Текст книги "Первый удар. Книга 3. Париж с нами"

Автор книги: Андрэ Стиль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

С гибелью Венсана тайна Жана приобрела совсем иной характер, стала преступной и гнетущей. Но Жан и после Освобождения ухитрился сохранить ее, сговориться с самим собой, вернее, со своей трусостью, как, вспылив, заявил Венсан, – он вечно все преувеличивал, вот и Флора такая же. Малодушие Жан проявил и в другом: в глазах всех окружающих он оставался верен, подчеркнуто верен этой дважды убитой дружбе.

Таким образом, Жан был для Флоры всем, что сохранилось от старшего брага. Они по-прежнему часто встречались, как бывало раньше, при Венсане, до войны… Вот так они и поженились. Но Флора продолжала дружить с Раймондой. Та сохранила в память о Венсане искреннюю преданность его делу и цели его жизни, которую он избрал перед смертью. Венсан в маки́ вступил в коммунистическую партию. Раймонда стала членом Союза французских женщин, ее примеру последовала и Флора.

И после замужества Флора продолжала хранить фотографии брата, собирать вырезки из газет, медальоны, портреты Венсана, которые продавались секцией бывших франтиреров и партизан, коммунистическими и другими прогрессивными организациями. Любовь Флоры к погибшему брату превратилась в настоящий культ. Все это было живым укором для Жана. А когда над человеком все время тяготеет груз прошлых проступков, может ли он идти по прямому пути, не сбиваясь, смело глядя жизни в лицо и не боясь никаких мучительных вопросов? Во всяком случае, Жан терпеть не мог коммунистов и этот Союз французских женщин, куда ходила его жена, да и все, что было со всем этим связано. Но если между ним и женой стояла его страшная тайна, о чем знал только он, то что же восстановило его против коммунистической партии? Неспокойная совесть убивает человека, опустошает его душу. А тот, кто не смог противостоять внешнему миру, оказывается беззащитным и перед собственными пороками. Вот так, возможно, люди и превращаются в штрейкбрехеров…

Во всяком случае, Жан, чернорабочий с верфи, очень быстро стал штрейкбрехером. Достаточно было ему сделать два-три ложных шага, даже не очень серьезных, и он окончательно сбился с пути. Он сошелся с людьми, которые не только не осуждали его ошибки, но относились к ним одобрительно и даже называли мужеством то, что сам он в душе сперва считал подлостью или проявлением слабоволия… Правда, Жан не принадлежал к числу самых упорных штрейкбрехеров верфи, но все же при любой забастовке он пытался продолжать работу. Но, если его не пропускали, он не настаивал, отправлялся домой и спокойно доделывал какой-нибудь ночник или этажерку – тоже заработок, в конце концов, – а на следующий день пробовал опять проникнуть на верфь сквозь забастовочный пикет…

Что же касается Флоры, то выбыла она из Союза французских женщин в основном не из желания угодить мужу. В сорок седьмом году Раймонда вышла замуж. Не могла же она всю жизнь оставаться невестой-вдовой Венсана. Флора это понимала, и даже не обвиняла Раймонду в поспешности. Ведь в жизни такие вещи происходят не по заказу. Раймонда, как принято говорить, встретила человека, полюбившего ее, а она нашла в нем ту же целеустремленность, которая была дорога ей у Венсана, и даже, пожалуй, еще большую. Это был молодой докер, тот самый Клебер, о котором уже говорилось. С таким человеком, как Клебер, память о Венсане не могла помешать ни ему, ни ей. Все понимают, что так может быть. Все, но не Флора. Она вошла в Союз французских женщин из-за Раймонды и выбыла из-за нее же.

Встретив как-то Раймонду, Флора даже не упрекнула ее. Она затаила свои чувства и тем самым бессознательно приблизилась к своему мужу. Флора продолжает разговаривать с Раймондой, но не делает никакой попытки возобновить так внезапно прерванную дружбу. Она ничего не имеет против Союза французских женщин, но когда к ней приходят оттуда в начале года с предложением продлить членский билет, на что она отвечает отказом, или когда приносят журнал, который она иногда покупает, она обычно говорит, что в местное отделение Союза французских женщин входят чуждые ей люди и что надо бы провести чистку, а там посмотрим… Больше ничего из нее вытянуть не удается… Впрочем, она и сама чувствует несправедливость своих слов и вред, который они приносят… Против партии Флора тоже ничего не имеет. Она даже, пожалуй, будет голосовать за коммунистов, тут она может сохранить верность брату без всякой оглядки…

На Жан-Пьера во всех этих вопросах оказал влияние главным образом брат. Без него он, возможно, был бы лучше. Жан-Пьер из той породы людей, которые все впитывают в себя, как промокательная бумага. Он, как и брат, далеко не кремень. Хотя, если судить по внешности, этого не скажешь. Крепкий складный парень с резкими, выразительными чертами лица. А по характеру – вылитый брат. Плевал я на политику, говорит он, она-то нас и губит. И он верит в это, потому что слышал эти слова от брата. А Жан – тот, возможно, и не верит, для него это просто удобный способ самозащиты. Такая же разница между братьями существует и во многих других вещах. Жан-Пьер, даже совершая некрасивые поступки, ведет себя откровеннее, мужественнее, чем брат. Наверно, потому-то он до сих пор и не стал штрейкбрехером. Хотя, надо сказать, среди докеров борьба против желтых ведется куда более ожесточенная, чем на верфи. Но не нужно считать, что именно этим определяется поведение Жан-Пьера. И вообще, когда ты собираешься поставить человека на правильный путь, нельзя о нем так плохо думать.

Сознание, что он приносит домой меньше денег, чем брат, угнетает Жан-Пьера. Вот почему сегодня он нанялся на разгрузку парохода, хотя в душе долго колебался и находил больше доводов против, чем в защиту этого шага. Получив жетон, он не сразу решился пойти домой. Не то чтобы он уже почувствовал себя преступником, согласившись на такую работу, но просто он знал: в это время Флора обычно одна дома, а Жан не любит, когда он остается с ней наедине. Так уж получается. Будь оба брата коммунистами, подобное чувство едва ли могло бы возникнуть. Но у этих людей все переживания более низменны. Да и что с них спрашивать, если им кажется совершенно естественным взяться за разгрузку американских военных материалов. Ну, предположим, их не назовешь окончательными подонками, и можно найти тысячу оправданий их поведению, но все-таки во всех их поступках, чувствах и мыслях есть какой-то изъян, какая-то трещинка…

С тех пор как Жан-Пьер неделями сидит без работы, Жан ревнует Флору к нему, пожалуй, еще сильнее, чем в те времена, когда заработок младшего брата составлял основную часть семейного бюджета. Жан-Пьер это чувствует. Он свыкся с таким положением. Бывает в жизни и так. В глубине души он, наверное, сознает, что у брата есть основания ревновать. Жан-Пьер, конечно, знает, что Флора не потерпела бы никакой фривольности с его стороны. Она считает: раз ты вышла замуж – кончено, и так она будет поступать всегда, даже если настанет день, когда она поймет, что ошиблась в выборе мужа. Все это так, но Жан-Пьер не может обманывать самого себя, он-то знает, сколько удовольствия доставляет ему присутствие Флоры. Он может молчать, ничего не предпринимать, но одно то, что он ее видит, приносит ему огромную радость. Вот в этом-то он и чувствует себя виноватым перед братом. Попробуйте-ка при таких сложных отношениях наладить спокойную жизнь. Вам это удается? Но не все такие, как вы…

В конце концов Жан-Пьер все же решил зайти на часок домой и поесть горячего, прежде чем отправиться на пароход.

Когда он пришел, Флора была на кухне, как он и предполагал. Благодаря тому что в дом приносятся две получки, Флора все же может не работать на фабрике. Ради одного этого Жан-Пьер готов пойти на любые уступки, лишь бы не рассориться с братом. Флора чистила картошку. У нее были красные от холодной воды руки, и он хотел было предложить ей свою помощь, но она немедленно спросила:

– Ну как дела?

Теперь-то, поразмыслив, он понимает, что в этом «ну как дела?» уже таилась угроза, и он должен был это почувствовать, но ему и в голову не могло прийти, что она вдруг вспомнит Венсана. Он готов был к любым упрекам, по какому угодно поводу, даже касающемуся Жана, но не к этому.

– Прибыл этот злосчастный американец. Я из порта…

Она посмотрела на него с каким-то облегчением и даже ласково.

– Как хорошо, что ты не пошел!

Жан в подобных обстоятельствах прикарманил бы благодарность и не стал бы разочаровывать Флору. Жан-Пьер, повторяем, может, и обладал большим количеством недостатков, но не этим. Как ему ни было трудно – Жан-Пьер даже побледнел, – он все-таки сказал:

– В чем дело, Флора? Я уже нанялся. Мне было так неприятно, что я перестал приносить…

Он хотел оправдаться, объяснить, как ему неудобно, тяжело теперь, когда он приносит в дом так мало денег. Флора сперва растерялась, ей казалось – она его не поняла. Почему же в таком случае он вернулся в неурочное время домой? Но наконец ей все стало ясно…

– Раз так – вон отсюда! – взорвалась она.

– Но…

– Тебе говорят – убирайся!

Нечего и пытаться вставить слово. Она его выкинет, не выслушав никаких объяснений… Жан-Пьер раскрыл рот и попятился от нее. Он и в самом деле ничего, ровно ничего не мог понять. Вид у него был скорее несчастный, чем виноватый. Возможно, поэтому ома и решила добавить:

– Мой брат, – и при этом Флора показала на фотографию на стене, – мой брат погиб из-за этого, а ты, ты осмеливаешься, живя у меня в доме, работать на них!

Ну, а дальше, в дополнение к этому, посыпались такие жестокие упреки по поводу чего угодно, какие ей и в голову не пришло бы сделать в спокойном состоянии.

И вот теперь Жан-Пьер оказался на улице. Калитка за ним захлопнулась. Он сделал несколько шагов… Но куда идти?.. Конечно, в порт. Куда же еще? Холод мгновенно сковал Жан-Пьера. Со вчерашнего дня стояла удивительно спокойная, морозная и ясная погода, какая редко бывает здесь, на океанском побережье. Старый год, казалось, решил мирно кончить свое существование… Жан-Пьеру многое так и осталось непонятным. Кого она подразумевала под этим «они»? Работать на «них»? На американцев? А какая связь между Венсаном и американцами? Трудовая повинность? Но при чем тут это? Ведь Жан-Пьер тоже от нее скрывался. Американцев называют новыми оккупантами, он это знает, но все же есть ведь разница! А может быть, она считает – об этом тоже говорят, – что бензин идет для немцев? Возможно, она это и имела в виду… Во всяком случае, или то, или это… а может быть и то, и это.

Если бы я сделал так, как сперва хотел, подумал Жан-Пьер, и не стал бы заходить домой… съел бы свои бутерброды и все. Ну, а потом? Вечером мне был бы выдан тот же скандал. И положение оказалось бы гораздо серьезнее, разрыв мог стать окончательным. Сейчас еще ничего непоправимого не произошло. Все в его руках, работа ведь начнется только после обеда. Ничего плохого, за исключением ужасных слов, вырвавшихся у Флоры. Нет, если они будут думать, что он хочет жить на их счет и только поэтому цепляется за них, тогда лучше сразу со всем покончить и больше не возвращаться домой. И вопрос о том, идти ли на пароход, или нет, лишен в таком случае всякого интереса. И вообще все лишено интереса. Нет, не то следует сделать. На пароход он не пойдет ради Флоры. Надо найти еще какой-то способ доказать им, что отношения между ними основываются не на куске хлеба или деньгах, а на чем-то гораздо более возвышенном.

И вот в этот-то момент и встретил Жан-Пьера долговязый Франкер, направлявшийся к нему домой. Франкер со своей прямолинейностью немедленно накинулся на Жан-Пьера, размахивая ручищами, и принялся его отчитывать. Он ведь не мог знать, что перед ним надломленный человек, требующий чуткого подхода, к тому же Франкер отстаивал нечто в тысячу раз более важное, чем мелкие невзгоды какого-то Жан-Пьера Гру, который способен был пойти на разгрузку смертоносного американского оружия.

Гру дал ему немного поговорить, потом прервал:

– Все это мне уже только что доказали. Ладно, я согласен.

– С чем согласен? Кто тебе доказал?

– Моя золовка.

Когда слышишь такой ответ, не знаешь, что и думать: может, это шутка, может, над тобой издеваются. Конечно, с Франкером подобные шутки так просто с рук не сходят. Здоровенный Франкер обычно делает над собой усилие и пробует спорить – нельзя же допустить, чтобы нас упрекали в фанатизме. Но тут уж Гру хватил через край. Хотя, пожалуй, непохоже… Гру говорил совершенно серьезно. К тому же он добавил вызывающим тоном:

– На пароход я не пойду, но это вовсе не ради прекрасных глаз твоей политики…

– Твое дело, – согласился Франкер, довольный тем, что удалось сломить первого же, кого он встретил. – Но куда ты все-таки направляешься?

– А тебе-то что?

Франкер не стал допытываться. В общем, если Гру наврал, то с ним будет иметь дело забастовочный пикет. Нельзя же весь день ходить за каждым по пятам…

ГЛАВА ШЕСТАЯ
Эсминцы

Семью Гру Анри хорошо знает. Хотя бы из-за Венсана Дамьена, чью память приходится защищать от многого, в том числе и от неблаговидных поступков его родных. Да и Клебер рассказывал ему о Раймонде, о Флоре. В общем из всех Гру одна Флора представляет какой-то интерес.

На Жане Гру можно поставить крест, его трудно спасти. Жан-Пьер Гру привлек к себе внимание только сегодня, из-за этой истории с пароходом, а в обычное время его и не замечают, он словно не существует – вернее, так кажется, а вот теперь все, что произошло с ним, лишний раз доказывает, что нет на свете незаметных людей, людей, которые не существуют.

Флора – другое дело. Сыграл свою роль, конечно, и отец. В сорок пятом и в сорок шестом году он даже был членом коммунистической партии. Сейчас он, правда, выбыл из нее и, говорят, не собирается голосовать за коммунистов. Но все же в нем сохранилось много хорошего. Флору и ее отца оберегает память о сыне и брате. Ими обоими стоит заняться. В первую очередь надо подумать о Флоре. Жаль, если ее близкие окончательно скатятся в болото… Тут дело не только в памяти Венсана, Флора сама по себе достойна лучшего: хорошая, здоровая, честная женщина. А недостатки… Но у кого их нет?

Присмотришься повнимательнее к такому вот случаю – и даже страшно становится, какие мелочи, совершенно незначительные на первый взгляд, могут влиять на решения людей. Выходит, как бы хорошо ты все ни обдумал заранее, все равно найдутся исключения, отклонения от общей нормы.

Никогда нельзя себе представить, на какой путь толкнет разум или сердце того или иного человека, а брать каждого за руку и вытаскивать на правильную дорогу – просто невозможно… Необходимость борьбы за мир, за национальную независимость, против перевооружения Германии и против фашизма в общем всем ясна. Но сколько еще факторов переплетается между собой и оказывает влияние на решимость людей вести эту великую борьбу. Сколько всего надо учесть, о скольких вещах помнить. Знать бы жизнь каждого человека, знать ее во всех подробностях, чтобы понять, как к нему подойти, как вернее вовлечь его в борьбу, и тогда в стороне остались бы только худшие из худших! Одним словом, хорошо бы иметь возможность заняться каждым человеком в отдельности.

«Незначительные люди, не стоит на них время тратить», – говорят о братьях Гру. Предположим. Но когда видишь, как всякие мелочи, накапливаясь, усугубляя одна другую, толкают рабочего под гору, и чувствуешь, что каким бы дрянным он ни был, он во многом остается близок нам, разве ты можешь сказать: им не стоит заниматься? А если бы на него раньше обратить внимание… К тому же теперь, в наше время, враг уже не может обойтись кучкой своих подручных, которых все знают наперечет, и на чью удочку уже мало кто попадается. Врагу нужны новые люди. Кого же он вербует? Не лучших, конечно. Он ищет, само собой понятно, слабые места. Бороться против малейшей трещинки – вот что необходимо. Непрекращающаяся борьба. Борьба за каждого человека. Только так мы защитим человека.

Настоящий руководитель… Нет… Анри сразу же обрывает самого себя. Зачем мечтать о недостижимом. Ни один руководитель, даже самый лучший, не может узнать так подробно жизнь каждого человека, как Анри знает, предположим, всю подноготную Гру и Дамьенов. Конечно, если бы это было достижимо, руководитель смог бы направлять каждого человека в отдельности. Но выход есть: коммунисты, партийные ячейки и все массовые организации должны по-настоящему окунуться в жизнь, а не вариться в собственном соку – если употребить это избитое выражение, которое уже никому ничего не говорит. Наши партийные работники не имеют права превращаться в сухарей или витать в облаках, уходить, как говорится, с головой в политику, они обязаны быть такими же людьми, как все, и жить среди людей. Если все коммунисты будут такими, не останется на земле глухих углов. Что ж!.. Дойдем и до этого. Мы уже на пути к этому. Взять хоть поселок Бийу, ведь там есть улицы, на которых товарищи знают каждого жителя, знают, у кого что болит… Убежден, что докеры, живущие на этих улицах, сегодня утром не подкачали. А если что и вышло не так, то все уже наверстано.

Но пока у нас еще далеко не везде такое положение, а времени мало и угроза велика, надо хоть наспех, начерно проделать эту работу. У каждого из пятнадцати не менее любопытная история, чем у этого самого Жан-Пьера, но если всем этим заняться, то конца-края не будет. Разве что вам нечего делать сейчас, когда этот проклятый пароход стоит в нашем порту.

* * *

К половине одиннадцатого с трудом удалось переубедить лишь шестерых. Робер притих.

К счастью, противник тоже наделал глупостей.

Только Анри и Робер вошли в пивную «Промочи глотку», где было условлено встретиться, чтобы уточнить положение, как дверь со звоном распахнулась. Ее заедает где-то внизу, особенно зимой, и стоит на нее поднажать, как раздается дребезжанье неплотно вмазанных стекол и кажется все вот-вот разобьется вдребезги.

– Посмотри-ка! – задыхаясь, крикнул влетевший в пивную паренек. Обращался он к Анри, но это относилось, конечно, ко всем, и все немедленно высыпали на улицу.

Далеко в море один за другим с самоуверенным видом, словно хозяева здесь они, плывут, направляясь к порту, два американских эсминца.

– Чорт возьми! – воскликнул Робер. – Что же теперь будет?

Никто не ответил. Все молча вглядывались в даль. Да, сомнений быть не может. На носу у эсминцев отчетливо видны огромные белые и черные номера, четыре пушки, направленные на порт, радарная установка. Пулеметы пока еще нельзя разглядеть, но их очертания уже угадываются. Никаких отличительных признаков, которые указывали бы на то, что эсминцы американские. Но чьи же еще они могут быть? Уж во всяком случае не французские. Тем более, что вообще неизвестно, есть ли у Франции эскадренные миноносцы!.

– Вот это новости! – проговорил Анри.

У всех мороз пробежал по коже.

– Что же теперь будет? – настойчиво повторял Робер.

У эсминцев ход быстрый. Пока Анри и остальные докеры дошли до порта, куда, кстати, можно пройти, несмотря на все заграждения, как к себе домой, оба эсминца уже обогнули мол и, повернувшись к нему носом, бросили якоря. Один из эсминцев встал неподалеку от затонувшего корабля, на котором Анри с Робером рыбачили в прошлое воскресенье. Теперь пулеметы уже были хорошо видны. Матросы, с явной целью запугать докеров, направили стволы орудий на берег, прочесывают его справа налево, потом слева направо, направляют стволы на мол, снова возвращаются к причалу, нацеливаются на палубу американского «Виктори», прощупывают судно и прохаживаются по набережным, пересчитывая по очереди все ворота доков… За кого они нас принимают? Свихнулись они, что ли?

– Если за этим не кроется какого-то страшного подвоха, то эсминцы могут оказать нам большую помощь, – замечает Анри, не проронивший ни слова с тех пор, как пришел в порт. Он был явно озабочен.

– Это уж несомненно, – иронизирует Робер. – Всякая палка о двух концах.

– Но почему, – продолжает Анри серьезно, не обращая внимания на слова Робера, – они именно теперь решили войти в порт? Видимо, они эскортировали «Виктори» и должны были прибыть вместе с ним или, самое позднее, часа два спустя. Но противник, конечно, понял, какое это вызовет волнение. Появление эсминцев могло помешать произвести набор грузчиков обычным способом. Поэтому-то они и выжидали где-то в открытом море. А если теперь противник переменил тактику – значит он не удовлетворен достигнутыми результатами. На мой взгляд, он тем самым признает, что утром потерпел поражение. Теперь он решил попытаться воздействовать другим способом. Мы были правы: противник пустит в ход все средства. Он готов применить силу, чтобы разгрузить пароход. Но мне кажется, что тут-то они и сядут в лужу по самые уши…

– Это невозможно, – возражает паренек, который прибежал в пивную сообщить о кораблях.

– Почему невозможно? Ах, вот ты о чем! Ну, пусть хоть по пояс, дуралей. – Анри не сразу понял, что замечание было сделано не по существу. Тоже, чудак, нашел время острить… – Ладно. Так вот: наверно, уже весь город видел, как подходили эсминцы. Это ведь не пустячное событие. Не пройдет и пятнадцати минут, уверяю вас, как все высыпят на бульвар, чтобы поближе посмотреть на эсминцы, разглядеть все детали, хотя бы из простого любопытства. Если бы даже завыли все городские сирены, чтобы собрать людей на какую-нибудь демонстрацию, и то мы не добились бы такого успеха. Да, это может коренным образом изменить обстановку, оказать решающее влияние на рабочих заводов и верфи. Все и так не переваривают американцев, а эсминцы еще подбавят жару. Ну, а докеры, которые собираются работать на пароходе… если уж им и это не откроет глаза, так я не знаю, какого рожна еще надо! Работать под охраной американских пушек – для этого нужно быть законченным подлецом. Многие откажутся именно теперь, вот увидите!

– Я ведь то же самое говорил, – поддакнул Робер.

– То же, да не то. Обстановка-то с тех пор переменилась, – поправил его Анри. – Это уже что-то новое.