его плечо.

Восемнадцать лет…

Он взял другой военный билет. Следующему тоже было восемнадцать. Эти пацаны ещё несколько месяцев назад жили дома. Ходили по своим улицам, спорили с родителями, собирались поступать, работать, влюблялись в девушек. Потом получили форму, автоматы и оказались здесь. Ночью им приказали держать позиции, и они держали. Даже тогда, когда уже не было ни связи, ни надежды выбраться.

Я сел на ступеньку. С другого берега доносился далёкий шум мотора. Река текла, как вчера. Унесённую лодку прибило к камышам ниже по течению; два бойца пытались достать её длинной жердью.

Этой ночью мы остановили одну большую группу. Следующая могла прийти через неделю или через месяц. На другом участке. С другим проводником. Лучше подготовленная, уже знающая, сколько времени идёт резерв. Оружие продолжало поступать в Таджикистан. Деньги тоже. На них находились и люди, готовые переправляться через реку, и люди, готовые встречать их на нашей стороне. Мы видели тех, кто пришёл стрелять. Тех, кто оплатил их дорогу и договорился о встрече, здесь не было.

Я знал, что ждёт дальше. Пустые заставы, новые нападения, списки погибших. Гражданская война, в которой каждый будет объяснять, почему именно его сторона права. И наши солдаты между ними.

Россия всё глубже входила в эту войну. Сначала охрана границы совместно с тремя батальонами бойцов из Казахстана, Киргизстана и Узбекистана, потом помощь, сопровождение, защита складов и дорог. Для каждого нового задания находилась причина. А погибшие оставались наши. Мои мысли прервал Рахмонов, который вышел из штаба и сел рядом. Некоторое время мы молчали.

– Морозов на связи, – сказал он наконец. – Тебя просит.

Я провёл ладонями по лицу и поднялся. Надо было доложить о группе. Назвать тех, кто вернётся, и тех, кого повезут отдельно. Потом собрать вещи погибших, проследить за отправкой, написать рапорт. А потом… потом нас бросят ещё куда ни будь. Дадут прийти в себя и подлечиться, отдых подадут как благодарность и поблажку от начальства и снова кинут в пекло. Увольнение, о котором я думал ещё по дороге из Душанбе в Чирчик, теперь занимало все мои мысли. Я ещё не знал, как добьюсь этого и сколько времени понадобится. Только здесь, на ступеньках разбитого штаба я окончательно понял: оставаться и привыкать к таким утрам я не хочу.

Глава 11

Радиостанция стояла на столе в бывшей комнате дежурного. Её принесли бойцы резерва и поставили возле разбитого телефона. Под столом хрустело стекло. На стене висело расписание занятий, пробитое осколками вместе с рамкой. Связист поднялся, уступая мне место.

– Товарищ майор ждёт.

Я взял трубку.

– Серёгин.

– Серёга? – Голос Морозова пробивался сквозь треск. – Живой?

– Живой.

– Кто ещё?

Я назвал оставшихся. Потом погибших и обстоятельства их гибели. Морозов не перебивал. Только после фамилии Самохина переспросил:

– Он точно себя гранатой подорвал сам?

– На моих глазах было, сам видел. В общем наших всех нашли. Отправку организуют пограничники. Вещи соберём, документы тоже.

Несколько секунд в трубке трещало.

– Раненые?

– Все, в той или иной степени. Рахмонов более-менее цел, Чернов пока на ногах, но его самого надо укладывать. Беляева тоже ещё как-то передвигается. У Колесникова рука обожжена и лицо, пальцы вроде повреждены. Громов раза три ранен, не знаю, как ещё держится, даже бегал во время боя.

– Ты?

– Хожу.

– Я не об этом спрашиваю.

– Осколочные. Шея, плечо. По мелочи.

– Это врачи определят. Слушай приказ. Группу с участка снимаю. Готовь людей к эвакуации. За вами борт отправляют. Никуда больше не ходить, никого не искать. Понял?

– Борт? – Я криво усмехнулся и вскинул бровь от удивления – У вас есть свободный борт забрать мою инвалидную команду? А чего же вы его нам с подкреплением и с десятком нурсов вчера или сегодня утром не отправили? Или хотя бы тяжёлых забрать? Опять шмотки и ковры перевозили? Ну да, это же важнее жизни пары десятков пацанов-срочников, не говоря уже про нас…

– Не начинай! – Повысил голос Морозов – Не было погоды, ты сам об этом знаешь, просто не повезло. Сейчас распогодилось и полеты разрешены, поэтому и отправляю за вами вертолёт. И вообще, это не от меня или Гуревича зависит, авиоотряд нам не подчиняется, они работают только по нашим запросам. Что мне они вчера ответили, то я тебе и передаю.

– Ну да, как у нас всё удачно и вовремя. – Я посмотрел из окна на низкие, серые тучи, стоящие над горами, по-моему, они и вчера так же низко висели – Погода сразу после боя наладилась, свободный борт появился…

– Рот закрой, истеричка. – Оборвал меня Морозов. – Выпей там спирта что ли и успокойся. Ты приказ мой об эвакуации понял?

– Всё я понял. – Скрипнул я зубами.

– Рахмонов рядом?

– Рядом.

– Дай ему трубку.

Я протянул трубку Рахмонову. Тот выслушал Морозова, несколько раз ответил «так точно» и вернул её связисту.

– Что он тебе сказал?

– Приказал проследить, чтобы ты снова никуда не влез.

– Круто блядь. – Сплюнул я на грязный пол – У меня теперь надзиратель появился.

Рахмонов посмотрел на меня и промолчал. Спорить у меня всё равно уже не было сил, да и не был он ни в чем виноват. Да и на Морозова я зря сорвался. Что он мог сделать из Чирчика? Наверняка ничего, и я даже уверен, что всё, что было в его силах он предпринял, чтобы вытащить нас или помочь. Просо Олег такой человек, что оправдываться не будет…

До вечера мы готовились к эвакуации. Оружие погибших складывали отдельно, собирали их личные вещи. В разгрузке Левченко нашлась начатая пачка сигарет, зажигалка и маленький складной нож. Я хорошо помнил этот нож: он им и консервы открывал, и хлеб резал, и даже однажды пытался подтянуть винт на пулемёте, и сломал кончик лезвия. У Самохина почти ничего не уцелело. Документы, которые он носил во внутреннем кармане, обгорели по краям. Зато каким-то чудом рабочий блокнот осталась цел. В нем были частоты и какие-то расчёты. У Юлдашева в кармане лежало письмо. Конверт размок, угол прилип к ткани. Я не стал его раскрывать. Положил вместе с часами и документами в вещмешок, завязал горловину и прикрепил записку с фамилией.

Рахмонов сидел напротив и составлял опись. Писал медленно, прижимая лист ладонью к столу.

– Часы наручные, – сказал я.

Он записал.

– Письмо. Нож. Документы.

Он снова записал, потом спросил:

– Кому передавать будем?

– Морозову. Под роспись.

Вертолёт пришёл перед сумерками. К этому времени Чернова уже тоже уложили на носилки. Он пытался возражать, пока прибывший врач не разрезал повязку у него на боку. После этого спорить ему не дали. Беляев поднялся в машину сам, но внутри сразу сел на лавку, прислонился к борту и закрыл глаза. Колесников устроился рядом. Громову помогали двое пограничников: после боя он ещё ходил, а теперь нога перестала держать. Я забрался последним.

Из открытой двери была видна застава. Возле штаба стоял грузовик. В него грузили погибших. Двое бойцов подняли носилки, третий придержал край плащ-палатки, чтобы она не сползла. Потом дверь закрыли.

В воздухе меня наконец начало трясти. Сначала мелко, почти незаметно, потом так, что зубы застучали. Я сунул руки под мышки и попробовал сдержать дрожь. Чернов открыл глаза, посмотрел на меня и вытащил из-под себя одеяло.

– На.

– Сам укройся.

Он молча бросил одеяло мне на колени. До места промежуточной посадки я почти ничего не помнил. Только гул, запах топлива и чужой сапог возле моего колена. В Чирчик нас привезли уже ночью следующего дня. Последний участок дороги я продремал, сидя в санитарной машине. Проснулся от того, что водитель резко затормозил перед воротами. За стеклом стоял знакомый КПП, горела лампа над дверью, дежурный проверял документы у сопровождавшего нас офицера.

На базе нас ждали Морозов и Гуревич. Рядом стоял Кравцов. Морозов подошёл к машине раньше, чем открыли задние двери. Сначала посмотрел на лежавших на носилках Громова и Чернова, потом на Беляева и Колесникова. На мне задержал взгляд.

– Ну, здорова.

– Здравия желаю, товарищ майор.

Он взял меня за здоровое плечо, будто собирался обнять, но передумал.

– В санчасть. Всех.

– Мне сначала доложить надо.

– В санчасти доложишь.

Я спустился на землю. После дороги ноги затекли, и пришлось ухватиться за дверцу. Кравцов тут же подхватил меня и помог. На площадке за его спиной стояли два УАЗа. Возле них возились бойцы в полном боевом снаряжении: крепили канистры, проверяли груз, перекладывали ящики. Один держал в руках радиостанцию и что-то спрашивал у прапорщика.

– На выход готовитесь? – спросил я.

– Да, пока подготовка.

Морозов забрал у меня РД с личными вещами.

– Пошли, Серёга. Здесь без тебя разберутся.

Кравцов остался у машин помогая вытащить носилки с ранеными. Я ещё раз оглянулся на него, потом пошёл следом за Морозовым.

В санчасти нам срезали старые бинты, промыли раны и начали осмотр. При свете ламп оказалось, что «по мелочи» у меня набралось достаточно: осколки в плече, рассечённая шея, ожог на предплечье, ушибленные рёбра. Врач долго водил пальцами по спине, спрашивая, где болит.

– Везде. – Честно отвечал я.

– Конкретнее можете?

– Могу перечислить, где не болит. Быстрее получится.

Он не улыбнулся. Дал команду санинструктору перевязать меня заново и повернувшись к Гуревичу и Морозову, которые молча наблюдали за процедурой, категорично заявил:

– В госпиталь.

– Я уже почти в порядке. – Возразил я.

– Мне, наверное, виднее, – возмутился доктор – или вы у нас теперь врач?

Морозов тут же вмешался.

– Всех отправим в Ташкент, – сказал он. – Машины утром будут.

Я посмотрел на Рахмонова. Тот сидел на соседней кушетке, пока фельдшер обрабатывал ему ссадины на спине и лице.

– Его-то за что? У него даже ни одной дырки нет.

– Врач разберётся, – ответил Морозов. – Все значит все.

Нас покормили прямо в санчасти. Принесли кастрюлю супа, хлеб, чай. Я съел несколько ложек и вдруг понял, что больше не могу. Желудок свело, хотя до этого казалось, что сожру всё вместе с посудой.

Ночью я проснулся от собственного крика. Сидел на койке, хватаясь за край матраса, и никак не мог понять, куда делся автомат. В комнате было темно. Только в дверях стояла медсестра с фонариком.

– Всё хорошо. Вы в санчасти.

Я смотрел на неё, ещё не понимая слов. С соседней койки поднялся Рахмонов.

– Серёга. Чирчик. Мы дома.

Только после этого я отпустил матрас. Утром, пока нас собирали к отправке, Морозов отвёл меня в пустой кабинет. На столе уже лежали описи, которые вчера сдал Рахмонов. Рядом – документы погибших бойцов, испачканные и помятые. Морозов придвинул стул.

– Садись.

Я сел. Он некоторое время перебирал бумаги, хотя искать там было нечего.

– Кравцов новую группу принял, – сказал он наконец.

– Понял уже. – Усмехнулся я.

– Вы с момента последнего сеанса больше суток не выходили на связь. От пограничников шла противоречивая информация. Сначала сообщили, что застава окружена. Потом – что противник вошёл на территорию, застава горит. Связи нет.

– Самохин связь держал до самого конца.

– Знаю Серый. – Вздохнул Морозов – Теперь знаю. Но это ничего не меняет.

– Вы нас списали? – Я пристально посмотрел на Олега.

Морозов поднял глаза.

– Считали, что группа погибла. Подтверждения не было, поэтому близким извещения пока не отправляли. Но новую группу, которую готовил Кравцов, официально утвердили. Кравцов её возглавил.

Я посмотрел в окно. На плацу несколько человек разгружали машину. Один спрыгнул с кузова, поскользнулся и выругался. Остальные засмеялись.

– Быстро бы, – сказал я.

– Задачи остались, Серёга, их кто-то должен выполнять.

– Да я понимаю.

Он услышал по голосу, что понимаю я сейчас плохо, но объяснять дальше не стал. Олег вообще почти никогда не оправдывался за принятые решения, это было не в его характере. Но то, что ему самому не по себе, мне было видно сразу. За несколько лет совместной службы я его успел хорошо изучить.

– Твою группу восстанавливать не будут.

Я повернулся к нему.

– Совсем?

– Расформировывают. Потери большие. Остальные в госпиталь, потом по заключению врачей будем решать.

– Кто решил?

– Решение принято выше.

– А людей куда?

– Пока лечиться. Я сказал: дальше разберёмся.

Я провёл ладонью по лицу. На щеке зацепил подсохшую ссадину. Ещё недавно у меня были люди, оружие, машины, имущество, задача. Сейчас перед Морозовым лежали несколько листов с перечнем вещей погибших и их окровавленные документы, а уцелевших должны были распределить после лечения.

– Вещи семьям передайте, – сказал я. – Там всё по описи. И письмо Юлдашева. Оно не вскрытое.

– Передадим.

– И мне адреса их родственников нужны.

– Дам.

– Всех.

– Всех, Серёга.

Он придвинул ко мне чистый лист бумаги, потом подумал, забрал его обратно, скомкал и бросил в урну.

– По заставе подробный рапорт напишешь в госпитале. Сейчас от тебя всё равно связного рассказа не добиться. Гуревич приедет, поможет восстановить время и последовательность.

– А наградные на погибших пацанов?

– Готовят. На погибших в первую очередь. На остальных тоже.

– Пограничники обещали по Лунёву и экипажу БТР.

– Это по их линии. Я про наших. Но я проконтролирую Серый, чтобы и их не забыли. Хотя там с этой заставой сейчас такой кипеж, что никто ничего точно не забудет. Потери огромные, всех подряд трясут, многие погон и должностей лишаться. Так что за парней не переживай.

– Хорошо.

Морозов посидел несколько секунд молча, бездумно листая удостоверение Юлдашева, потом как будто очнулся и снова посмотрел на меня.

– Всё Серёга, теперь иди. Машины ждут.

У двери я остановился.

– Ты сам нас погибшими считал?

Он поднял на меня глаза, бросив удостоверение на стол, и ответил честно.

– После того, что передали из отряда, – да. Я был уверен, что если бы в бою была только твоя группа, то вы бы смогли уйти, но зная тебя я был уверен и в другом, что погранцов вы точно не бросите и будете на заставе6 до конца.

Я кивнул и вышел, а через час санитарные машины уже везли нас в Ташкент.

В ташкентском военном госпитале нам выдали чистое бельё, пижамы и тапочки. Оружие осталось в Чирчике. Без него было неудобно. Рука постоянно искала ремень на плече или рукоятку у бедра. Первые часы я даже по коридору ходил, придерживая бок, будто там ещё висел пистолет. Нас положили в разных палатах. Чернова сразу увезли на обследование, потом в операционную. Беляева забрали следом. Громову чистили рану на ноге, Колесникову вправляли повреждённые пальцы.

Из всех моих парней только Громов оказался в одной палате со мной. Отлежавшись от болезненной процедуры, он сел на кровать, посмотрел на белую простыню и осторожно провёл по ней ладонью.

– Жалко пачкать.

– Так тебя помыли.

– Всё равно кажется, что грязный. Кажется, что от меня до сих пор несет копотью и кровью.

Я понимал, о чём он. Я сам до сих пор как будто опушал запах паленной плоти, пороха и взрывчатки, будто опять стоял возле сожжённого КПП в котором погиб экипаж БТРа. Да, я прекрасно понимал, что это только в моей голове, но избавится от этого мерзкого ощущения не мог.

Вечером пришла сестра, сделала укол и приказала спать. Я лёг, но ещё долго смотрел на потолок. В палате тихо скрипела кровать Громова. За стеной кто-то кашлял, в коридоре звякнула тележка. Потом Громов спросил:

– Командир, а Самохин точно сам?

Я повернул голову.

– Сам. Плохо видно было из-за дыма, но как он доставал гранату я видел совершенно точно.

– А я видел только взрыв. Думал, он успел в укрытие уйти.

– Не успел.

Он больше ничего не сказал. Так мы и лежали молча, думая каждый о своем, пока я незаметно для себя не заснул.

На следующий день я дошёл до палаты Чернова. Тот лежал бледный после операции, с капельницей, и страдал от боли. Спасая других, наш врач совершенно забил на себя, а его ранение оказалось серьёзнее, чем он сам думал. Осколок вошел в бок, и, хотя ни каких жизненно важных органов не повредил, ранение оказалось проникающим и осколок остался внутри.

– Как ты? Что врачи говорят?

– Жить буду. – Проскрипел он зубами – Теперь иди отсюда, у тебя самого сейчас перевязка.

– Ты здесь тоже командовать решил?

– Здесь мне хотя бы не отвечают «потом».

Я постоял возле его койки, потом пошёл к Беляеву. Его рана была не на столько серьёзной, зато его мучали головные боли после контузии. В бою он был не многословен, и о его ране мы не знали до самого конца. То, что его мутит и ему очень хреново я увидел только тогда, когда он вышел со своей позиции. С тех пор он почти не разговаривал, предпочитая находится в покое, потому что так ему видимо было легче. Вот и сейчас он спал. На тумбочке лежали часы и маленькая фотография. Я поправил сползшее одеяло и вышел, стараясь не разбудить.

Через несколько дней приехал Гуревич. Он принёс сигареты, пакет яблок и целую кучу бумаг. Яблоки оставил в палате, меня вывел в небольшую комнату в конце коридора. Там стояли стол, два стула и шкаф с больничными халатами. Скорее всего это была сестренская.

– Как лечение? – Участливо поинтересовался он.

– Лечат. – Пожал я плечами – Уколы, таблетки, перевязки – как обычно.

– Ты как? Нормально себя сейчас чувствуешь?

– Нормально.