332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатолий Домбровский » Платон, сын Аполлона » Текст книги (страница 7)
Платон, сын Аполлона
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:31

Текст книги "Платон, сын Аполлона"


Автор книги: Анатолий Домбровский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

   – А уродливое, низменное, ничтожное? – спросил Платон глухим голосом. – Есть уродливое-само-по-себе, низменное-само-по-себе, ничтожное-само-по-себе?

   – Твоя душа противится этому? – спросил Сократ.

   – Противится, – ответил Платон, – потому что тогда сравняются в своём праве добро и зло, прекрасное и уродливое, жизнь и смерть.

   – Твоя душа права, Платон. Я считаю, что причиной злого, уродливого, ничтожного – всего плохого – является либо становление, либо разрушение. Уродливо то, что ещё не стало прекрасным или уже утратило свою красоту. Точно так же ничтожно и то, что ещё не стало великим или уже утратило величие. А поскольку в чувственном мире и без того всё несовершенно, то вот и причина того, что в нём так много зла и уродства.

   – Поэтому плохих людей больше, чем хороших? – спросил Федон.

   – Это не так, – ответил Сократ. – И плохих и хороших – мало, много посредственных, которые не знают ни что есть зло, ни что есть добро. Истинное знание меняет всё к лучшему. Удовлетворён ли ты, Платон, моим ответом?

   – Да, Сократ, – ответил Платон. – Твой ответ содержит не только истину, но и путь к ней.

   – Такова природа истины.

Снова прокричали часовые, и опять стало тихо. До утра было ещё далеко, но уже чувствовалось, что вот-вот выпадет роса – воздух стал прохладнее, расплылись очертания Парфенона, луна поблекла, и светящаяся на море дорожка потеряла свой удивительный изумрудный оттенок.

   – Неплохо бы согреться, – сказал Сократ и протянул Платону фляжку с вином. – Тебе же, Федон, не предлагаю – тебя ещё греет молодая кровь, не правда ли?

   – Да и я ещё не стар, кажется, – сказал Платон, отводя руку Сократа. – Пей сам – тебе всего нужнее.

Сократ отпил из фляги и с удовольствием прокашлялся.

   – Здесь мало развлечений, – сказал он, заткнув горлышко фляги деревянной пробкой. – Вам скучно, друзья мои? Можете спуститься вниз и разжечь костёр. Говорят, что на огонь, как бабочки, слетаются пирейские гетеры. Не хотите проверить?

   – Даже если бы к костру сбежались все гетеры Пирея, меня это мало бы развлекло, – ответил Федон.

   – Почему? – спросил Сократ.

   – Потому что я их боюсь, – ответил Федон.

Сократ и Платон рассмеялись.

   – А вот что интересно, – сказал Федон. – Как судьи Аида, сортируя души, отличают мужскую от женской? Ведь у душ в царстве Аида нет тел. Как Орфей узнал свою Эвридику, когда Кора подвела её к нему? И как он соединился с ней там, растерзанный вакханками?

   – Душа приобретает нечто от тела, и это пребывает в ней, пока она не очистится от всего земного, – ответил Сократ. – По этим признакам, думаю, души и узнают друг друга, как мы узнаем людей по голосу, походке, запаху. Влюблённые, говорят, могут найти друг друга по одной ресничке.

   – А потом, когда души совершенно очистятся, они теряют эту способность?

   – Потом они поселяются в обиталищах столь прекрасных, что и сами преображаются в нечто, что прекраснее всего. И этим, думаю, вполне довольны. Что ещё?

   – А где эти обиталища? – Федон уже и сам чувствовал, что следовало бы остановиться и не морочить Сократа глупыми вопросами, да и Платон ему подал знак, но вопрос уже сам сорвался с языка.

   – А где мы? – посмеиваясь, вопросом на вопрос ответил Сократ. – Мы-то где, Федон?

   – Мы на земле, – ответил Федон.

   – Ты уверен?

   – Конечно. Вот же она. Мы на стене, а стена на земле.

   – Возле моря, – добавил Сократ добродушно.

   – Да, возле моря.

   – Как лягушки возле лужи. Или так нельзя сказать, Федон?

   – Можно, – ответил тот.

   – Мы сидим у моря, как лягушки возле лужи, – продолжил Сократ. – А море это находится в глубокой впадине, куда со всех сторон стекают реки, воздух, туман. И мы только это и видим: камни, воду, воздух, сквозь который тускло светят звёзды. Мы живём во впадине, а есть другая земля, светлая в чистом и прозрачном воздухе, где видны истинные звёзды, истинное небо, где живут люди, которые лучше и долговечнее нас, а среди них – боги. Там горы – из драгоценных камней, из золота и серебра, лишь их частицы мы находим в нашей впадине среди пыли и грязи. Там нет ни холода, ни жары, там люди не болеют. А ещё выше, в царстве абсолютной красоты и совершенства, находится обиталище для чистых душ.

   – Ты в это веришь? – осторожно спросил Сократа Платон. – Ведь это только миф.

   – Да, ты прав, – ответил Сократ, глубоко и с сожалением вздохнув. – Это только миф. И человеку здравомыслящему не стоит утверждать с упорством, будто всё так и есть на самом деле, как я рассказал. Возможно, что для нашей бессмертной души уготовано нечто несказанно лучшее. Бессмертие предполагает совершенство. А всякое несовершенство – смерть.

Ночь прошла спокойно, спартанцы под стенами не появлялись, хотя прежде такое случалось, и не раз. А в то недавнее время, когда в Афинах правили четыреста олигархов, у Длинных стен разыгралось настоящее сражение, в котором, не без потерь, победили афиняне. И всё же Длинные стены охранялись плохо, силами одного лишь ополчения. Спартанский царь Агид, стоящий с войском в Декелее, знал об этом, часто посылая своих лазутчиков, шпионов и целые боевые разведывательные отряды. Так что любая ночь у Длинных стен могла стать беспокойной и принести афинянам урон. Оставалась реальная опасность ввязаться в стычку со спартанцами и погибнуть.

Спартанцы – такие же эллины, как и афиняне, и не раз выступали в союзе с ними против общего врага – персов. Они сильны своею отвагою, дисциплиной, физической и военной закалкой. У них ясные и прочные законы, и государством правит не толпа, как в Афинах, а избранные цари и архонты. Спартанцы – не торгаши и не сутяги, они не знают ни роскоши, ни обжорства, ни пьянства, а выше всего ценят мужскую дружбу и воинскую доблесть. Но вместе с тем главным почитают силу, а не разум, и боевое искусство предпочитают всем прочим. Правда, они любят музыку и танцы, но только те, что поддерживают в людях воинский дух. Другие же искусства терпят лишь как забаву, но чаще изгоняют как отраву для души и тела.

Если спартанцы одержат в войне верх над афинянами, то принесут им нечто достойное похвалы: строгую, здоровую, лишённую роскоши, разврата и прочих пороков жизнь, ясные и суровые законы, простое, испытанное веками государственное устройство, могущество в новом союзе эллинских городов во главе со Спартой и, может быть, долгий мир и безопасность. И всё это в обмен на самостоятельность, свободу и многое другое, от чего афиняне вряд ли согласятся отказаться.

Перикл давно умер, но афиняне до сих пор повторяют слова его речи, которую он произнёс на похоронах воинов, погибших в первый год столь затянувшейся войны. Эту речь изучают в школах ораторского искусства; а застенчивый, заикающийся Исократ помнит её наизусть. Он называет сочинение Перикла «Похвалой Афинам», и не напрасно: перед гробницей павших в бою со спартанцами воинов великий стратег сказал, чем славен и велик этот город, почему каждому афинянину стоит за него умереть. Прежде всего Перикл воздал дань памяти предкам, не только отстоявшим свободу страны в борьбе с бесчисленными врагами, но и создавшим великую и могущественную державу. Затем он похвалил строй, государственные установления и образ жизни афинян. Перикл утверждал, что свой образ управления афиняне в пример другим городам и народам придумали сами, и этот строй следует называть демократией или народоправством. Все свободные граждане в Афинах пользуются одинаковыми правами и законами, на почётные государственные должности избираются по достоинству, а не по происхождению или богатству. Здесь все терпимы, послушны законам из уважения к ним, а не по принуждению, тем более – законам неписаным. У афинян много развлечений для отдохновения души от трудов и забот: зрелища, игры, празднества. Дома у них красивые и уютные. На рынках – изобилие заморских и отечественных товаров. Афины открыты для иностранцев, потому что не боятся соседних государств, зная свою силу и готовность в случае войны дать любому достойный отпор. Афиняне стойки и мужественны.

А вот слова Перикла, которые помнят наизусть не только риторы, но и многие простые граждане: «Мы развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаёмся наукам не в ущерб силе духа». И ещё: «Богатство мы ценим лишь потому, что употребляем его с пользой, а не ради пустой похвальбы» или: «Признание в бедности у нас ни для кого не является позором, но большой позор мы видим в том, что человек сам не стремится избавиться от бедности трудом».

Все афиняне хорошо разбираются в политике и открыто обсуждают дела государства, а потому принимают обдуманные и правильные решения. Они знают, что такое горе и что такое радость, и не избегают опасностей. Друзей же приобретают тем, что сами оказывают всякому дружеские услуги – не по расчёту, а доверяясь свободному влечению.

И вот главные слова Перикла: «Город наш – школа всей Эллады». Стратег считал, что доказательством его правоты служит прежде всего могущество Афин, открывшее перед ними все моря и земли. Защищая свой город, афиняне защищают нечто большее, чем просто свою землю. «Гробница доблестных – вся земля», – сказал Перикл. Он думал, что Афины важно сберечь ради всего человечества, потому что в них – средоточие мудрости, славы и красоты.

Платон считал, что Перикл не во всём был честен: в своей речи он во многом польстил афинянам – и в том, что касается их частной жизни, и в оценке их общественного и государственного устройства. Но вот что правда: мудрость и красота только в Афинах чувствуют себя дома. Спартанцы не умеют ценить ни того ни другого. Бог силы беспощаден, а бог мудрости и красоты всем даёт надежды: сильным и слабым, знатным и простым, богатым и бедным, родовитым и безродным. Мудрость и красота открывают людям истину и благо, в них же спасение всякой души.

У афинян есть Сократ – украшение человечества, новый поводырь для незрячих душ, апостол истины и блага. Вот он стоит на стене, освещённый луной, и в него так легко невидимому врагу попасть стрелой или дротиком. Не то что сказать, а и подумать об этом страшно. Конечно, вся предшествующая жизнь Платона не была бездарной и напрасной: он учился, утверждался среди людей, познавал себя. Он открывал и совершенствовал свои возможности и таланты, постигал силу своих желаний и чувств. Но силу любви к мудрости он узнал, лишь услышав Сократа. Что за счастье – найти путь к ней, что за наслаждение – овладевать ею! Кто по-настоящему любит женщину, тот не только удовлетворяет свою похоть, но и жаждет возродиться в красоте возлюбленной. Кто по-настоящему любит мудрость, тот не только приобретает навыки практической жизни, но и обретает крылья для полёта в вечность прекрасного.

Нельзя сказать, что до встречи с Сократом Платон ничего не знал. Но его знания были подобны драгоценным камням, разбросанным по полу как попало. Теперь же самоцветы нанизаны, как монисто, на одну золотую нить, которая для него, пожалуй, дороже нити Ариадны для Тесея. Та вывела героя из тёмного лабиринта Минотавра на солнечный свет, а нить Сократа вывела Платона из хаоса случайных знаний в мир вечных истин. Тесей вернулся к жизни земной. Платон увидел вехи, которыми отмечен путь к жизни вечной.

Когда бы он не покончил с поэзией, воспел бы Сократа как бога, но смирение и скромность велят лишь любить его как отца.

   – Спустись и ты, Сократ, – предложил учителю Платон, когда внизу у стены весело затрещал разложенный Федоном костёр. Дым кизячных лепёшек, собранных на дороге ещё вечером, и сухого бурьяна оживил окрестности духом домашнего очага. – А я постою. Ты мог бы даже вздремнуть у огня.

Сократ сразу же, к радости Платона, согласился.

   – Я позову тебя, когда испеку лепёшки. Там у меня есть мука и соль – припрятаны в укромной нише.

   – Пошлёшь мне на смену Федона, – подсказал Платон.

Сократ спустился со стены по приставной лестнице, крикнул снизу:

   – Я уже на земле! Теперь легко споткнуться, но зато падать невысоко, не то что со стены. А уж если споткнёшься о звёзды, живым до земли, пожалуй, не долетишь. Так же, думаю, и с истинами.

Платон, кажется, понял, что хотел сказать Сократ. Другими словами его мысль можно было бы выразить так: в мире высоких истин нужно вести себя более осмотрительно, чем на земле. Там всякая ошибка равнозначна смерти. Истинная мудрость ведёт на Острова Блаженных, а ложная – в Тартар.

Вдруг послышались невнятные отдалённые крики и стук десятков копыт.

   – Приготовиться! – раздалась команда со стороны правой башни. – Тревога! К оружию!

Платон громко повторил слова команды и глянул вниз. Сократ и Федон уже спешно поднимались по лестнице.

Это был отряд спартанских конных лучников. Всадники мчались вдоль стены с гиканьем и криками, выпуская на скаку стрелы не столько для того, чтобы поразить ими кого-либо на стене, сколько для того, чтобы заставить спрятаться за каменными выступами и не позволить обороняющимся открыть ответную стрельбу. Несколько стрел всё же настигли спартанцев в отместку за наглую вылазку, и кто-то из них был, очевидно, ранен: послышались громкие проклятия, угрозы, и в отряде конников произошло замешательство.

   – По-моему, моя стрела нашла цель, – сказал Сократ не без хвастовства. – Если только кто-то не выстрелил со мной одновременно.

Со стороны скачущих спартанцев донеслись внятные выкрики:

   – Алкивиад вас снова предал!

   – Он поплыл к Лисандру!

   – Скоро вам конец!

   – Алкивиад – снова союзник Спарты!

   – Болваны! Алкивиад обманул вас!

Сократ вздохнул, почесал в затылке и сказал:

   – Так вот для чего они здесь объявились: чтобы выпустить в нашу сторону ложный слух, а не стрелы. Хитрый навет бывает сильнее оружия.

Выкрики спартанцев слышали многие, и умелая ложь о предательстве Алкивиада распространилась по Афинам вместе с восходом солнца, как только ночная охрана на Длинных стенах сменилась на дневную. Ложь был правдоподобной, и враги Алкивиада с радостью подхватили эту весть, старательно приукрашивая её собственными подробностями. Получив хороший повод, недруги объединились в своём стремлении очернить Алкивиада в глазах как можно большего числа афинян. Тем самым они хотели убедить людей, что нынешняя власть, доверившая Алкивиаду афинский флот, также предала их.

   – Вот теперь и толкуй, что истина принадлежит большинству, – злился Сократ на доверчивость афинян. – Люди всегда склонны верить тому, что их пугает, что порочит других людей, особенно тех, кого они сами же вознесли на вершину славы и власти. Большинством правят чувства, а истина принадлежит здравомыслящим, а их меньшинство. Власть меньшинства – зло, если это не власть мудрецов. Власть большинства – всегда зло. Но где же мудрецы?

Сократ не верил в измену Алкивиада. Да, стратег переметнулся к спартанцам во время Сицилийского похода, но лишь потому, что афиняне по ложному доносу готовили для него смертный приговор. Да, он бежал позже к персам, но ведь и спартанцы собирались убить его за тайную связь с женой своего царя. Да, он ушёл от персов, но лишь после попытки склонить их к разрыву союза со Спартой, когда в нём пробудилось и окрепло чувство вины перед родиной и желание добыть Афинам победу в грозный час. Алкивиад прошёл полный круг заблуждений человека, влекомого по жизни страстями, он увидел разумную цель, услышал зов истины. Измена теперь была для него невозможна: она была бы равносильна самоубийству, смерти души.

Критий не удержался от злорадства:

   – Ну что, каков родственничек? Всех обманул!

   – Скоро придут хорошие вести, – ответил дяде Платон, повторив слова Сократа об Алкивиаде.

   – Тебе хочется в это верить?

   – А тебе нет?

   – Ведь он увёз твою красавицу Тимандру, – напомнил Платону Критий.

   – И твою надежду на захват власти, – сказал Платон.

   – Ты о чём? – гневно вскинул голову Критий.

Платон зашагал прочь, он торопился к Сократу, с которым ещё накануне условился о встрече.

   – Вернись! – крикнул ему вслед Критий.

Платон не обернулся. С некоторых пор он вынужден был сознаться самому себе в том, что давно уже недолюбливает Крития, хотя тот и был ему не просто дядей. После смерти Аристона Критий заменил Платону отца. И не только ему, но и его братьям и сестре Критий стал наставником и в делах учёбы, и в делах жизни, особенно с той поры, как мать, снова выйдя замуж, невольно отдалилась от детей. Да и неженское это дело – быть наставником подросших чад. Женщина в богатом доме – только домоуправительница.

Платон был старшим сыном в семье и потому стал соперничать с Критием, как только почувствовал себя взрослым и, стало быть, ответственным за братьев и сестру. А возмужал Платон довольно рано: он быстро вырос, став на голову выше Крития, и развился физически, закалив своё тело неустанными занятиями атлетикой. Первая серьёзная и открытая стычка Платона с дядей произошла, когда Критий как бы шутя сказал однажды в присутствии остальных племянников, что у их старшего брата постоянно серьёзное лицо, будто он размышляет о чём-то важном, хотя на самом деле конечно же думает о пустяках. Платон устремил тогда на дядю долгий и угрюмый взгляд и сказал:

«До сих пор я размышлял о том, что такое ум, но после твоих слов вынужден буду подумать о том, что такое глупость».

«Вот как?! – изумился его дерзости дядя. – Я старше тебя, и ты мог бы быть со мною сдержаннее».

«Быть старше – вовсе не значит быть умнее. Мудрости учит не старость, а знание», – резко ответил Платон и встал из-за стола, за которым они обедали всей семьёй.

«Вернись!» – как и теперь, приказал ему тогда дядя, но Платон не подчинился.

Критий развил в племянниках любовь к поэзии, отдал Платона в обучение к знаменитым софистам и риторам, но, кажется, из одного лишь желания внушить ему мысль о превосходстве над всеми, кто ниже их знатностью происхождения. Платон это не сразу понял. Было время, когда ему даже нравилось чувствовать себя лучше, значительнее и умнее других, рассуждать о своих великих предках, восходящих в своём родстве к богам. Это чувство запечатлелось на его лице несмываемой маской мраморной холодности и высокомерия, которая доставляет ему теперь немало страданий – отпугивает от него людей простых и чутких. Один лишь Сократ, кажется, сразу же разглядел за угрюмостью истинное лицо, и оно ему приглянулось. Платон искренне радовался этому, когда Критий вдруг сказал ему:

   – Сократ, к которому я тебя привёл, простолюдин. Возьми от него только то, что есть в нём ценного: знания и ум. Всё прочее в этом оборванце не заслуживает внимания. Слушай его речи, но не пей с ним из одной чаши.

Вот когда следовало бы дать настоящий отпор Критию, его аристократическому высокомерию и брезгливости, его раздутой до уродства самонадеянности и самовлюблённости. Но Платон, щадя скорее своё сердце, чем дядю, промолчал, хотя внутри у него всё возмутилось и закипело. Он уже твёрдо знал, что о человеке следует судить не по тому, как он одет, что ест и что пьёт, а по тому, как он мыслит о добре и зле, о жизни и смерти. Он ничего не сказал Критию, но почувствовал, как лопнула струна, связывавшая его с дядей, и тот стал стремительно удаляться, уменьшаясь и превращаясь в точку. Платон любил Сократа и не любил Крития.

Они условились встретиться у Помпейона, близ Дипилонских ворот, чтобы затем отправиться к могиле Перикла. Это была двадцать вторая годовщина смерти Перикла, и Сократ решил помянуть его, посетив могилу. Страшная чума, унёсшая Перикла, долгая война и связанные с нею беды, переворот Четырёхсот, постоянный страх перед внезапным вторжением спартанцев – всё это и многое другое давно выветрило из памяти афинян многие праздники и скорбные даты, в том числе и дату смерти Перикла. Сделавший для афинян больше, чем кто-либо из предшественников, Перикл негласно был обвинён в том, что не предотвратил в своё время войну со Спартой, не разгромил её, пока это ещё было возможно. Он допустил развал Афинского союза и позволил перейти на сторону Спарты многим городам и островам, тем самым ослабив мощь Афин; он усыпил бдительность и волю соплеменников своими речами о мире и верности великим предкам, завещавшим якобы никогда не начинать войну первыми. Ох, много грехов навешали на покойного афиняне, а про то забыли, что своими глупыми решениями постоянно вставляли палки в спицы его державной колесницы и даже отстранили его от должности стратега в самый решающий момент конфликта между Афинами и Спартой, после чего их непростительную ошибку довершила чума. Это в природе людей предавать забвению доброе и помнить злое, видеть в чужом глазу соринку, а в своём бревна не замечать, как сказал однажды Эзоп. Помнить промахи легче, чем хранить в сердце благодарность к великим: последнее требует душевного труда и благородства, а первое само живёт на языке, как горечь перца.

Словом, никто в Афинах, кажется, не намеревался почтить память Перикла, а Сократ постоянно помнил о нём, потому что считал себя его другом и соратником. К тому же он был убеждён, что Перикл показал афинянам образец лучшего государственного правления, когда и глава государства мудр, и сподвижники его – люди большого ума и таланта: Анаксагор, Фидий, Софокл, Аспасия, Геродот.

   – И я, – смеясь добавил Сократ, – хотя я больше получил от него и от Аспасии, – уточнил он уже серьёзно, упомянув и то, что Аспасия учила его риторике, Перикл – мужеству, Анаксагор – умению мыслить, Софокл – мудрости, Фидий – любви к прекрасному и величественному, Геродот – памяти. – Но как распорядились афиняне своей славой и гордостью? – спрашивал Сократ и сам отвечал: Перикла они лишили власти и предали забвению, Анаксагора изгнали из Афин, Фидия бросили по ложному обвинению в тюрьму, где он умер или был отравлен, Аспасию привлекли к суду и опорочили, Геродота вынудили умереть в Фурии. И только Софокл, кажется, умрёт в Афинах, но он уже так стар, что ничего не помнит.

Платон пришёл к назначенному месту встречи раньше, чем Сократ, потому что торопился, боясь опоздать. Но ждать ему пришлось недолго. Едва он отдышался после продолжительной и быстрой ходьбы, как из-за угла Помпейона вышел Сократ в сопровождении Критобула, Аполлодора, Федона, фиванцев Симмия и Кебета и конечно же Критона.

   – По пути сюда мы постучались в ворота дома богоподобного Софокла, – сказал Платону Сократ, когда они направились к Дипилону. – Привратник нас в дом не пустил, сказал, что Софокл спит, что будить его нельзя. Старик Софокл, которому недавно исполнилось девяносто, спит уже несколько месяцев, – добавил он со вздохом сочувствия. – Интересно, какие сны видит он, о чём оповещают его боги перед тем, как позвать к себе. Перикл плакал, слушая его «Электру».

   – А ты? – тихо спросил Сократа Платон.

   – Я – нет, – ответил Сократ. – Смерть вообще не стоит слёз.

Дипилонские ворота были заперты, как, впрочем, и другие врата города: в окрестностях Афин постоянно рыскали отряды спартанского царя Агида, засевшего в Декелее. Афиняне и сами редко теперь покидали город, так что надобности держать ворота открытыми не было. Тех же, кому требовалось зачем-либо выйти за пределы городских стен, пропускали через калитку в правой башне, выдав в качестве обратного пропуска красный черепок с именем начальника стражи.

В тот день на пропусках значилось имя «Ферон».

   – Этого Ферона я не знаю, – глядя на черепок, сказал Сократ, – но помню другого, который умер в год и день моего рождения. Тот Ферон был тираном Акраганта, что в Сицилии, и прославился тем, что, захватив Гимеру, сделал свой город столицей. Теперь столица Сицилии – Сиракузы, и правит там тиран Дионисий Первый, сочиняющий стихи. – Сократ хихикнул и покачал головой.

   – В этом есть что-то смешное? – спросил Платон. – В том, что тиран пишет стихи?

   – Смешное в другом: Дионисий, как я узнал, намерен участвовать в состязании поэтов в Афинах. Славы в своей столице мало для него, хотя Сиракузы превзошли Афины в блеске и могуществе. Он ищет признания в Афинах, откуда сбежал во Фракию поэт Агафон, где спит великий Софокл и где ты, – добавил Сократ после паузы, – сжёг свои стихи. Зачем ты это сделал, Платон?

   – Чтобы мыслить, а не рифмовать, – ответил Платон. – Слова надо собирать не по созвучию, а по другому родству. Ты сам это сказал.

   – Да, я это сказал, – согласился Сократ. – Так должны поступать философы. Да и поэты соединяют слова не только по созвучию, но и по мысли. Хорошие поэты. И философы, ты знаешь, записывали свои мысли стихами, за что их никто не осуждает.

   – Но ты этого не делаешь, Сократ. Ты вообще не записываешь свои мысли. Почему?

   – Сначала я пользовался чужими мыслями и потому не считал нужным их записывать. Теперь же я понял, что все необходимые знания давно записаны в душах людей. Душа, как известно, самый надёжный папирус, вечный. Я лишь помогаю собеседнику найти эти знания в себе, помогаю им вылупиться из скорлупы глупости и неведения. Моя мать Финарета была повитухой, и я ходил с нею по домам принимать роды. Теперь я принимаю роды души... Что же тут записывать, Платон?

   – Ты не сможешь помочь каждому.

   – А вы на что? – засмеялся Сократ. – Вас много, у вас будут ученики, у ваших учеников – тоже. Так всё и случится: каждая душа родит малыша. Или плохая рифма? – захохотал Сократ, но тут же осёкся – они уже достигли цели.

Могила Перикла находилась слева от дороги, ведущей в рощу Академа, среди других знаменитых погостов. Рядом разместилось братское захоронение афинян, погибших во времена правления Перикла на Самосе. Над их гробами Перикл произнёс знаменитую речь о славе, о прошлом и будущем Афин.

   – Он видел далеко вперёд, – сказал Сократ, когда все остановились у могилы Перикла, – но своего будущего не знал. Кто верит в науку, как верил Перикл, следуя своему учителю Анаксагору, тот может предвидеть многое: естественное течение событий определяет будущее так же хорошо, как предсказания оракулов. Но оно не способно предсказать судьбу отдельного человека. Она в руках богов. Как человек науки, Перикл не доверял прорицателям. Учёные мужи читают в книге природы, а прорицатели – в душе и ещё в тех знаках, что подают нам боги. Можно, пожалуй, согласиться с Анаксагором: славы и могущества человек добивается сам. Но к падению и смерти его ведут боги, потому что не может быть ни вечной славы, ни вечного могущества: всё земное проходит. Мы говорили: Перикла погубила глупость народа и чума. Но на самом деле – предопределение судьбы.

Молчавший всё это время Критон воспользовался наступившей паузой и сказал:

   – Теперь мы, пожалуй, можем разделить его жизнь на ту, которой он управлял сам, и на ту, что определили боги. Если потрудиться и припомнить всё как было.

   – Давай потрудимся, – согласился Сократ. – Только ты да я знали Перикла при жизни, были очевидцами его дел. Все остальные присутствующие здесь родились уже после его смерти: Платон, Аполлодор, Критобул, Симмий, Кебет и, конечно, Федон.

Платон отметил про себя, что Сократ назвал его имя первым. Он не был честолюбив, да и факт этот мало что значил сам по себе. Но в данном случае речь шла о том, что все перечисленные – молоды и родились после смерти Перикла. Платон среди них – не самый молодой и не самый старший: моложе всех Федон, а старше – Кебет, и всё же Сократ первым назвал его, Платона. Это случалось и прежде и, возможно, означает, что Сократ думает о нём чаще, чем о других, вспоминает о нём быстрее, раньше, чем на других, останавливает свой взгляд на нём. Впрочем, ведь он уже рассказывал Платону сон о лебеде, белой птице Аполлона.

Сократ и Критон принялись вспоминать из жизни Перикла то, чем он был обязан своему таланту, усердию, мужеству, любознательности, трудолюбию, терпению, справедливости, чувству меры, красоты и правдолюбию, а также то, чему научили его мудрые наставления Анаксагора, Аспасии, Геродота, Софокла и Фидия. Благодаря этим слагаемым Перикл достиг славы и власти. А затем перечислили всё, что привнесли в его жизнь боги и судьба – непредвиденное, тайное, роковое, чудесное. Вспомнили, как прорицатель Лампол принёс Периклу голову однорогого барана и истолковал этот знак богов как скорую победу над политическими соперниками. Вспомнили, что, по замыслу богов, Периклу выпала удача заняться общественными делами в то время, когда Аристид умер, Фемистокл был изгнан из Афин, а Кимон отправился в поход за пределы Эллады. Парфенон, храм в Элевсине, Одеон, Пропилеи Акрополя были построены так быстро, что это не могло произойти без участия богов: прежде столь великие сооружения возводились на протяжении жизни нескольких поколений.

   – Да вот случай! – вспомнил Критон. – Один из лучших мастеров на строительстве Парфенона упал со скалы и, казалось, обречён был умереть. Но тут Периклу во сне явилась сама богиня Афина и рассказала, как излечить несчастного. Все сделали тогда по её совету – и травы нужные собрали, и масла, и чудодейственную воду. Мастер сказочно быстро поправился, и строительство Парфенона не застопорилось.

   – Перикл смеялся, когда женщины надели ему, уже больному, на шею ладанку. «Такой пустяк, – говорил он, – не может избавить от смерти». И смерть пришла. Ему нужно было поверить в могущество ладанки, – сказал Сократ и добавил: – А может, это был знак смерти, посланный богами.

   – Где теперь душа Перикла? – глядя в небо, проговорил со вздохом Аполлодор.

   – Не там ищешь, – заметил ему Сократ. – Царство Аида не на небе, а под землёй.

   – Разве его душа там?

   – В одном я уверен, – сказал Критон, – когда говорят об умершем, его душа с теми, кто его вспоминает. Он здесь. – Критон сказал это с такой непоколебимой уверенностью, с такой значительностью произнёс слово «здесь», что все невольно, затаив дыхание, стали настороженно искать глазами душу Перикла. Увы, никто её не увидел.

Постояв ещё какое-то время у могилы и поглазев на другие надгробия, спутники решили идти дальше, в рощу Академа, к речке, чтобы там пообедать. Слуги Критона тащили на себе корзину со съестным и два кувшина вина.

Едва выбрались на дорогу, как навстречу из-за придорожных кустов вышел странного вида человек: горбатый, худой, обросший жёсткими, всклокоченными волосами, плохо одетый, босой. Он стал на дороге, развёл в стороны костлявые длинные руки, преграждая идущим путь, и сказал, скрежеща крупными жёлтыми зубами и брызжа слюной:

   – Ничтожные! Остановитесь и убейте друг друга! Впереди – смертельный страх и страшная смерть! Страшнее и смертельнее всех страхов и смертей – гибель всего! Ничтожные!

   – Не трогайте его, – сказал молодым людям Сократ, когда те вознамерились убрать горбуна с дороги. – Это Тимон – человеконенавистник, – объяснил Сократ, – или, как он говорит о себе сам, Апостол конца. – Сократ подошёл к Тимону и коснулся рукой его плеча. – Ты голоден? – спросил он Тимона.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю