Текст книги "Первый удар. Книга 3. Париж с нами"

Автор книги: Андрэ Стиль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Проезжают одну, другую деревню, вылезает еще один пассажир, все рассаживаются посвободнее и сразу же забывают о первоначальных неудобствах. Но теперь облегченной «Сидони» предстоит наверстать упущенное время – ведь выезжает она всегда с опозданием, вечно кого-то приходится дожидаться, да еще проездишь по деревне в поисках помещения, где будет происходить собрание, – адрес в газете не указан, вот и разыскиваешь в темноте объявление на одной из деревенских улиц, освещая стены домов фарами. А попробуйте-ка давать задний ход и разворачиваться на этих коровьих тропках, да еще с высоченными тротуарами! Хорошо, если в объявлении указан точный адрес, но бывает и так: «В танцзале», или «В мэрии», или еще «В зале Дюво»… А на улице ни души, не у кого даже спросить… Вы скажете, что, мол, можно поехать туда, куда идет толпа? Но ведь есть такие деревни, где вся толпа состоит из пяти человек, и как тут их в темноте найдешь? К счастью, у того, кто высаживается первым, обычно до собрания остается с час времени. И вот он блуждает по деревне в поисках нужного адреса, а потом, на обратном пути, развлекает всех, рассказывая о своих злоключениях.

А возвращение! Тут-то и начинается самое трудное. Товарищ, уехавший дальше всех, на обратном пути подбирает поодиночке других пассажиров – и вот «Сидони» снова набита до отказа. Вообще-то, конечно, заранее уславливались о том, где каждый будет ждать машину. Но попробуйте-ка зимой потоптаться на улице часа два, да еще в самое холодное время – между двенадцатью и двумя часами ночи. А в это время кто-нибудь из сочувствующих или коммунистов стоит рядом и настойчиво приглашает тебя зайти к нему и, в ожидании машины, перекусить и пропустить рюмочку, уговаривает не обижать его отказом и каждую секунду жалуется и проклинает все на свете – не может же он оставить тебя одного, хотя бы из соображений безопасности, но насколько вам обоим было бы сейчас лучше сидеть у него в доме, в теплой кухне, за рюмкой и закуской – это всего в двух шагах отсюда. Ты еще больше начинаешь чувствовать холод и в конце концов соглашаешься на то, от чего отказывался вначале. «Вот и хорошо, давно бы так», – говорит тебе товарищ. Но теперь уж времени в обрез, машина должна прийти с минуты на минуту. Ты наспех запихиваешь себе в рот какую-то еду, даже не чувствуя ее вкуса, а согласись ты раньше, – ты мог бы не давиться закуской, да и коньячок распробовать как следует. «Выпей еще, не будет так сухо», – угощает хозяин. Каждую минуту приходится приоткрывать дверь: не слышен ли гул мотора, не шарят ли по деревне фары. А в тот момент, когда машина появляется, да еще заметно, что она плохо ориентируется, ты поспешно собираешь свои пожитки – портфель, пачки оставшихся брошюр, листовок, плакатов, которых оказалось слишком много, нераспроданных газет, которые надо вернуть, – и, навьюченный, как мул, бежишь сломя голову на свет фар и шум мотора, обливаясь холодным потом при мысли, что товарищам надоест разыскивать и они уедут без тебя. Тогда добирайся как хочешь ночью, в мороз, по сугробам. А сколько ты при этом потеряешь времени… А головная боль на следующий день… Незабываемые ночи!.. Много еще всего можно бы порассказать!..

«Сидони», надо отдать ей справедливость, переносит все безропотно. И достается же ей! За руль садятся все без разбору. Один забудет добавить масла, другой и нальет, да не туда, куда следует, третий думает, что коробка скоростей устроена так же, как на стареньком грузовике, и сразу включает третью скорость: мотор не тянет, а он решает, что машина сломалась, и толкает ее в одиночку до самого гаража – метров триста – по булыжнику. Да разве обо всем расскажешь! Покажется несерьезным. А ведь все это очень серьезно. Все поездки связаны с очень серьезными делами. Настолько серьезными, что по сравнению с ними здоровье «Сидони» в счет не идет. Оно на втором плане. Тысячу раз пробовали принимать героические решения, обзывали себя «вандалами», «убийцами машины», говорили о «головотяпском отношении к имуществу» – ничего не помогает. Несчастная «Сидони» – жертва существующего строя!.. Было бы хоть две машины… Ей не поможешь ни лаской, ни внимательным уходом – слишком уж много на нее навалили! Все это Анри великолепно понимает. Но он не понимает, какое отношение имеет «Сидони» к Роберу.

* * *

– Ну, так вот… с нашими людьми тоже часто так бывает. Когда они начинают спотыкаться, надо вспомнить, какую тяжесть на них взвалили. Недостатки коммунистов, даже самые серьезные, совсем непохожи на недостатки людей, которые всю свою жизнь небо коптят. Ты вот приглядись к жизни Робера, к его деятельности, не только к вчерашней, но и к тому, что он делает теперь, и ты поймешь, что хоть он и начал сдавать, а все же таких людей, как он, не на каждом шагу встретишь. Он еще немало хорошего в своей жизни сделает, будь уверен… Знаешь, чем человек крупнее, тем заметнее его промахи. Представь себе, что ты встретишь молоденького паренька со всеми недостатками Робера, но и с его хорошими качествами и знанием дела, ты ведь сразу завопишь: находка! Огромная находка! Разве не так? Я уже вижу, как ты в него вцепишься! Вот как получается, что совершенно полноценный материал сдают в архив. Нельзя нам бросаться людьми!

– Я с тобой совершенно согласен, – нетерпеливо прерывает его Анри, – но не об этом речь. Сегодня утром была допущена большая ошибка. И дело совсем не в том, что ее сделал именно Робер, а не кто-нибудь другой. Я ничего против него не имею, не воображай. Но если мы не выскажемся по этому поводу, то вся ответственность за ошибку ляжет на партию и ВКТ. Наиболее сознательные рабочие не простят нам этого. Кроме того, завтра же может встать вопрос о снятии его с поста секретаря профсоюза. Почти наверняка так оно и будет и, по-моему, мы не имеем права возражать.

– Верно.

– Ну, так что же?

– Я полагаю, на сегодня хватит и того, что ты ему сказал. Пусть он сам все продумает. Так будет лучше. А сейчас, если я начну этот разговор, он способен взять и хлопнуть дверью. Это нам совсем не на руку, особенно при теперешнем положении… Нужен он нам или нет? Завтра, послезавтра…

– Мне кажется, все это с нашей стороны до некоторой степени увертки. По-моему, если прямо сказать все, что следует, но спокойно, никого не оскорбляя, это принесет больше пользы.

– Жаль, что мне не удается тебя переубедить. Но что поделаешь… Ты сам еще подумай и поймешь…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Верфь

– Представляешь? Из федерации к нам на подмогу прибыли! – восторгается Папильон. – И это еще куда ни шло. Но и из самого Центрального комитета! Вот на каком посту мы стоим!..

Папильон даже и не пытался уточнять, на каком именно посту, он только потряс кулаком, как на последнем партсобрании, когда хотел сказать Роберу: «Ну и достанется же тебе!»

– Сразу видно, отбился ты от нас, отвык от партийной работы, – говорит Анри. – Все тебя поражает. Ведь всегда так – если у нас важные события, к нам обязательно приезжают руководители. Партия про нас не забывает.

– Я от вас отбился? Отбился? А если я сейчас заявлю тебе: принимай меня обратно в партию, и ты мне выдашь билет, разве от этого что-нибудь изменится?

– Так я же про то и говорю. Партбилет тебе навыки партийной работы не вернет. Придется сызнова всему учиться, поступать в приготовительный.

– Насмехаться ты горазд…

Анри знает: лучший способ вернуть Папильона в партию – не настаивать. Иначе он заставит себя просить. Лучше делать вид, что и без него великолепно обходятся. Для него нож острый, когда что-то происходит без его участия.

С верфи доносится грозный вой сирены.

– Как, уже двенадцать?

– Нет, всего одиннадцать.

– Что же это значит?

– Бросили работу, вот посмотришь!

– За два часа до конца? Видно, там жарко! – замечает Робер.

Обычно в субботу гудок дают два раза в день: один в полдень, другой – в час, когда кончается работа.

– Если они в самом деле забастовали, мы сейчас узнаем.

Вдоль решеток бульвара Себастьен-Морнэ толпится народ. Как Анри и предсказывал, все глазели на серо-голубые американские эсминцы, – и не просто глазели, само собой разумеется.

Анри вынимает из кармана какую-то бумажку. Записной книжки у него нет. Да, эта книжечка, изданная «Ви увриер», очень удобна. Надо бы раздобыть такую. Сейчас, перед Новым годом, самый подходящий момент. Ну, конечно, по такому поводу ты вспоминаешь о «Ви увриер»! Сколько экземпляров газеты удается распространить на верфи? Ну-ка? Понятия не имеешь… Узнай об этом Гастон[5]5
  Гастон Монмуссо, секретарь ВКТ, директор газеты «Ви увриер». – Прим. перев.


[Закрыть], Гастон из «Ви увриер», – ох, и влетело бы тебе! Зашевелил бы усами и начал бы перед твоим носом вертеть своей палкой: ах ты, мошенник! Ты что ж, хочешь так, задаром получить книжечку? А чем ты ее заслужил? Ну-ка?! Взял бы хоть обязательства на будущее, тогда еще можно с тобой разговаривать… Гастон приезжал сюда однажды, на прошлый конгресс Объединения профсоюзов департамента. На предыдущем был Бенуа[6]6
  Бенуа Фрашон, генеральный секретарь ВКТ. – Прим. перев.


[Закрыть]. Кстати, Робера на обоих конгрессах уже поругивали. Значит, нечего обвинять Анри в преувеличениях. С Робером уже давно неладно. А когда ругает Бенуа… не то чтобы он был резок, нет, этого про него не скажешь… Скорее даже мягок. И пока он тебя отчитывает, все кажется не таким уж страшным. Но зато потом, когда до тебя доходит… Ну, а уж если он тебя похвалил, то ты имеешь право гордиться, еще бы! Теперь понятно, что Бенуа не случайно на том конгрессе ставил всем в пример секретаря профсоюзной секции верфи, Луи Рубо. Незадолго до того Рубо был избран на этот пост на конгрессе металлистов департамента. А ведь он и тогда не был в партии, да и сейчас тоже. Но он оправдал надежды Бенуа. Это сразу чувствуется… Взять хотя бы сегодняшнюю забастовку на верфи – вот вам результат его работы! Впрочем, конечно, пока еще рано говорить. Ничего не известно, просто гудок в неурочное время.

– Чего ты улыбаешься? – удивляется Папильон.

– Да так…

Анри и правда невольно улыбался, думая обо всем этом, особенно, вспоминая о Гастоне. Да, товарищи там наверху… когда они завтра прочтут в газете о наших событиях или, может, даже сегодня услышат по радио… Морис[7]7
  Морис Торез. – Прим. перев.


[Закрыть] тоже узнает, хоть он и далеко… И все они подумают о нас – как-то мы здесь? Вспомнят наши лица, наши фамилии, имена… Скажут: кто же у нас там, в порту? Ах да, такой-то и еще такой-то… И успокоятся или…

Анри перестал улыбаться: нет теперь не до улыбок.

И Морис тоже узнает, хоть он и далеко…

Разве километры имеют значение?

Когда Морис приезжал сюда – кажется, словно это было вчера, – его познакомили с Анри и в двух словах рассказали о его работе.

Морис очень крепко пожал ему руку, окинул его внимательным изучающим взглядом и тихо – так, чтобы его слышал один Анри, – сказал: «Ты молодец!»

Нет, Анри больше не улыбался своим воспоминаниям.

Морис там, далеко-далеко, тоже может вспомнить это… Что же он о нас подумает?..

– Ведь и наши руководители надеются на нас, – вслух говорит Анри и встает.

Эти слова вырвались у него неожиданно, без всякой видимой связи с предыдущим, но так как он обратился к Папильону, то все решили, что это продолжение их разговора.

Но сам Папильон удивился. Он подошел близко, совсем вплотную к Анри, так, что тот почувствовал на лице его дыхание, и спросил:

– Анри, что это с тобой?

– Да, ничего, дружище, ничего… что ты вообразил?

* * *

Анри снова сел и записал на бумажке: «женщины», потом добавил: «крановщики».

Другими словами, не забыть двух вещей: во-первых, оповестить Раймонду, жену Клебера, она секретарь местной организации Союза французских женщин и по-прежнему работает на обувной фабрике. Они кончают работу в полдень. Раймонда незаменимый работник. Она введена в бюро секции. Клебер ей многим обязан, своим ростом в частности. Он старается не отставать от нее. Обычно в таких семьях бывает наоборот. А здесь мужа тянет за собой жена. Она стесняется этого. Почему – не понятно… Во всяком случае, это факт. Раймонда делает все, чтобы муж ее опередил, но и сама не останавливается на месте… Вот как бывает… Да, мы богаты людьми! Об этом всегда говорят. И чем больше это говорят, тем вернее это становится.

Во-вторых, нужно обойти всех крановщиков – как мы это сделали с безработными. Их всего-то человек двенадцать, но от них многое зависит. Если на разгрузке будут работать не профессиональные докеры, то вообще все будет держаться на крановщиках. Без них ни солдаты, ни американцы ничего не смогут сделать. А крановщика не заменишь кем попало – каким-нибудь безработным или штрейкбрехером…

Анри прячет записку в карман… На платке для верности узелок. Теперь он наверняка не забудет…

Анри ни на минуту не перестает думать о руководителях партии. Они стоят перед ним, как живые, он видит их лица, выражение глаз, их манеры. Они всегда будут с ним, до конца. Он это знает и знает, что они ему помогут.

* * *

На верфи и в самом деле работа прекращена.

Первым об этом им сообщил Брасар.

– Всё! Забастовали! – крикнул он, появляясь в дверях пивной. – Я не сомневался, что застану вас здесь, – добавил он, пожимая руки. – Докеры, известно, любят пропустить стаканчик.

– Что уж тут зря говорить… Мы вон с самого утра все за первой рюмкой сидим, ведь верно?

Этот вопрос относится к хозяйке пивной.

– Да, к сожалению. Когда-то совсем иначе бывало, а теперь… – вздохнула хозяйка. Она словно хотела сказать: «Все пошло прахом» или «В 1900 году – вот были времена!..»

Брасар, предварительно сосчитав, сколько тут народу, – пятеро, не так уж много, – попросил:

– Быстренько налейте всем по полной. Мой новогодний подарок.

Он очень торопился, и ему не терпелось скорее начать рассказывать.

– Так вот. Слушайте. Времени у нас было в обрез – с утра до полудня. Движение могло получиться слабым. Ведь в этом вопросе нет того единства, как в вопросе о повышении зарплаты. Если бы не суббота, мы добились бы забастовки на всю вторую половину дня – и даже на завтрашний день, если бы не воскресенье. До обеденного перерыва мы бы все успели растолковать, и дело бы пошло. Но сегодня работа кончается в час – вот это нас связывало. Тогда мы приняли решение прекратить работу на час раньше – в двенадцать… Но когда появились эти американские эсминцы, тут все забурлило – и доки, и верфи. Нам оставалось только прощупать, правильно ли настроены ребята… – Брасар шевелит пальцами, словно перебирает зерна. – И все было решено в одну минуту. Да чего там решено! Все были взбудоражены и готовы бросить работу без всякого решения. Нужно было только назначить точное время, чтобы всем вместе уйти с верфи, а не вразброд, как попало… Было около одиннадцати, и вот условились на одиннадцать. Прибыли бы эсминцы на час раньше, все и произошло бы на час раньше.

– Вот видите, – сказал Анри товарищам, – как получилось с эсминцами.

– Нарыв назрел быстрее, чем мы думали, – продолжал Брасар. – Мы построились колонной и пошли. У ворот мы ожидали встретить охранников. Ничего подобного. Наверно, все так быстро произошло, что им даже не успели сообщить. Они, видно, собирались явиться к двенадцати. Так как все было спокойно, мы развернули профсоюзное знамя. Кто-то предложил: «Давайте еще трехцветное!» Некоторые, правда, стали возражать: во время демонстрации Четырнадцатого июля или даже Первого мая, говорят они, – это совсем другое дело. Это принято. И там мы проходим по городу, а сейчас мы идем по территории своего предприятия, да еще во время забастовки. Нет, только красное! И ни в какую не хотели трехцветное. Но переубедить их оказалось легко. Они поняли, что государственный флаг на фоне американских эсминцев выглядит тоже неплохо. Да и одно знамя другому не мешает… Словом… были бы у нас барабаны и трубы, мы бы и их, наверное, пустили впереди… Рабочие, которые живут в деревне, боялись прозевать автобусы: «А вдруг они уедут без нас?» – «Не волнуйтесь, мы будем вас сопровождать!» – успокоили их шоферы. Да, тот шофер – помнишь, я о нем рассказывал, мы проводим в его автобусе собрания ячейки – так вот, он подал в партию… Это уж совсем здорово, и это даже ставит вопрос о руководстве. Понимаешь, вопрос о руководстве беспартийными… Спасибо ему за хороший урок! Так вот, этот шофер попросил, чтобы ему уступили почетное место – ехать первым вслед за нашей колонной. Сейчас увидишь его, они уже близко…

– Надо пойти им навстречу. Товарищ, ты с нами? – позвал Анри Поля.

– Ну, знаешь, – горячо говорил Брасар, шагая рядом с Анри, велосипед он оставил, как и все, в пивной, – этот Рубо – мировой парень! Хоть он и поп, но зол на них…

«Поп» в устах Брасара значит всего-навсего верующий, ничего страшного, как видите.

– Он мне нравится, клянусь тебе. А то, что он не коммунист, это нас даже как-то больше связывает, ты никогда этого не замечал?

– Чепуха! Вот так и обкручивают за милую душу! – вмешался Папильон.

– Нет, Рубо не такой, – поддержал Анри Брасара. – Вообще-то ты прав, Папильон, но с порядочными людьми нечего этого опасаться… Вы куда вышли? В сторону порта?

– Нет, на бульвар.

– Ты погляди, – кругом охранники!.. – сказал Анри.

На бульваре Себастьен-Морнэ охранники заняли позиции у ворот порта. Они решили преградить демонстрации доступ хотя бы в порт. Вдоль решетки по-прежнему толпился народ, но теперь все смотрели вверх по бульвару, откуда, как им уже было известно, должны появиться демонстранты. Толпа помешала охранникам встать вдоль тротуаров, как они это делают, когда хотят вызвать беспорядки, поэтому они выстроились по ту сторону ограды, ружье к ноге, на случай, если демонстранты попытаются перелезть через решетку на территорию порта. Грузовики, набитые охранниками, дежурили на двух уличках, выходящих на бульвар, прямо напротив порта. (На одной из этих уличек живет Клебер, как раз по ней они и бежали в ту ночь, когда делали надпись в порту.) Было известно, что на каждой уличке расположилось по пяти грузовиков…

– Они хотят поймать нас в ловушку, – заметил Брасар.

– Да, надо действовать осмотрительно, – сказал Анри. – Продумать все хорошенько, организовать, прежде чем мы двинемся сюда. Одни рабочие верфи еще ничего не смогут сделать. Сил у нас еще недостаточно.

– Ты не знаешь наших ребят, – возразил Брасар, – это львы! Мы уже себя показали.

– Мы тоже львы, – ответил немного задетый Папильон. – Но Анри, пожалуй, прав, – нас маловато.

Там, где кончается решетка, окаймляющая порт с этой стороны, бульвар поворачивает, несколько удаляется от порта и спускается к морю вдоль верфи, неподалеку от базы подводных лодок.

– Вон они идут, видишь?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
До самых ворот

Вдали показалась колонна. Ветер доносил пение демонстрантов. Временами хор голосов звучал особенно мощно. Зрелище внушительное. Триста металлистов в старых потертых куртках, кожанках, плащах, надетых поверх спецовок, идут сплошной массой, сомкнутым строем.

– Ты обрати внимание, некоторые ребята страшно возбуждены, – говорит Брасар. – Это неплохие парни. Их можно понять. Они хотели сегодня ринуться в бой одни, не дожидаясь остальных, тех, кому надо было еще все растолковывать. Пришлось им доказывать, что лучше выступить на час позже, но всем вместе. Ну и досталось же Рубо, когда он им это сказал! Коммунисты не хотели его слушать и посылали к чорту, пока я не пришел ему на помощь. Кошмар какой-то!

– Понятно, но это вовсе не значит, что они действовали из плохих побуждений, – объясняет Анри.

Чудно́ все-таки, – шевелишь губами, говоришь какие-то слова, а сам думаешь совсем о другом. Особенно Анри, он все время настороже. Голова усиленно работает: что-то сейчас произойдет, что надо будет предпринять? И все же они продолжают разговаривать и не могут остановиться. Они сейчас должны говорить, все равно о чем, хотя бы даже о пустяках. Наверное, разговаривают не они, а нервы – так курица продолжает хлопать крыльями после того, как ей отрубили голову…

– Такие ребята мне напоминают некоторых супругов, – вставляет Робер, не проронивший ни слова с тех пор, как они вышли из «Глотки». – Сначала дерутся, не помня себя, а потом подсчитывают убытки.

– А все-таки горячие люди нужны, и хорошо, что они у нас есть! – возражает Папильон.

Поль и Анри – они идут между Папильоном и Робером, Брасар впереди – обмениваются многозначительным взглядом. Поль все время молчит. Он попал в непривычную для него обстановку, как он сам это сказал, и сейчас ко всему приглядывается и прислушивается…

– Впереди, кажется, Рубо, – узнает Анри. – За ним несут профсоюзное знамя.

– Он самый, – подтверждает Брасар.

Расстояние между группой Анри и демонстрантами все уменьшается – и те и другие прибавили шагу.

До колонны осталось метров двадцать. В рядах демонстрантов воцаряется какое-то странное молчание: так бывает, когда кончат петь одну песню и еще не запоют следующую или после того как выкрикнут очередной лозунг. Слышен только ритмичный шум шагов по мерзлому асфальту. Еще издали демонстранты узнали Анри и показывают на него друг другу.

Группа докеров подходит к голове колонны, и в ответ на их «гип, гип, ура!» раздаются дружные возгласы… Металлисты приветствуют докеров:

– Ура! Ура!

– Привет! – здоровается Рубо с Анри и, обращаясь к Роберу, добавляет: – Как хорошо, что вы с нами!

– Е-дин-ство дей-ствий! Е-дин-ство дей-ствий! – кричат металлисты.

Для них сейчас важно не то, что Анри, Брасар и Робер занимаются профсоюзной и другой работой, а то, что они коммунисты. Рубо не коммунист, и это тоже всем известно. Призыв к единству, как огонь, охватывает ряд за рядом, разжигая яркое пламя и согревая всю эту сплоченную массу людей. Неплохо погреться в такую погоду!..

– Е-дин-ство дей-ствий! Е-дин-ство дей-ствий! – скандируют демонстранты.

Докеры и Рубо вместе со всеми скандируют эти слова. Рубо все же пытается объяснить, что он не это единство имел в виду. Ему давно понятно и ясно: дело не в том, коммунист ты, или социалист, или католик… Он хотел сказать: «Хорошо, что вы, руководители докеров, с нами, металлистами!»

Поэтому он говорит:

– Ведь войну ведут не между профессиями, правда?

– Да, теперь мы не повторим ошибок сорок седьмого года, – отвечает Папильон.

* * *

Папильон не совсем верно понял Рубо, ему показалось, что тот хотел сказать: нельзя вести войну между разными профессиями. И Папильон вспомнил зиму сорок седьмого года. Тогда по всей стране прокатилась волна забастовок в знак солидарности с бастующими шахтерами. В городе тоже было решено провести всеобщую забастовку. Но тут допустили ряд оплошностей: не учли обстановку, да и не всегда подкрепляли забастовку солидарности экономическими требованиями рабочих. Докеры, – те поднялись все до единого, а вот с рабочими на верфи дело пошло хуже, тем более что у них долгое время в руководстве профсоюзом сидели реформисты. Груз прошлых ошибок сразу сказался, возникли всевозможные трудности. Рабочие заявляли, что все эти забастовки только игра в бирюльки. Правда, многое потом объяснилось: бывший секретарь профсоюза металлистов переметнулся в «Форс увриер». Но это повредило не столько ВКТ, сколько ему самому. Тем более, что массы за ним не пошли. Но, к сожалению, многие рабочие, как часто бывает в таких случаях, вообще остались вне профсоюза… Словом, тогда, на третий день забастовки, половина бастовавших в городе вернулась на работу, часть была готова последовать за ними, и только докеры перед лицом трудностей проявили еще большее упорство и боролись еще ожесточеннее…

Но тут-то они и натворили глупостей, хотя им казалось, что они поступают правильно. Они явились на верфь, чтобы добиться продолжения забастовки. Там, как и можно было предвидеть, произошло несколько мелких стычек, которые вскоре приняли массовый характер. В пылу драки никто из докеров не сообразил, что не может быть такого количества желтых – чуть ли не половина всех рабочих, – тем более на крупном предприятии… Но в этот момент мало кто способен был здраво рассуждать. Слишком все были возбуждены. Разве в подобные минуты понимаешь, что делаешь? Кто был зачинщиком – неизвестно. Может быть, и провокатор. В сарае были подвешены велосипеды рабочих. Ах так! Пусть тогда думают, на чем завтра добираться на работу! Докеры кинулись в сарай – и в одну секунду велосипеды были превращены в груду железного лома… Сама верфь тоже пострадала. Да и у людей вид был подходящий: как у докеров, так и у металлистов, как у коммунистов, так и у социалистов и у всех прочих – одежда в клочьях, лица исцарапанные, перепачканные…

А сейчас все это позади, и вот они шагают все рядом, в ногу, прижавшись вплотную друг к другу, сжав кулаки, локоть к локтю, плечо к плечу, и в один голос выкрикивают:

– Е-дин-ство дей-ствий!

И так же дружно поют. Правда, иногда кто-нибудь вдруг собьется с тона и начнет фальшивить – у соседа голос, как из бочки, а только возьмешь ниже, чтобы попасть ему в тон, как обнаруживается, что сосед у тебя уже переменился – голосок у него тоненький, и поет он в нос; приходится приспосабливаться к нему, а он в это время тоже изо всех сил старается попасть в тон, тут оба замолкают и смеются. Наконец, приноровившись друг к другу, они поют почти в унисон. «Интернационал», например, начинали петь три или четыре раза… Но в общем хоре, когда поют сотни людей, такая разноголосица, конечно, незаметна. И до чего все это непохоже на сорок седьмой год! Сейчас они шагают все вместе, тесными рядами, идут, чтобы поддержать борьбу докеров, и у некоторых металлистов уже снова появились велосипеды. Да, все это наглядно показывает, какой пройден путь! Какой пройден и какой еще предстоит…

* * *

– Не вовремя ты об этом вспомнил, – обрывает Папильона Рубо. Так сурово, жестко, без всяких церемоний, как если бы он был коммунистом. А ведь кое-кто из некоммунистов, даже руководящие работники, порой миндальничают с коммунистами, словно не решаются с ними разговаривать на своем языке. Вот вам еще одно подтверждение, что Рубо честный малый, прямой, без всяких заковырок. Для него коммунисты – свои ребята.

Вот почему Папильон, не оправдываясь, проглатывает замечание.

Демонстранты снова запели – они увидели охранников. Те маячат сквозь двойную решетку: одна окаймляет бульвар здесь, а другая тянется справа, вдоль него, за поворотом. Правда, охранники пока еще видны словно в тумане, толпа людей на тротуаре сливается с ними. Ну что ж! Мы ведь тоже кое-что значим.

Песня гремит с такой силой, что разговаривать приходится чуть не касаясь лица собеседника и усиленно жестикулируя.

– Что же вы решили дальше делать? – кричит Анри в самое ухо Рубо. Поль тоже наклоняется к ним, но ничего не слышит.

– Обстановка подскажет!.. Когда подойдем туда, станет ясно! – отвечает Рубо, дополняя свои слова движениями плеч и рук. Дальше он уже совсем отказывается от слов и все объясняет жестами: сейчас повернем, пойдем по бульвару до ворот порта, показывает он, вытягивая руку, а тут, у ворот, – Рубо соединяет ладони, широко растопырив пальцы, – мы остановимся, если это окажется возможным, – добавляет он мимикой лица, вытянув вперед нижнюю губу и с сомнением покачивая головой.

Анри не вполне с ним согласен.

– Остановимся у ворот? – повторяет он жест Рубо. – А может быть, попробуем прорваться дальше? – показывает он и вопросительно смотрит на Рубо, но тут же сам отрицательно качает головой. – Нет.

– Нет, – поддерживает его Рубо, качая головой, лицо его выражает глубокое сомнение, и губы издают при этом какой-то звук, которого, конечно, не слышно.

До чего же человек интересно устроен! Даже в такой обстановке он способен подметить какие-то комические стороны… Приглядеться сейчас к Анри и Рубо – они своей жестикуляцией напоминают танцоров, которые пустились в пляс без музыки… Анри улыбнулся, глядя на гримасу Рубо, и тот в ответ тоже рассмеялся: они поняли друг друга.

Во время секундной паузы, перед припевом, Анри скороговоркой успевает сказать:

– Сейчас, пожалуй, рискованно. Может, завтра… – И уточняет жестами: поджимает губы и показывает назад рукой – маловато нас…

Метров за пятьдесят до поворота бульвар Себастьен-Морнэ лезет вверх. На таком крутом подъеме во весь голос не попоешь, и песня смолкает. Колонна продолжает шагать в напряженной тишине. Зрелище кажется особенно внушительным, потому что сейчас перед демонстрантами порт открылся почти целиком – отсюда решетка уже не загораживает его. До сих пор бульвар все время немного поднимался, но все же решетка еще окаймляла его, а здесь, у подножья холма она уже спускается вниз наискось по склону и так доходит до порта. Бульвар Себастьен-Морнэ после поворота тоже идет вниз и достигает уровня порта за несколько метров до первых ворот. С холма кажется, что находишься на одной высоте со зданием базы подводных лодок…

Внезапно демонстранты замечают американские эсминцы. Наконец-то их можно разглядеть. Из верфи они были видны только с палуб больших пароходов, стоящих в сухих доках.

Сверху легко различить, где толпа и где полицейские. Отчетливо вырисовывается последний в шеренге охранник – он стоит у угла решетки, тут же под горкой. Охранник смотрит вверх на демонстрантов, и они смотрят на него. Вот он что-то сказал своему соседу, тот передал дальше, и так, по цепочке, дошло до самых ворот, до тех ворот, к которым направляется демонстрация, и где, как черная туча, стоят офицеры и основные силы охранников…

– Товарищи, сомкнем ряды! – кричит, обернувшись, Рубо.

Его слова уже по другой цепочке передаются вдоль рядов демонстрантов, постепенно утрачивая свою силу, как смягчается удар по буферу от вагона к вагону. В последних рядах команда Рубо уже передается как шутливая толкотня, пинки и смех…

Приближаясь к повороту бульвара, колонна подтягивается. Надо же предстать в боевом порядке перед толпой, которая уже рукоплещет им! Поют, конечно, «Привет семнадцатому полку». Вовсе не потому, что демонстранты собираются переубедить охранников. Нет, они их достаточно хорошо изучили. Это вам не солдаты! Сейчас «Привет семнадцатому полку» обвиняет, угрожает… И чтобы у охранников не оставалось на этот счет никаких сомнений, несколько демонстрантов поднимают кулаки и кричат: «Семнадцатый хоть перешел на сторону трудящихся! А вы – жалкие наймиты, вам платят деньги, чтобы вы шли против нас! Ну что ж, делайте свое гнусное дело, если у вас нет стыда. Но берегитесь!..»

Бо́льшая часть толпы на тротуаре поет вместе с демонстрантами, поддерживает их возгласами и неистово аплодирует.

Впереди над колонной реют знамена. Почетное право нести их получили старики, но около каждого на всякий случай идет молодой рабочий, идет с таким гордым видом, словно он тоже знаменосец.

Еще одна загадка – охранники не только дают демонстрантам подойти к воротам порта, но даже здесь не нападают на них. Их словно подменили, они сами на себя не похожи.