332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатолий Домбровский » Платон, сын Аполлона » Текст книги (страница 25)
Платон, сын Аполлона
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:31

Текст книги "Платон, сын Аполлона"


Автор книги: Анатолий Домбровский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

Гермий, Эраст и Кориск остались там, где он их оставил.

   – Платон видит и знает то, чего не видим и никогда не узнаем мы, – сказал Гермий. – Счастье быть рядом с ним, но надо возвращаться в Атарней.

Платон пожалел о своих последних словах, сказанных им Гермию и его юным друзьям. Вряд ли им стоило знать о ране разочарования, которую нанёс ему в Сиракузах Дионисий-старший, да и не только он сам, но и всё его окружение – развращённое, раболепствующее перед тираном, жаждущее лишь одного – наслаждений. Там лишь один Дион верен высокой идее, лишь один, потому что даже его так называемые сторонники видят в нём лишь средство достижения власти. Не нужды государства заботят их, а своё собственное благополучие.

Впрочем, не только Платон, но и многие другие люди убеждены, что человеческий род никогда не будет счастлив. Вот и мудрый Софокл говорил:


 
Что нам долгие дни! Они
Больше к нам приведут с собою
Мук и скорби, чем радостей.
И даже:
Не родиться совсем – удел
Лучший. Если же родился ты,
В край, откуда явился, вновь
Возвратишься скорее[70]70
  Софокл. «Эдип в Колоне». Перевод С. Шервинского.


[Закрыть]
.
 

Край, откуда явился человек, откуда прибыла его душа, – там, на небесах, за гранью смерти. Есть у людей прекрасная надежда, что после смерти они достигнут всего, ради чего при жизни стремятся жить как можно лучше, чище, добродетельнее. Каждому живому существу с самого начала тяжко появиться на свет. Тяжко находиться в утробе, мучительно рождаться, потом долгие годы учиться взрослеть. Всё это сопряжено с тысячью преодолений. Жизнь краткотечна, и тем не менее позволяет человеку свободно вздохнуть и ощутить её радость не с самого начала, а только где-то к середине, в зрелые годы, за которыми быстро приходит старость. Унылая пора... Когда тебе шестьдесят, мысли о старости приходят сами собой.

Он увидел племянника, который принарядился, собираясь, должно быть, отправиться в город, и усмехнулся: Спевсипп, эта зримая мера прошедших лет, уже давно сравнялся с ним ростом, да и в плечах не уже дяди, а подбородок скрыт под курчавой бородкой.

Спевсипп стоял у калитки и кого-то поджидал. Не успел Платон приблизиться к нему, как из дома вышел Ксенократ, друг и ровесник Спевсиппа, тоже принаряженный.

   – Куда? – спросил Платон, проходя мимо них.

Молодые люди весело переглянулись, и Спевсипп ответил:

   – У Калиппа брачный пир, на который мы приглашены.

   – Знайте меру, – сказал Платон. – А завтра зайдите ко мне после утренней трапезы, чтобы рассказать о празднике у Калиппа и обсудить поездку в Сиракузы.

   – Как?! – удивился Спевсипп. – Ты собираешься в Сиракузы?! Но всем известно, что ты отказался от приглашения Диона!

   – Обсудим завтра, – повторил Платон и удалился.

Он принял решение о поездке в Сиракузы, кажется, только теперь, увидев Спевсиппа и Ксенократа, таких молодых, сильных и весёлых. Платон вдруг почувствовал, как в нём что-то всколыхнулось, загорелось, зажглось: быть может, зависть к молодости. Он подумал тогда: «А ведь душа не стареет, не знает старости» – и понял, что в нём ещё достаточно сил, чтобы продолжить борьбу, не поддаваясь старческому унынию, борьбу за воплощение высшей идеи в весомых и зримых масштабах, идеи блага в государстве. Пусть она руководит его волею и разумом, пусть он будет её оружием, носителем, избранником. Пифагор говорил, что есть боги, люди и то, кто, подобно Пифагору, родился из семени лучшего, чем человеческое. Пифагор благороден...

Платон проснулся до восхода солнца, ещё раз обдумал своё решение, затем отправился на берег Кефиса и встретил там пробуждение Гелиоса, Феба и Аполлона.

Философ стоял у высокого тёмного лавра, посвящённого Аполлону, и слышал, как задрожала его листва, приветствуя восход солнца. Платон сорвал один лист и приложил его к губам, сказав:

   – Я молчу, а ты скажи.

Этим жесту и словам научила его когда-то мать, сказав, что так повелел обращаться к нему с просьбой о пророчестве сам Аполлон.

Лучи ещё не коснулись реки, но вода уже отражала их игру среди листьев деревьев, сверкая тысячами огоньков.

«Я молчу, а ты скажи», – мысленно повторил свою просьбу Платон и услышал в ответ отдалённые звуки флейт – это отозвалась клепсидра, прогоняющая последние сны обитателей Академии.

   – Разве это знак? – спросил Платон, отняв лавровый листок от губ, и улыбнулся, подставив лицо свету и теплу. – Но я чувствую всей душой твоё одобрение – мне радостно.

Спевсиппу и Ксенократу он сказал, что они тоже отправятся вместе с ним в Сиракузы.

   – Дионисий молод, и вы быстрее найдёте с ним общий язык, чем я. И будете для него образцом того, какой может быть молодость: умеренной в жизни и страстной в познании. Явите ему себя такими, постарайтесь увлечь его своим примером, а я укажу ему путь.

Надзор за всеми делами Академии на время своего отсутствия Платон поручил Эвдоксу Книдскому.

В Сицилию друзья отплыли из Пирея вместе с военным посольством, которое направило к Дионисию Народное собрание.

Когда Платон впервые прибыл в Сиракузы, Диону было не более двадцати. Теперь же Диону было столько, сколько тогда Платону. Конечно, он переменился, но, кажется, к лучшему. Во всём его облике угадывался человек зрелый, уравновешенный, сильный, умудрённый жизнью, живущий мыслями. Приятным в Дионе было и то, что в главном своём желании он остался прежним: как и раньше, считал, что сиракузцы должны быть свободными и жить под управлением лучших законов.

   – Две вещи необходимо привить Дионисию, чтобы он стал хорошим правителем: любовь к мудрости и любовь к справедливости, – сказал Платону Дион, когда они обсуждали метод, как наставить Дионисия на путь истины. – Ему надо привить любовь к прекрасному, содействие которому только и можно назвать божественным делом. Думаю, что его увлечёт возможность заняться божественным делом. Он честолюбив.

Дионисий-младший, как когда-то и его отец, устроил в честь приезда Платона пир. Все тираны, должно быть, полагают, что это лучшее, чем можно почтить достойного человека. Но истинному философу принесли бы большую радость ласковая встреча, дружеская беседа, внимание и забота. Во время пира напиваются и орут, отчего начинаешь чувствовать себя как на скотном дворе. Есть иной пир, истинный пир духа, о котором знают только философы. А этот праздник был кутежом чревоугодников и пьяниц. Во всяком случае, таким показался Платону.

Видя, что гость мало ест и совсем не пьёт, Дионисий подсел к нему и спросил, дыша чесноком и вином:

   – Тебе не весело, Платон?

   – Я не могу веселиться, когда вижу, как бесполезно утекает время, – ответил Платон. – Сократ говорил: «Пока каменотёсы бездельничают, камни растрескиваются от холода и жары».

   – Если хочешь, мы хоть сейчас начнём беседу... Тихо! – крикнул он, привстав. – Тихо! Сейчас мы будем беседовать! Давай. – Повернулся он к Платону. – Начинай свой урок! А мы тебя все послушаем. Слушать всем! – Приказал он громко и плюхнулся на ложе рядом с Платоном.

Философ растерялся, не зная, что делать, но тут всё само собой разрешилось: Дионисий уснул. Его хотели отнести в покои, но он проснулся, забыв, к счастью, о чём шла речь. Потребовал вина и вернулся на своё место, приказав впустить танцовщиц.

Утром ему, разумеется, рассказали, что происходило во время пира – постарался Дион. Он же пристыдил Дионисия и посоветовал немедленно позвать к себе Платона и извиниться за вчерашнее. Дионисий согласился, но сказал Диону:

   – Хотя ты мне и родственник, но советов о том, как себя вести, я впредь не потерплю. Ты меня не предупредил, что Платон не пьёт. Все здешние философы пьют, а он нет.

   – Все здешние философы считают, что главное в жизни – удовольствие. А Платон считает, что главное в жизни – спасение души для жизни вечной и блаженной.

   – Ладно, потом мне это растолкуешь. А сейчас позови Платона, – повелел Диону юный тиран.

Когда Платона провели в библиотеку, собранную Дионисием-старшим, он остановился на пороге, удивлённый тем, что тиран поджидает его не один. Вокруг него сидели молодые люди, которых Платон видел прошлой ночью на пиру, и, громко смеясь, судачили о вчерашних пьяных приключениях.

   – Входи, входи! – не поднявшись с места, сказал Платону Дионисий, махнув рукой. – Это мои друзья, они тоже хотят послушать тебя. Не хочешь ли вина? – спросил он. – Думаю, не хочешь. А нас всех мучает жажда, – засмеялся он. – Вот, кстати, философская мудрость: чем больше пьёшь вина вечером, тем больше хочется утром. Или ты так не считаешь?

Теперь вместе с ним, словно молодые кони, заржали все его друзья – крепкие, атлетического сложения юноши, глядя на которых невольно думается, что они умело владеют мечом и копьём, но не более того.

Платон, хмурясь, приблизился к Дионисию.

   – Садись, – сказал тот. – Извини, если вчера тебе что-то не понравилось на пиру: вино хоть и веселит, но ума не прибавляет. Расскажи нам, почему там, в Афинах, откуда ты приехал, тебе ничего не удалось изменить к лучшему, а здесь, в благословенных Сиракузах, ты надеешься добиться успеха?

   – Успех нужен не мне, а тебе, – ответил Платон, садясь. – Мой успех – мои ученики, твой успех – благополучие твоего государства. У меня есть ученики, у тебя есть государство. Кстати, позволь войти сюда также двум моим ученикам: Спевсиппу и Ксенократу, которых ты ещё не видел.

   – Наверное, это хилые и бледные юноши, – предположил один из друзей Дионисия. – Клянусь, ты их замучил философией.

Вошли Спевсипп и Ксенократ, оба под стать своему учителю – высокие, ладные, широкоплечие.

   – Ладно, – сказал Дионисий. – Коль скоро философия не отнимает у людей здоровье и силу, мы готовы тебя слушать, Платон. Но сначала ответь, почему ты не стратег, не оратор, как, скажем, философ Архит из Таренты, твой друг. Да и Дион постоянно пытается внести изменения в нашу жизнь. А ты, говорят, почти не покидаешь стен своей Академии. Ответь.

   – Хорошо, – сказал Платон, – это не тайна. Когда я был ещё молод, то думал, что, как только стану самостоятельным человеком, сразу же приму участие в государственных делах. Как только выдастся случай. Но случай так и не представился.

   – А теперь? – спросил Дионисий. – Ты считаешь, что я и моё государство – именно такой случай?

   – Не знаю, – ответил Платон. – Все государства нынче управляются плохо... Их законодательства почти неизлечимы. Помочь им может разве что удивительное стечение обстоятельств.

   – Мне кажется, что в Сиракузах такое стечение обстоятельств налицо, – сказал Дионисий. – Сиракузяне живут мирно, послушны, а у меня достаточно сил, воли и времени, чтобы внести в жизнь страны такие улучшения, какие я сочту нужными.

   – И какие же улучшения ты считаешь необходимыми? – спросил Платон.

   – Подскажи. Дион говорил, что ты составил уже целый свод законов, способных изменить государство к лучшему.

   – Да, это так. Истинная философия повелевает нам изменить законы и предлагает для этого надёжные основания. Только от истинной философии можно ожидать истинной законности в государственных делах. Я давно говорю: человеческий род не избавится от зла до тех пор, пока истинные и правильно мыслящие философы не займут государственные должности или властители в государствах не станут подлинными философами. С такими мыслями, Дионисий, я прибыл сюда, а не с тем, чтобы развлекать, подобно Аристиппу или твоему родственнику Поликсену, бездельников на пирах.

Последние слова Платона явно не понравились Дионисию. Он нахмурил брови, помолчал и спросил:

   – И что же ты намерен делать? Намерен ли ты сам управлять Сиракузами или сделать философом меня?

Друзья Дионисия рассмеялись. Спевсипп и Ксенократ с тревогой глядели на учителя: вопрос Дионисия был не из простых даже для Платона.

   – Почему мой отец отказался в своё время от твоих услуг? – В вопросах Дионисия не было почтения к философу – он был слишком прямолинеен, самоуверен и груб.

   – Когда я приехал к твоему отцу, здешняя жизнь, которую все называли блаженной, была заполнена всевозможными италийскими и сиракузскими пиршествами, – не спасовал перед грубостью молодого тирана Платон. – Она не пришлась мне по душе. Мне не понравилось наедаться дважды в день до отвала, а по ночам никогда не спать одному: здешние гетеры льнут к придворным, как пчёлы к мёду.

Друзья Дионисия весело рассмеялись, а Платон продолжал, хмурясь:

   – Не понравились мне и другие привычки, связанные с подобной жизнью. Естественно, что никто из людей, живущих такой жизнью, с юности воспитанный в таких нравах, не мог бы никогда стать разумным, даже если одарён чудесными природными задатками. Никто при этих условиях даже не подумает стать рассудительным. То же самое относится и к прочим добродетелям. В то же время ни одно государство не сможет наслаждаться покоем, как бы хороши ни были действующие законы, если люди будут считать, что деньги, жизнь, время, здоровье нужно тратить на чрезмерную роскошь и при этом ни к чему не прилагать усилий, разве только к обжорству, пьянству и любовным утехам. Такие государства то и дело меняют формы правления, становятся то тираниями, то олигархиями, то демократиями, и нет этим переменам конца. Властители таких государств даже не могут слышать о справедливом и равноправном строе. Таким был и твой отец. Один лишь человек здесь понимал меня – Дион, тогда ещё совсем юный, как ныне ты, Дионисий. Он один принимал мои мысли и готов был осуществить их на практике. Возлюбив добродетель больше удовольствий и роскоши, он пожелал прожить свою жизнь не так, как большинство италиков и сицилийцев. Вот и теперь, если бы ему и мне удалось вызвать такое настроение у тебя, Дионисий, можно было бы считать, что налицо самое счастливое стечение обстоятельств, о котором мы уже говорили. В своих письмах ко мне он писал о твоём стремлении к философии и образованию. Не ошибся ли он?

   – Нет, не ошибся, – не сразу ответил Дионисий, обведя взглядом притихших в ожидании его ответа друзей. – Мы продолжим эту беседу завтра. И послезавтра. И во все последующие дни, если только чрезвычайные дела в государстве не отвлекут меня от наших бесед.

Возможно, что ради такого ответа Платон оставил родные места и приехал в Сиракузы, хотя сделать это ему было нелегко. И ради того, чтобы не погубить последнюю надежду Диона, который так и писал Платону: «Надежда изменить жизнь людей к лучшему, вернуть их к жизни справедливой и добродетельной, как она представляется тебе и мне, связана отныне с Дионисием-младшим и является последней. Потому что уже не хватит ни жизни, ни сил дождаться другого случая. Другой случай придётся готовить самому».

Платон догадывался, что имел в виду Дион. Он знал, что в нём хватит мужества и решимости захватить власть в Сиракузах, свергнув или убив Дионисия, что гибель надежды приведёт его к безрассудству и отчаянию, которые, возможно, повлекут за собой его гибель. Платон любил Диона и не хотел его смерти. К тому же и сам он уже не был так крепок в своих надеждах, как прежде: уходила жизнь и вера в людей. А тут представился, как ему казалось, такой невероятный шанс: убедив одного, добиться сразу многого, выполнения всех своих намерений относительно Эллады. Преобразовав Сиракузы, он создаст достойный для подражания образец. Печально и стыдно было бы не воспользоваться этим случаем. Или хотя бы сделать попытку. Выйдя от Дионисия, он сказал Спевсиппу и Ксенократу, которым тиран не понравился, что попытка может, как ему кажется, увенчаться успехом.

   – Тебе так казалось и тогда, когда ты приехал к Дионисию-старшему, – напомнил Платону Спевсипп.

   – Тогда я ошибся.

   – Как бы тебе не ошибиться и на этот раз, – предупредил Спевсипп. – Да и Карфаген, как я слышал, вынуждает Дионисия к войне, а не к занятиям философией. Абсолютное невежество и воинственный дух – не друзья философии, Платон.

Спевсипп оказался прав.

Много лет спустя Платон напишет длинное письмо друзьям Диона, в котором расскажет о том, что с ним приключилось в Сиракузах.

«Когда я прибыл туда (мне не стоит распространяться об этом), я нашёл всё окружение Дионисия заражённым политическими раздорами и клеветой в адрес Диона. Конечно, насколько мог, я защищал друга, но возможности мои были ограничены, и приблизительно на четвёртый месяц моего пребывания в Сиракузах Дионисий изгнал Диона под предлогом, что тот злоумышляет против него и стремится к тирании. Изгнал с бесчестьем, погрузив на маленькое судно».

Накануне этого события Дион навестил Платона и сказал, что Дионисий назначил ему встречу для тайного разговора.

   – По твоему настоянию, мне кажется. Ведь это ты, Платон, попросил его встретиться со мной и объясниться. Спасибо тебе. Я знаю, что ты сказал Дионисию много добрых слов обо мне, знаю даже, что именно: во дворце каждое слово, произнесённое шёпотом в самом глухом месте, тотчас становится достоянием всех. Поэтому Дионисий назначил мне встречу не во дворце, а за крепостной стеной, на берегу моря.

Главное, в чём обвинил тиран своего родственника, заключалось в следующем. Якобы Дион, возглавив сиракузский флот, получил в руки силу, способную помочь ему свергнуть Дионисия. Только об этом Дион и помышляет, делясь своими преступными планами с афинским философом, который с помощью зловредных речей уже, кажется, убедил Дионисия расстаться со своей личной охраной, с десятью тысячами верных воинов, променяв их на посулы невиданного счастья, что якобы несёт ему философия.

Тут не всё было ложью. Дион действительно командовал флотом и, будучи опытным политиком, вёл переговоры с воинственным Карфагеном. А Платон в самом деле уговаривал Дионисия отказаться от атрибутов тиранической власти – многочисленной личной гвардии и сонма тайных осведомителей. Если Дионисий станет для сиракузцев добрым и мудрым правителем, ему не придётся опасаться за свою жизнь.

   – Сам любящий тебя народ будет охранять тебя, – не раз говаривал Платон.

Всё это правда. Но страшной ложью было то, что Дион и Платон злоумышляют против тирана, готовя его отстранение от власти.

Платону казалось, что он, насколько мог, убедил Дионисия в безосновательности всякого рода доносов на него и на Диона. Теперь Диону самому предстояло убедить Дионисия. Ради этого Платон уговорил тирана встретиться с Дионом и выслушать его. Тот решил послушать совета философа, хотя Платону его согласие досталось нелегко.

Дионисий, сопровождаемый многочисленной охраной, вышел из крепостных ворот к причалу, где его ждал Дион, и крикнул, едва приблизившись и указывая на родственника рукой:

   – Этот человек предал меня! Он связался с Карфагеном и вёл с ним тайные переговоры! Он намерен лишить меня власти и стать тираном Сиракуз! Я приказываю посадить его в лодку и перевезти на другой берег пролива!

Охрана бросилась к Диону, схватила его под руки и поволокла к приготовленной лодке.

   – Убирайся! – кричал Дионисий Диону. – И не смей возвращаться в Сиракузы! В другой раз я не пощажу тебя, предатель!

«После этого все мы, – писал Платон в том же письме, – боялись, как бы Дионисий не обратил своего гнева на кого-то ещё под предлогом соучастия в Дионовом заговоре. А относительно меня уже распространился слух, будто Дионисий отдал приказ меня казнить как виновного во всём, что тогда случилось. Заметив наше настроение и боясь, как бы из-за общего страха не произошло что-нибудь похуже, Дионисий стал всех нас милостиво принимать и особенно обращаться ко мне, убеждая быть спокойным и всячески прося остаться в Сиракузах. Если я убегу, уверял он, его это очень огорчит, зато он будет рад, если я останусь. Но ведь всем нам хорошо известно, что просьбы тиранов всегда связаны с принуждением. И вот он придумал, как помешать моему отплытию. Он приказал поселить меня в акрополе, откуда ни один кормчий не смог бы увезти меня вопреки воле Дионисия. Любой купец, любой начальник пограничных дорог, кто увидел бы меня одного, без охраны, схватил бы и привёл меня к Дионисию, тем более что к тому времени уже распространился по городу слух, что тиран удивительно как любит и уважает меня. А что было на самом деле? Нужно сказать правду. С течением времени он всё более и более выражал мне своё расположение. Чем больше при встречах он узнавал мой образ мыслей и мой характер, тем сильнее хотел, чтобы я хвалил его усерднее, чем Диона, чтобы лишь его отличал как друга, и в этом отношении он проявлял страшную ревность. А старательно учиться и слушать мои беседы по философии, стать ко мне ближе и стремиться к постоянному общению он опасался, страшась злых клеветников. Они внушали ему, что я могу хитростью связать его по рукам и ногам и таким образом помочь Диону достичь своей цели. Я всё это переносил, твёрдо держась намерения, с которым прибыл в Сиракузы. Но его противодействие победило».

К тому же началась война с Карфагеном. Прекратились пиры, встречи, дворец опустел. Платон долго искал свидания с Дионисием и, когда тот наконец принял его, попросил разрешения уехать в Афины.

   – Да, ты можешь ехать, – ответил Дионисий. – Я велю снарядить корабль и дам тебе денег.

   – Это очень милостиво с твоей стороны.

   – Но когда наступит мир, ты, надеюсь, снова вернёшься в Сиракузы?

   – Вместе с Дионом. Только вместе с ним, – сказал Платон.

   – Хорошо, вместе с Дионом, – пообещал Дионисий. – После войны.

Деньги, что Дионисий прислал на корабль, Платон не взял, повелел вернуть их обратно: сумма была ничтожной, оскорбительной подачкой. Спевсиппу и Ксенократу этот поступок учителя понравился. Ксенократ сказал, когда посланец тирана сошёл на берег:

   – Я убил бы Дионисия, если бы он решил тебя казнить. Ничего, кроме смерти, он не заслуживает. И Дион поступил бы верно, когда бы, имея силу, вышвырнул Дионисия из Сиракуз.

   – Убить, вышвырнуть – это самое простое и бесполезное, – ответил Ксенократу Платон. – Благое дело, осуществлённое с помощью насилия, смерти, казни, мести, изгнания, никогда не завершится благополучно.

   – А если нет другого пути? – спросил Спевсипп.

   – Куда нет пути, туда и ходить не следует, – сказал Платон.

В Пирее возвратившегося Платона встречали Эвдокс, Дион, приехавший из Тарента Архит, Филипп из Опунта, Тимолай из Кизика, Амикл из Гераклеи, Пифон и Гераклит из Эноса, афиняне Гиппофал и Калипп и одетая по-мужски одна из двух его учениц Аксиофея из Флиунта. Второй его ученицей была Ласфения из Мантинеи, но среди встречавших её не оказалось, и Платон, едва приблизившись к Аксиофее для приветствия, спросил у неё про Ласфению:

   – А где голубка?

   – Голубка не прилетела, – ответила, улыбаясь, Аксиофея, – весть о твоём приезде не успела дойти до Мантинеи.

В Афины из Пирея возвращались пешком, и только поклажа Платона тряслась по громыхающей по дорожным камням повозке. Платон шёл рядом с Эвдоксом и расспрашивал его о делах Академии.

Никаких особых новостей Эвдокс поведать не мог, ничего такого за время отсутствия Платона в Академии не случилось, кроме одного. Эвдокс своим решением принял э Академию нового ученика, пришедшего в Афины из Стагиры Халкидской.

   – Его зовут Аристотель, он сын Никомаха из Стагиры, Асклепиад. Отец Аристотеля был лекарем македонского царя Аминты и его сына, нынешнего царя Филиппа. Ты ведь знаешь, что Пердикка, к которому ты послал Эвфрея, погиб в битве с иллирийцами.

   – Да, знаю, – вздохнул Платон.

Он узнал о гибели Пердикки незадолго до отплытия из Сиракуз. Смерть Пердикки, юноши умного и обещавшего быть хорошим царём, сильно огорчила его. В ряду неудач эта потеря была не последней.

   – И каков он, этот Аристотель? – спросил Платон. – Хорош ли собой, привлекателен, силён ли в геометрии?

   – Он привлекает лишь своей ухоженной причёской, запахом благовоний и дорогими перстнями, – ответил, посмеиваясь, Эвдокс. – А так – шепелявит, слегка худ, особенно ноги, глаза у него маленькие и колючие, остёр на язык, упрям.

   – Зачем же ты его принял? – удивился Платон.

   – Вот и я спрашиваю себя: зачем?

   – И что же? Каков ответ?

   – Он пришёл из Пеллы Македонской пешком – к тебе, за знаниями. Он рос с Филиппом, другом его детских и отроческих забав. И то, что не удалось Эвфрею, может быть, удастся со временем Аристотелю.

   – Ладно, – сказал Платон. – Это оправдывает твоё решение. Пришлёшь его ко мне завтра после утренней трапезы.

Оставшийся до Афин путь Платон проделал рядом с Дионом: им было о чём поговорить.

   – Мы ещё вернёмся в Сиракузы, – сказал Платон Диону. – Вернёмся вместе. Дионисий дал мне обещание. И мы сделаем то, что задумали.

Аристотель стоял у калитки, когда Платон вышел из сада.

   – Ты кто? – спросил незнакомца Платон.

   – Меня послал Эвдокс, – ответил юноша. – Я Аристотель из Стагиры. Ты хотел видеть меня.

   – Да.

Они пошли рядом. Какое-то время молчали, присматриваясь друг к другу. Эвдокс описал всё точно: у Аристотеля были длинные волнистые волосы, длиннее, чем принято было носить юношам в Афинах, умащённые ароматным маслом, чёрные, блестевшие под солнцем. Тонкие пальцы его худых рук были унизаны перстнями – серебряными и золотыми, с камнями. Взгляд его тёмных, сдвинутых к переносице глаз, маленьких и быстрых, то и дело встречался со взглядом Платона. Шагал он быстро, невольно обгоняя учителя, – его несли вперёд лёгкие, сухие, волосатые, как у сатира, ноги. Пушок над тонкой верхней губой и на подбородке ещё не приобрёл цвета волос, золотился на солнце. Аристотель слегка шепелявил – Платон это сразу же заметил, как только тот заговорил.

   – Зачем тебе философия? – спросил Аристотеля Платон. – Твой отец был лекарем у царя, и ты мог бы заниматься врачеванием.

   – Можно стать кем угодно – лекарем, ритором, поэтом, скульптором, – ответил Аристотель, – но при этом не достичь главного в жизни.

   – И что же главное? – скосил глаза в сторону Аристотеля Платон.

   – Главное – узнать, зачем мы, зачем земля, небо и планеты, зачем всё это создано, кем и как. Это главное.

   – Почему?

   – Потому что без знания этого нет другого знания, а только навыки или догадки. Было бы стыдно прожить жизнь, не узнав главного. Не стоило появляться на земле.

   – А удовольствия жизни? – спросил Платон, – Разве это не привлекательно? Разве удовольствия – не главное? Услады роскоши и любви?

   – Шар катится, потому что он круглый. Но весь мир отражается в нём тогда, когда он блестящий, – Аристотель разжал кулак и показал на ладони золотой, словно солнце, шарик. – Быть золотым, быть совершенным металлом, знать, что совершенство есть. Тогда в нём отразится весь мир и свет.

   – Ты хочешь стать совершенным?

   – Совершенен тот, кто знает о совершенном. Достичь в мыслях пределов божественного замысла – значит сравняться с Богом. Не такова ли цель человека?

   – Может быть, – ответил Платон.

   – И эта цель достигается знанием, не правда ли?

   – Хорошо, – сказал Платон. – Сравнялись в знании с Богом. И что дальше?

   – А дальше... – Аристотель вдруг рассмеялся, словно вспомнил что-то весёлое. – А дальше – вечность. Бессмертие – вот абсолютная власть над временем, над материей, над жизнью, над всем. Абсолютная свобода и абсолютная власть.

   – Ты хочешь многого, – сказал Платон, остановившись. – Никто из людей ещё не достигал такого могущества.

   – Ну что ж. Тогда, как Эмпедокл, – в кратер Этны. Пусть все думают, что боги взяли меня к себе.

   – Вулкан, как известно, выбросил из своего жерла медную туфлю Эмпедокла, и все узнали, что тот просто погиб.

   – Но, может быть, гибель – это и есть путь к богам, – сказал Аристотель. – Твой учитель Сократ это допускал. Но всё это надо проверить, учитель.

Платон покивал головой, глядя Аристотелю в глаза, улыбнулся и сказал:

   – Эвдокс не ошибся в тебе. Оставайся. И проверяй.

Уходя, Аристотель ни разу не оглянулся, хотя Платон неотрывно смотрел ему вслед до тех пор, пока тот не скрылся за поворотом аллеи. Платону это понравилось. Он подумал, что ученик, который не оглядывается на учителя, пойдёт дальше своего наставника и, может быть, достигнет пределов высшего знания.

Дион купил дом у Калиппа, молодого наследника архонта Еватла, скончавшегося три года назад. Еватл оставил Калиппу и его младшему брату Филострату два дома, богатое загородное поместье, десятка два рабов и около трёх талантов золота и украшений. Став учеников Академии, Калипп пожертвовал братству небольшой виноградник близ Элевсина, вино из которого поступало на общий стол. Калипп этим долго хвастался перед всяким, кто готов был его слушать, так что Спевсипп по просьбе Платона сделал ему на этот счёт замечание. Даже курица, снеся яйца, кудахчет не так долго. Калипп сам предложил Диону купить у него дом. Это случилось в отсутствие Платона, иначе он отсоветовал бы другу заключать сделку со столь хвастливым человеком. Ведь неуёмное хвастовство предполагает постоянное самолюбование, самовосхваление, а последнее вынуждает человека повсюду стремиться к первым ролям, везде выставлять себя лучшим, вопреки реальным способностям. Было ясно, что Калипп отныне станет похваляться тем, что он лучший друг не только Диона, но и Платона. Последнее особенно раздосадовало философа, но изменить что-либо было уже невозможно. Дион уплатил за дом сполна, а Калипп, о чём, по своему обыкновению, повсюду растрезвонил, успел израсходовать вырученные деньги, пожертвовав их Элевсинскому святилищу. Ещё до возвращения Платона из Сиракуз он принял там посвящение Деметре вместе с Дионом. Таким образом, Дион и Калипп были отныне связаны не только дружбой, но и совместным посвящением. Теперь их имена, не без стараний Калиппа, конечно, повсюду назывались вместе – жертвовал ли Дион деньги на афинские празднества, участвовал ли в организации Истмийских игр, дарил ли городу, приютившему его, статуи богов и героев. Дион был богатым человеком: Дионисий, изгнав его из Сиракуз, не отнял у него имения, не лишил имущества и регулярно присылал Диону, своему родственнику, причитающиеся ему немалые доходы. Этито доходы и послужили впоследствии причиной всех бед, обрушившихся на Диона, Платона, Дионисия, да и на многих других. Но основную роль в этом сыграл всё-таки Дионисий.

Война Сиракуз с Карфагеном вскоре кончилась примирением, и тиран вспомнил о Платоне и своём обещании вновь пригласить его в Сиракузы и вернуть домой Диона. Но вспомнил не потому, что любил Платона и простил Диона, а потому, что до него постоянно доходили слухи о том, каким почётом пользуется в Афинах изгнанный Дион, не жалеющий денег на празднества, спортивные состязания и благоустройство города, прослывший там не только щедрым, но и мудрым, почти равным непревзойдённому Платону. А ещё Эллада судачила о том, что Дионисий, этот глупец и невежа, прогнал в своё время из Сиракуз мудрейших людей, составляющих гордость Афин. Зависть и злость долго мучили Дионисия, пока он наконец не решился послать письмо Платону с приглашением вернуться в Сиракузы. Приглашение адресовалось только Платону, о Дионе же Дионисий даже не упомянул. Платон сразу же ответил отказом и напомнил, что без Диона он не приедет. Второе послание Дионисия не заставило себя долго ждать. Его ответ был достоин тирана: он написал, что лишит Диона доходов с имений и имущества, если Платон и на этот раз не ответит согласием.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю