Текст книги "Первый удар. Книга 3. Париж с нами"

Автор книги: Андрэ Стиль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Руководить

Совершенно естественно, что такая демонстрация, как сегодняшняя, не может сразу же принять организованный характер. Неразбериха и замешательство вначале неизбежны.

Охранники, как и следовало ожидать, оцепили маленькую площадь биржи труда. Каждая из трех уличек, выходящих сюда, перерезана кордонами, а метрах в ста – ста пятидесяти перед кордонами орудуют летучие отряды. На их обязанности лежит разгонять людей, не давать им собраться вместе.

Тактика совершенно новая, непривычная. Обычно охранники образуют цепь и ждут пока демонстранты подойдут на близкое расстояние, тогда они переходят в наступление, пускают в ход слезоточивые газы, делают все, стараясь отрезать авангард от основной массы, пробивают себе путь прикладами, врезаются в колонну и тут же, чтобы избежать ответных ударов, пятясь, отступают… В таких случаях, весь вопрос в силе. Достаточно прорваться сквозь первую цепь – и дорога открыта. Или же, как бывало в других городах, вторая шеренга охранников ждет именно этого момента, чтобы открыть огонь по толпе. Но это ничего не меняет: демонстранты уже ринулись вперед, и каждому из них угрожает большая опасность, если он остановится или отступит, чем если он пробежит те три шага, которые нужны толпе, чтобы настигнуть стреляющих или только еще целящихся охранников и смять их. Но нельзя упускать из виду и фланги, так как охранники обязательно попытаются перегруппироваться, с тем чтобы обойти демонстрантов, выскочить из соседних уличек, вклиниться в толпу, расчленить ее и опять-таки отрезать авангард. Такая тактика охранников всем уже давно знакома.

Но сегодня охранники не хотят даже допустить, чтобы колонна сформировалась. Они решили подавить демонстрацию в зародыше. Охранники действуют так же, как те знаменитые боксеры-негры, которые предпочитают наносить удары противнику, когда тот еще только готовится к атаке.

Вначале, надо признать, охранники своего добились. Демонстрантам никак не удается сконцентрироваться, и они не могут выдержать натиска летучего отряда, отбить его и перейти в наступление. К тому же летучие отряды не заходят в гущу демонстрантов, а почувствовав малейшее сопротивление, тут же организованно отступают к своим. Вся сегодняшняя тактика охранников показывает, что они извлекли урок из предыдущих демонстраций. И пока что преимущество на их стороне.

Вновь прибывающие группками или в одиночку демонстранты попадают в эту неясную, неустойчивую обстановку. Им сразу становится не по себе: нет локтя товарища, нет привычного ощущения, что ты частица цельной, сплоченной массы, и ты чувствуешь себя уязвимым и слабым. Кажется, что враг нацелился именно на тебя. И в самом деле никогда не бывало столько арестов. Некоторые свои налеты на толпу охранники производят с единственной целью схватить как можно больше людей. Группы в десять-двадцать охранников набрасываются на одного человека. Обычно такие маневры им не удавались, но как могут сопротивляться безоружные демонстранты! Арестованных уволакивают к площади, а там, за шеренгой голубоватых касок, виднеются выстроенные в ряд фургоны. Как только будет очищена одна из уличек, часть этих грузовиков повезет арестованных в тюрьму. В остальных машинах, по-видимому, подкрепление. Рядом с фургонами стоят офицеры, вид у них еще самоуверенный, спокойный.

Итак, демонстрантам приходится переживать трудный момент. Толпа в несколько сотен человек мечется в замешательстве и в общем отступает. Спасаясь от охранников, она заполняет боковые переулки. Неплотное кольцо демонстрантов опоясало площадь. Настроение у людей невеселое. Они чувствуют себя глупо. Ими вертят, как хотят, а они ничем не могут ответить. В самом деле, как же подступиться к этой площади, с которой во все стороны высовываются, как щупальцы, отряды охранников. Откуда бы вы не пробовали прорваться, площадь не взять, она все равно выскользнет у вас из рук.

Обычно руководители шагают нога в ногу с демонстрантами, а сегодня они разбросаны повсюду, и люди не ощущают крепкой руки, которая именно сейчас так необходима! Охранники избивают демонстрантов, и теми овладевает бессильная ярость. Что можно сделать без оружия? В следующий раз, говорит себе каждый, возьму палку… наберу камней!.. Небось в порту, когда у докеров в руках багры, охранники ведут себя не так храбро… Ко всему еще примешивается чувство обиды, несправедливости всего происходящего. Хотя рабочие хорошо знают, что для охранников нет ничего святого, но все же каждый раз возмущает это грубое нарушение всех прав, законов, конституции… И в этом чувстве обиды – одновременно и жалость и презрение к себе: как можно до такой степени дать себя провести, стать игрушкой в руках этих мерзавцев… Ощущение обреченности, бесцельности дальнейшей борьбы порождено еще и тем, что демонстранты отрезаны от биржи труда, от здания, принадлежащего им, народу, они не могут подойти к нему, собраться около него так, как было намечено. И вообще на кой чорт все эти бессмысленные, бесцельные попытки прорваться на площадь?.. К чему они могут привести?.. Пароход-то по-прежнему стоит на месте, и ему от всего этого ни жарко ни холодно… Даже, если им и удастся пробиться к бирже, что это изменит? Только напрасная трата сил.

У большинства демонстрантов такое же подавленное состояние, какое было и вчера вечером. Теперь, когда часть горючего уже перевезена на склад, всякая борьба кажется нелепой, никчемной, лишенной какого бы то ни было смысла.

Но все же народ не расходится. Больше того, как только охранники отбегают назад, толпа наступает, она не дает в обиду товарищей и при первой же возможности теснит полицейских. В душе никто не верит, что этим все и ограничится. Ведь это только начало. А все надписи на стенах домов и на мостовых, всё, что говорится со вчерашнего вечера, – разве это пустая болтовня?.. И потом радостная новость, – то, о чем только что стало известно: все железнодорожники, все шоферы автобусов объявили забастовку на всю вторую половину дня, на все то время, пока будет длиться демонстрация. Говорят, уже весь транспорт стоит…

Охранники довольны результатами своей новой тактики и пользуются растерянностью демонстрантов. На каждую уличку брошены дополнительные летучие отряды, и им удается еще дальше оттеснить толпу.

* * *

Докеры, живущие в здании бывшей школы, вышли все вместе. Жак со своей забинтованной рукой шел впереди, как знаменосец. Он обещал Франсине немедленно вернуться домой, как только она за ним пришлет. На время его отсутствия у Франсины осталась дежурить Мартина. Альфонс тоже отправился на демонстрацию. Тут он не колебался ни минуты, но вел себя опять довольно странно… Он долго стоял за дверью и прислушивался, как жильцы, собираясь, перекликались в коридоре, потом вышел из своей комнаты, как ни в чем не бывало, и увидев Люсьена, кивнул ему головой, но тот сделал вид, что не заметил Альфонса, а может быть, и в самом деле не обратил на него внимания. Жежен тоже отвернулся от подрядчика, и Альфонс все понял. Ему объявили бойкот. Альфонс чуть не вспылил и чуть не стал кричать о том, что это глупо, ни на что не похоже, сплошное ребячество, но сдержался: все и так достаточно настроены против него, незачем подливать масла в огонь. Вначале Альфонс шел вместе с докерами – их было человек пятнадцать, – но все они вели себя так, будто Альфонса и не существует, и ему стало не по себе. Он замедлил шаг, начал понемногу отставать, дал обогнать себя и поплелся сзади один. Он все еще не мог понять, почему все от него отвернулись. Поступил он неправильно, и за это его исключили из партии, но он же не враг! С Робером разговаривают, и даже в партии его оставили. А ведь тот совершил не меньшую ошибку. Будь Робер вчера утром в порту, все могло бы повернуться иначе… Да и вообще как можно не разговаривать с человеком? Разве это выход из положения?

За Жаком шли Полетта, старик Жежен, Жанна, Фернанда, Жерар, оба Дюпюи, Люсьен и Бувар с дочерью. Анри ушел несколько раньше, он условился встретиться с Полем, Дэдэ и остальными руководителями. Фернанде удалось отговорить Папильона, и он остался в постели. Но она все же время от времени оглядывалась, так как далеко не была убеждена, что Папильон в последнюю минуту не передумает. Жоржетта и Мари остались дома, с детьми, к тому же Франсине может понадобиться помощь. По правде говоря, против того, чтобы Мари пошла на демонстрацию, восстал Жерар. Он и сам не собирался идти, но его уговорил Жак. Коммунисту бы Жерар не поверил: послушать их, так любая демонстрация имеет решающее значение! А вот Жак – другое дело, он сам тоже не всегда ходит на демонстрации, потому-то он и смог переубедить Жерара, толково объяснить ему, чем сегодняшняя демонстрация отличается от обычной. Бувар тоже не хотел, чтобы его жена принимала участие в демонстрации. И всегда он так. Просто на стенку лезет при мысли, что его Леона может пострадать. Конечно, старик откровенно не высказал своих соображений, он просто предложил:

– Леона, ты лучше посиди дома.

Жена вообще привыкла ему поддакивать, даже в тех случаях, когда расходилась с ним во взглядах, и тут она поспешила согласиться, чтобы оправдать мужа в глазах Алины:

– Конечно, кто-то ведь должен остаться дома…

– Она другое дело, – показал Бувар на дочь, – пусть знакомится с жизнью. К тому же она хорошо бегает.

Выйдя на улицу города, докеры подтянулись так же, как входя к кому-нибудь в дом, застегиваешь пиджак на все пуговицы. Запела Полетта, а вслед за ней и все остальные.

Любопытные стали выглядывать из окон, прохожие останавливались на тротуарах, а некоторые даже провожали группу дальше. Вскоре толпа сплошным потоком потекла по тротуарам к площади биржи труда. Пели не только докеры, пели все, и когда улица в старом городе сузилась, группа докеров слилась со всей толпой, которая, бурля, словно в воронке, ворвалась в ворота Гро-Орлож.

В это время такие же колонны возникали у всех ворот города.

* * *

Прибытие новых демонстрантов сразу же изменило обстановку у биржи труда. На самой широкой из улиц, метрах в трехстах от площади, образуется густая толпа.

Охранникам видны только первые ряды демонстрантов, и они упорно продолжают придерживаться прежней тактики. Но проходит немного времени, и они начинают чувствовать перемену. При каждом натиске их все с большей силой отбрасывают назад, но сперва им кажется, что достаточно еще приналечь, и все будет по-прежнему. На мостовой взрываются бомбы со слезоточивыми газами, появляются первые лужи крови. В ответ только громче гремит «Марсельеза».

Охранники – и это вызывает еще большее отвращение – даже в пылу горячей схватки зверствуют вполне сознательно, ими руководит не только их инстинкт, но и холодный расчет: они стараются запугать, спровоцировать демонстрантов.

Теперь они нацелились на Жака с его забинтованной рукой. Они уже несколько раз пытались его схватить, а он, несмотря на советы товарищей, не хочет отступать. Он совершенно потерял голову. В конце концов на него наваливаются двое охранников, выворачивают ему за спину раненую руку и уводят. Жак кричит что есть мочи, кричит не только от боли, но и потому, что он знает: услышав этот крик, десятки людей в ярости бросятся вперед. Так оно и происходит. И под сильным натиском демонстрантов охранники отступают на несколько метров. Внезапно толпа останавливается – охранники поражены, но, не задумываясь, они снова бросаются на первые ряды, изо всех сил работая прикладами.

Приказ остановиться исходил от штаба демонстрации, образовавшегося тут же, в самой толпе.

Новая тактика охранников имеет одно преимущество: руководители демонстрации, и среди них Анри, Дэдэ, а также депутат Жорж, вместо того чтобы находиться, как обычно, в первых рядах и вести бой, оставались в гуще толпы и могли одновременно на всех трех уличках следить за происходящим. Таким образом, у них сложилось довольно ясное представление о положении. Противник твердо закрепился на площади, держит в руках выходящие к ней улички; кроме того, у него здесь стоит наготове несколько грузовиков с резервами. Точно так же охраняются госпиталь и ворота порта, но там, конечно, сосредоточены меньшие силы. Вот почему путь от площади до порта остался открытым, если не считать грузовика, который патрулирует в районе префектуры, но с ним можно не считаться.

Другими словами, противник закрыл доступ к бирже труда, но бросив сюда почти все свои силы, он совершил грубейшую ошибку. Враг действовал так, будто демонстрация стремилась именно к бирже труда, в то время как на самом деле площадь была лишь сборным и отправным пунктом. Этого противник не учел. Он увидел надписи, призывавшие на демонстрацию, в которых было сказано «биржа труда», и решил: этому и надо помешать. Ну что ж, пусть на себя пеняют!

Анри и Дэдэ одновременно пришла в голову одна и та же мысль:

– В префектуру!

Для того чтобы беспрепятственно дойти до здания префектуры, надо задержать здесь охранников. На одной улице этим займутся Клебер и Фернан Клерк – у первого молодой задор, у второго рассудительность. Кого же бросить на другие улички?.. Может быть, Дюпюи?

– Он арестован.

– Да нет, старика…

– Так вот, как раз он и арестован.

Анри почему-то решил, что арестован может быть Жожо, а не старик.

– Тогда Брасара и Феликса Паво.

– Я бы предпочел пойти к префектуре, – возразил последний. – Здесь не то…

– Что значит не то? – вскипел Анри. – Должны остаться товарищи, которые способны руководить, иначе все полетит вверх тормашками…

Феликс Паво еще пытается скорчить недовольную гримасу, но он уже явно согласен и гримасой хочет скрыть свою радость, вызванную словами «способен руководить». Во время всей демонстрации да и потом его не оставит приподнятое настроение… Эти слова будут долгое время вселять в него надежду, бодрость, будут придавать ему сил. Феликсу даже в голову не приходит, что Анри мог сказать такие слова, не задумываясь над тем, что говорит, – просто вырвались в общей горячке. Интуиция подсказывает Феликсу, что Анри, такой коммунист как Анри, не скажет, не может сказать необдуманно подобную вещь. Правда, Анри почему-то посмотрел потом на Феликса с улыбкой, которую можно принять и за насмешку… Не хотел ли он этим показать, что его слова нуждаются в оговорке? Или же он просто подсмеивался над неумело скрытой радостью Феликса? Все может быть, Феликс ни в чем не уверен, но одно он знает твердо: у Анри не было намерения ему польстить и тем самым заставить его здесь остаться. А этого достаточно. Феликс согласен на все, и отныне для него нет непреодолимых препятствий.

Кого же поставить на последнюю улицу?..

– Если не возражаешь – меня, – предложил Макс.

– Нет, ты пойдешь с нами, – отвел его кандидатуру Дэдэ.

– Конечно, в префектуру должен пойти кто-то из докеров – вставил Феликс с понимающим видом.

На самом деле ему просто хотелось объяснить, почему его оставили здесь, а Макса берут с собой. Но его слова всем показались вполне убедительными.

Префектура находится почти по дороге в порт, так что, когда говорят «в префектуру»…

Женские голоса запевают «Привет семнадцатому полку». И как раз в этот момент охранники с особой силой атакуют толпу. Летят бомбы со слезоточивыми газами, в воздухе мелькают ружья.

Еще один, уже третий летучий отряд вступил в бой. Вернее, он слился с другими двумя отрядами, и они объединенными силами решили нанести сокрушительный удар.

Оправившись от этого неожиданного натиска, демонстранты поняли намерение охранников. Оказывается, группе женщин удалось подойти на довольно близкое расстояние к кордону. Они пробовали вести переговоры, договориться с охранниками, словно не знают, что от тех все отскакивает, как от стенки горох. Сколько раз твердили: с солдатами еще куда ни шло, но разговаривать по-человечески с охранниками – все равно, что метать бисер перед свиньями. Ведь это их профессия, им и деньги платят за то, что они глухи ко всему, кроме приказов офицеров. Нечего и пытаться напоминать охраннику о том, что у него есть мать. Будь она тут, рядом с ним, он, не моргнув глазом, продолжал бы так же избивать людей.

Охранники из кордона глядят на приближающихся женщин молча – в строю им запрещено разговаривать, – они скалят зубы, подталкивают друг друга и позволяют себе непристойные жесты, правда, поглядывая при этом по сторонам – не заметило бы начальство. Охранники, как всегда, пьяны. Они надежно защищены от всех чувств, кроме страха, конечно, – это единственное, что может оборвать их дурацкий смех. Это всем известно, но так уж созданы женщины, они привыкли к тому, что приходится всякими способами бороться с противником, и они, не задумываясь, подходят к линии охранников с единственным своим оружием – песней «Привет семнадцатому полку».

Цель летучих отрядов теперь ясна: они хотят отделить женщин от толпы, и это им удается. Женщины не обратили внимания на то, как охотно охранники расступились, заманивая их в ловушку, и зашли слишком далеко. Неужели им показалось, что стоящие в кордоне охранники отличаются от обычных и неспособны поднять руку на женщин? Все может быть.

Группа женщин отрезана, и демонстранты уже ничем не в силах им помочь, хотя, поняв план врага, они в стремительном порыве бросаются на охранников, опрокидывают их, топчут ногами, вырывают ружья, бьют ими по голове и тут же бросают под ноги или в морду охранникам во избежание провокаций. Летучие отряды разбиты, но к кордону демонстранты прорываются слишком поздно. Несколько женщин ранено, многих уже схватили и увезли.

Полетта!

Анри издалека увидел страшную картину: один из полицейских сгреб Полетту в охапку, поднял ее над землей и потащил, как вор, осыпаемый ударами остальных женщин. Полетта отбивалась руками и ногами, но мерзавец крепко прижал к себе свою добычу и скрылся с нею за цепью охранников. Теперь Анри видел только охранников, стоявших в кордоне, они посмеивались – до них демонстранты пока еще не добрались.

Обезумев, Анри ринулся вперед, но его перехватили товарищи, и он, натянутый как тетива, отбивался от них и кричал что-то невнятное.

– Анри, успокойся.

С одной стороны его держал Поль, с другой – Дэдэ.

– Куда ты!

– Но там Полетта…

Больше Анри ничего не мог сказать. Он попытался снова вырваться из рук товарищей, но безуспешно. Никакие разумные доводы не могли на него подействовать. Им руководило сейчас только сердце, оно завладело всем его существом и заглушило рассудок. Эти сволочи увезли ее, Полетту, они схватили ее своими грязными ручищами, они избили ее!.. Беспредельная, слепая ярость, физическая боль, тревога, страх, ужас овладели Анри.

Но внезапно он почувствовал облегчение: до его сознания дошло, что товарищи с ним, они крепко держат его и они правы: все равно ничем Полетте теперь не поможешь… Анри продолжал смотреть туда, где исчезла Полетта за кордоном охранников. Но он уже ничего там не видел.

Поль сильно потряс Анри за плечо, и тот очнулся.

– Скажи, Дэдэ, что же можно предпринять? – спросил он, все еще не отрывая взгляда от кордона охранников.

– То, что мы собирались.

– А как же…

Анри собирался сказать: «А как же Полетта?», но удержался. Нельзя же отказываться от выполнения правильно принятого решения только потому, что ты лично пострадал.

Оставаться здесь незачем. Полетту этим не спасешь, даже если бы удалось разбить все отряды, прорваться сквозь кордон и смять противника.

– Ты прав! – согласился Анри.

Он бросил последний взгляд в ту сторону, где исчезла Полетта, и решительно зашагал вперед. За ним последовали и все остальные.

– Спасибо вам, товарищи. Теперь уже можете меня не держать, – говорит он Дэдэ и Полю.

Все получилось так, как было задумано. Клеберу, Фернану Клерку, Брасару, Феликсу и еще двум товарищам, назначенным на третью уличку, удалось задержать достаточное количество демонстрантов, чтобы охранники не заметили происшедших перемен. А в это время основная масса, повернувшись спиной к бирже труда, двинулась вперед, воодушевленная тем, что появилось точное направление и ясная цель и есть куда направить свои силы.

– В префектуру!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Поручение

Поль и Жинетта так бежали, что им стало жарко, хотя от холода захватывало дух. Иногда они замедляли шаг и восторженно говорили:

– Вот повезло!

При этом дети неловко обнимали друг друга за плечи или за шею, но тут же опускали руки, стесняясь таких проявлений нежности, и снова принимались бежать.

Вскоре они добрались до демонстрации и были поражены, что здесь так мало людей. Поль обратился к первым же встречным с вопросом:

– Вы Жака не видели?

– Какого Жака?

– Длинный такой. У него рука в полотенце…

Отвечают детям неприветливо, пожимают плечами. В самом деле, они даже не знают фамилии этого Жака. Если бы встретить кого-нибудь из знакомых, они бы спросили его фамилию.

Но люди неприветливы совсем по другой причине: три четверти из них и не подозревают, что основное ядро демонстрации ушло к префектуре. Знай они об этом, они немедленно двинулись бы туда же. А сейчас им кажется, что вся демонстрация здесь и, надо признать, она производит очень жалкое впечатление. Охранники хозяйничают вовсю, теснят демонстрантов, как хотят, и чувствуют себя победителями. Довольные своими успехами, они хохочут, хотя им и мешают ремешки касок. Охранники торжествуют победу – почти без всякого труда они получат премиальные за участие в стычках. Дело в шляпе, и можно больше себя не утруждать – вот почему они все реже и реже атакуют толпу… Они даже стали менее грубыми и снисходительно, с наигранным добродушием уговаривают демонстрантов разойтись:

– Идите по домам, вы же видите – все равно вам крышка!

– Вас водят за нос.

– Берите пример с ваших вожаков. Что-то их не видно, попрятались в свои норы!

Ну, а если им ответить как следует, они немедленно перестают чесать языки и дают волю рукам или же схватывают кого-нибудь из демонстрантов.

Дети, чтобы не потерять друг друга, взялись за руки и пробиваются сквозь толпу, то наступающую, то отступающую под натиском охранников. Поля и Жинетту кидает из стороны в сторону, но они все же не замедляют шага. Толпа уже совсем редкая, она не похожа на те демонстрации, полноводные как реки, когда народу удавалось добиться крупных побед. Она скорее напоминает маленькие ручейки, оставшиеся на берегу после отлива.

Повсюду лужи; одни от слезоточивых газов, которые стелются по земле и щиплют глаза, другие – какие-то непонятные.

– Поло, осторожно…

– Что такое?

– Подними ногу.

– Ой!

Поль поспешно поднял ногу. В густой, липкой красной луже остался след подошвы, но он вскоре затягивается, и поверхность лужи снова становится гладкой. Поль нерешительно исследует ногой эту страшную жидкость.

– Не смей! Она чья-то! – кричит Жинетта. Девочка хочет сказать, что эта кровь принадлежит человеку и совсем непохожа на ту, которую видишь обычно в мясной лавке.

– Да, это настоящая кровь, – подтверждает Поль.

Увидев человеческую кровь, дети одновременно вздрогнули, словно электрический ток пронизал их. Они были потрясены до глубины души, только что им было жарко, а теперь по телу пробежал озноб.

– А вон смотри, там… Клебер!..

Жинетта видит Клебера впервые, она его не знает даже в лицо. Вдвоем с Полем они подходят к нему. Тот жестикулирует, уговаривает людей не расходиться, чуть ли не хватает их за полы – словом, старается выиграть время.

– Клебер! А Клебер! Послушай! Ты не видел Жака? – спрашивает Поль и для краткости показывает жестом, что он ищет того Жака, у которого перебинтована рука. Клебер понял.

– Нет, не видел! Уходи отсюда, немедленно уходи! Слышишь?!

Охранники снова ринулись на толпу. Клебер, спасаясь от ударов, отпрыгнул в сторону, но, пробежав несколько метров, остановился, показывая демонстрантам, что бояться нечего.

Кто-то толкнул Поля совсем тихонько в плечо, и мальчик неожиданно для самого себя поскользнулся, упал и проехал с метр по тротуару. Оказывается, он стоял на замерзшей луже, а ботинки у него подбиты гвоздями.

Поль рассмеялся, но тут же испуганно подумал: «Неужели и кровь замерзает?»

Он вскочил на ноги, потер ушибленную коленку и, протискиваясь между людьми, стал искать Жинетту. Он увидел ее рядом с Клебером. Девочка не пострадала. Поль ощупал свое плечо, повел им и с разочарованием понял, что оно не болит. Правда, ему рассказывали об ушибах, которые дают о себе знать только некоторое время спустя. И такие бывают самыми опасными. Чем же его ударили? Прикладом? Едва ли. Скорее всего просто толкнул кто-то из бежавших и, возможно, даже не охранник. А Полю очень хотелось, чтобы его ударили именно прикладом. Но может быть, так оно и было? Только совсем слабо…

Когда все утихло, Поль стал пробираться к Клеберу и Жинетте. Он не спускал глаз с охранников, но все же не удержался и прокатился по замерзшей луже.

– Клебер, скажи, как зовут Жака, как его фамилия?

– Потье. Поищи его на соседней уличке.

С десяток охранников выстроились, готовясь к новой атаке.

– Пошли, – сказал Поль и взял Жинетту за руку.

На обратном пути, совершенно естественно, Поль снова доставляет себе удовольствие проехаться по льду. Один из полицейских крикнул что-то, и Поль обернулся. Охранники, вытаращив глаза, глядели на мальчишку: и как это в подобной обстановке может прийти в голову скользить по лужам! Офицер-охранник от изумления даже забыл отдать приказ об атаке и принялся на все корки ругать Поля. Он хотел припугнуть мальчишку и одновременно искал себе сочувствия среди демонстрантов: посмотрите, мол, на что способны такие сорванцы! Охранник воображал, что люди, которых он избивал и собирался снова избивать, будут вместе с ним насмехаться над Полем. Но не тут-то было! Толпа, правда, смеялась, но смеялась она над охранником – Поль, прежде чем убежать, показал тому нос и шлепнул себя по заду.

На соседней уличке положение несколько лучше. Здесь больше народу, но все же толпа не похожа на прежние грандиозные демонстрации. Жака и тут не оказалось. И где он – никто не мог сказать. Наконец на третьей уличке Жинетта увидела Брасара. Он стоял в очень неспокойном месте, совсем рядом с кордоном охранников.

– Тебе туда незачем ходить! – заявил Поль Жинетте.

– Это почему? Скажите пожалуйста!

– Как его зовут?

– Брасар, я же тебе говорила.

– А по имени как?

Жинетта в ответ надула щеки, показывая, что она не имеет об этом ни малейшего понятия.

– А почему же я не могу пойти с тобой?

– Стой здесь, и все!

Это было сказано тоном, не допускавшим возражений. Поль протиснулся как можно ближе к Брасару, но не знал, как его окликнуть. Нельзя же назвать его просто Брасаром или господином Брасар, и Поль позвал:

– Товарищ Брасар! Товарищ Брасар!

Брасар подошел к мальчику. Узнав, что тот ищет Жака, он с досадой провел ладонью по лицу и махнул рукой: вот ведь несчастье, насколько ему известно – Жак в тюрьме.

– А в чем дело? – спросил Брасар.

– Нас послала его жена. Жак должен немедленно идти домой. Мне велели передать: пусть придет как можно скорее. Это вот-вот должно произойти.

Все понятно. Брасар все же улыбнулся – очень уж смешно выразился Поль! Но как же быть? Нельзя же передать через мальчика Франсине, что Жак арестован. Кроме того, может быть, Жаку удалось удрать и он сейчас вместе со всей демонстрацией у префектуры…

Жинетта встретила Поля с надутым видом. Он не сразу понял, в чем дело… Ах, вот оно что! Я был с нею строг. Приказывать, вести себя непреклонно – все это для Поля значит быть строгим, как учитель в школе. Дуется? Ну и пусть, он тоже будет дуться. Что она себе вбила в голову? Он ее не взял с собой, потому что боялся за нее – ведь он ее любит. Так в чем же дело?

Жинетта все же последовала за Полем. Они шли быстрым шагом, и оба молчали. Только после того как Поль ощупал свое плечо и попробовал им пошевелить, беспокойство за товарища развязало Жинетте язык:

– Тебя ударили? Больно?

Поль потрогал плечо, вспомнив о падении, но никакой боли он не чувствовал. А ему так хотелось, чтобы хоть чуточку было больно…

– Пустяки, меня слегка саданули прикладом, – объяснил он Жинетте. – Давай поторопимся.

Поль пошел рядом с подружкой, взял ее под руку, помогая ей идти, и выбрав момент, когда она отвернулась, с лукавым видом поцеловал ее в щеку.

Жинетта покраснела и рассмеялась.

– Куда же ты меня ведешь? – спросила она.

– В префектуру!