332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатолий Домбровский » Платон, сын Аполлона » Текст книги (страница 10)
Платон, сын Аполлона
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:31

Текст книги "Платон, сын Аполлона"


Автор книги: Анатолий Домбровский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Глава третья

Критий вернулся из Фессалии, где его как зачинщика беспорядков едва не приговорили к смертной казни. Он появился ночью, но Платон узнал об этом только утром – Критий приказал прислуге никого не будить и вообще никому не рассказывать о его возвращении домой. Эта предосторожность была вполне оправданной. В Афинах он давно числился в списках заговорщиков, намеревавшихся свергнуть демократическое правление и установить власть олигархов. Именно по этой причине он в своё время бежал из родного города в соседнюю Фессалию, опасаясь ареста и суда. Словом, он приехал тайно. Вопрос заключался, однако, в том, зачем он вообще вернулся, ведь отношение афинян к нему со времени его бегства в Фессалию не изменилось. Именно об этом спросил Крития Платон, когда увидел его утром.

   – Близится моё время, – ответил Критий. – Время правды, естественной справедливости, – произнёс он с пафосом. – Скоро ты в этом убедишься, когда во главе государства станут лучшие.

   – Не хочу спорить с тобой о том, кто должен возглавлять государство и по каким законам возникнет это право, – сказал Платон, не скрывая своей досады. Политические амбиции Крития уже привели однажды к тому, что дядя едва не поплатился свободой и самой жизнью за участие в правлении Четырёхсот, а теперь, судя по всему, толкали к новой и более опасной игре. – Не хочу с тобой спорить, дядя, – повторил Платон. – Но почему ты так уверен, будто твоё время пришло? Впрочем, можешь не отвечать: об этом толкуют сегодня все – флот Лисандра уже огибает Эвбею и не сегодня завтра войдёт в бухты Пирея и Фалерон.

   – Да, дорогой племянник, это так, – без смущения ответил Критий. – Я приду к власти на мечах и копьях Лисандра. Конечно, он спартанец, он враг, но он тоже эллин, Платон. Не варвар и, стало быть, не уничтожит Афины, не изведёт афинян бессмысленными казнями, не разрушит и не осквернит наши храмы, потому что у нас и у спартанцев одни и те же боги. Мы говорим на одном языке, у нас одна история и один общий враг – Персия. То, что не смог сделать Перикл и его бездарные последователи – объединить Элладу перед лицом общего врага, создать могучий военный союз эллинских городов, возможно, сделает Спарта. Пора поступиться мнимыми афинскими ценностями, так называемыми достижениями демократии – пустыми игрушками изнеженных бездельников, – ради общей высокой цели. Надо стереть с лица земли восточных варваров, ибо они для эллинов – смерть. Это надо понять и сделать.

   – Но Лисандра против нас поддерживают персы, об этом все знают.

   – Лисандр водит их за нос: как только он справится с Афинами, то есть с нашими болванами и демагогами, он покажет варварам своё истинное лицо.

   – Значит, цель оправдывает средства? Об этом, кажется, твердил ещё Агамемнон, а раньше его – кто-то из древних богов. Но добро не может брать в союзники зло, потому что тотчас теряет своё лицо. Об этом уже более тысячи лет твердят мудрецы, Критий, а боги этот принцип более не повторяют.

   – Но земля осталась прежней: то она камень, то песок, то пыль, то грязь, и сквозь эти тернии пробивается к жизни человек, комок противоречий, добра и зла. А коль скоро всё это существует в одном человеке, то может уживаться и в его делах.

   – Тебе следовало бы поговорить об этом с Сократом, – сказал Платон. – Думаю, что после разговора с ним от твоих утверждений ничего не осталось бы.

   – Пора забыть о Сократе! – зло ответил Критий. – Философы, подобные ему, заболтали нас. А надо не чесать впустую языком, а действовать. Вот войдёт в Афины Лисандр, его матросы и солдаты кинутся грабить город, насильничать, бесчинствовать, потому что таковы они вообще. И ты думаешь, что их остановит Сократ и иже с ним? Нет, Платон. Их остановит сильная и хорошо организованная власть. Это будет наша власть, ради спасения Афин, ради союза со Спартой, ради победы над варварами.

   – Стало быть, дядя, ты спасёшь Афины? А не достойнее ли было бы отстоять город, разбить Лисандра, победить Спарту и её союзников и самим возглавить объединение Эллады перед лицом нашествия варваров?

   – Для этого в Афинах не хватит сил, – ответил Критий. – Флот разгромлен, армии рассеяны, казна пуста. Ведь эта проклятая война длится уже более пятнадцати лет. Мы потерпели поражение, Платон. Надо принять его достойно, подчиниться судьбе и увидеть в поражении афинян победу Эллады. Вот что главное! Я уверен в этом.

   – И Ферамен? – спросил Платон.

   – Ферамен-Котурнос? Он здесь?

   – Здесь. Недавно объявились и другие твои друзья из числа бывших Четырёхсот.

   – Отлично! – обрадовался Критий. – Значит, дело будет сделано. Следовало бы, Платон, и тебе присоединиться к нам. Правда, ты ещё молод, но как умён! Знаешь, ум – это оружие власти. Для прочих дел он не так уж нужен.

   – Нет, дядя, – ответил твёрдо Платон.

   – Сократ не велит? – усмехнулся Критий.

Платон нахмурился и не ответил.

   – Никому не говори о моём возвращении, – уходя, ещё раз то ли потребовал, то ли попросил Критий.

О возвращении Крития афиняне узнали не от Платона и не от его братьев, Главкона и Адиманта. Дядя сам не выдержал и объявился в тайных гетериях среди своих единомышленников, которые с приближением флота Лисандра к Афинам начали заявлять о своих намерениях почти открыто. С приходом спартанцев они собирались образовать новое правление, составленное из аристократов, способных, как утверждали Критий и его сообщники, противостоять беспорядкам и бесчинствам завоевателей.

Предполагалось, что это будет власть тридцати стратегов, которые тем не менее станут прислушиваться к избранному ранее народом Совету Пятисот. Об Экклесии или о Народном собрании при этом не упоминалось.

   – Это будет власть тиранов, – сказал о распространяющихся по городу слухах Сократ, – Они будут прислушиваться к Лисандру и Агиду, а с мнением афинян считаться не станут. Это тем более очевидно, что во главе тиранов станет Критий, который во времена правления Четырёхсот проявил себя алчным, жестоким и даже кровожадным человеком. Ах, где наш Алкивиад? – вздохнул Сократ. – Изгнав его, афиняне лишили себя последней защиты.

Жители города ещё несли боевое дежурство на городских стенах, вступая в стычки с отрядами Агида, вылетавшими как совы на ночную охоту, совершали вылазки в ближайшие имения, чтобы раздобыть сохранившиеся там продукты – зерно, солёную рыбу, мясо и оливковое масло, охраняли редкие купеческие корабли, заходившие в Пирей и Фалерон для разгрузки, но все жили ожиданием атаки спартанцев. Кое-кто покидал город, чтобы скрыться у родственников в соседних городах или на островах, но дело это было рискованное и дорогое, потому что все выходы из Афин так или иначе контролировались Агидом. Если спартанцы и не убивали беженцев, то требовали большие деньги на откуп за право продолжить путь. В Фалероне и Пирее остались десятка два триер и торговых судов, и народ требовал снарядить их для отпора Лисандру. Но дело это почти не двигалось с места, потому что тридцать плохо оснащённых судов не смогли бы противостоять могучему флоту спартанцев. Несколько кораблей всё же удалось оснастить и вооружить, они вышли в море, но сразу вернулись, завидев на горизонте бесчисленную армаду Лисандра. В ту же ночь с попутным весенним ветром и при полной ясной луне корабли Лисандра вошли без боя в Фалерон и Пирей, заблокировав Афины с моря. С суши город днём раньше был прочно «заперт» войсками царя Агида, покинувшими своё бандитское гнездо – Декелею. Со стороны Истма к Афинам двинулись войска союзников Спарты.

Весна и прежде была для афинян голодным временем года – на море штормы, в закромах не густо, на полях пусто. Но в этот раз она выдалась особенно голодной. Не удалось толком собрать урожай с полей и садов из-за постоянных разбойничьих налётов отрядов спартанского царя Агида, а купеческие суда из других стран и с островов уже с осени перестали заходить в Фалерон и Пирей – на подходах к Аттике их поджидали грабители. Поэтому когда спустя несколько дней после появления в Пирее Лисандр прислал афинскому Народному собранию предложение сдать город без боя, оно было принято. Собранию пришлось согласиться и с прочими унизительными требованиями Лисандра, среди которых четыре особенно ранили свободолюбивые сердца афинян. Во-первых, разрушение Длинных стен, сооружённых ещё Фемистоклом вдоль дороги, соединяющей Афины и Пирей, морские двери города; во-вторых, уничтожение всех оставшихся боевых кораблей афинского флота; в-третьих, размещение на Акрополе многочисленного военного гарнизона спартанцев, кормить и поить который вменялось в обязанность Афинам. Четвёртое требование Лисандра было просто бессовестным. Он настаивал, чтобы голодающие Афины встретили его войска на Агоре щедрым угощением и ликованием, собрав при этом всех молодых и красивых флейтисток, которые стали бы танцевать с его солдатами и увенчивать их головы венками из цветов.

Пятое требование Лисандра сообщил Народному собранию Критий. Он сам поднялся на трибуну и закричал, пытаясь заглушить возмущённых афинян:

   – Я знаю, что никто из нынешних стратегов и архонтов не решится выйти навстречу Лисандру, потому что все они будут казнены! – Не все поняли, что сказал Критий, но, услышав слово «казнены», разом примолкли. – Чтобы сообщить Лисандру о решении Народного собрания, – продолжил Критий, – я и мои друзья создали власть порядка – Совет Тридцати, который примет на себя весь гнев спартанцев и сделает всё, что требует противник от вас, афиняне, пообещав сохранить вам жизнь, имущество и свободу. Этот Совет Тридцати создан также по требованию Лисандра во время нашей встречи с ним. Мы, афиняне, отныне побеждённый народ. Совет Тридцати будет властью побеждённого народа, защитником его оставшихся прав и достоинства перед лицом победителя.

После этой речи Крития поднялся такой шум, будто в гущу толпы свалился с горы камень или упала с неба горящая звезда. Это был крик возмущения.

Критий, оставаясь на трибуне, поднял руки, прося тишины, и, как только шум начал стихать, закричал во все лёгкие:

   – Вам обещано право советовать, афиняне, но, клянусь, мы превратим его в право приказывать! Голос афинян никогда не был последним в эллинском мире, не станет он последним и теперь. Вы знаете, что соль растворяется быстро в кипящей воде. Мы примем в свой котёл соль спартанцев и растворим её!

Критий был искусным оратором, он и прежде не раз произносил речи перед Народным собранием, добиваясь нужных ему решений. Теперь же ему этого не требовалось. Он лишь сообщал афинянам то, что уже было решено им и его сообщниками. Власть в Афинах уже принадлежала ему, и требовалось только усыпить бдительность Народного собрания и заставить афинян разойтись по домам. И он добился этого без труда, пустив в ход всё своё красноречие и ложь. Не секрет, что и то и другое усыпляют быстрее вина.

   – Никто не задался вопросом, – посетовал Сократ, спускаясь с Пникса на Агору вместе с друзьями, – никто не решился поразмыслить над тем, чего будет стоить афинянам уступка Лисандру. В Афинах отныне будет править не закон, а произвол, прихоть победителя и его лакеев. Лучше было бы принять смерть в неравном бою! Аппетит Лисандра будет расти, требования, которые он предъявил афинянам сегодня, не последние. Критий же станет палачом народа и демократии, потому что только так он сможет угодить спартанцам.

Любопытство выше гордости – афиняне вышли встречать Лисандра за городские ворота. Вышел за Дипилон и Критий вместе со своими друзьями, среди которых ближайшим был, кажется, Ферамен. Критий и Ферамен были в пурпурных плащах, последний нёс золочёное блюдо с ключом от Дипилонских ворот.

И вот вдали показались отряды спартанцев во главе с Лисандром. Полководец шагал впереди всех, сверкая медными, начищенными до блеска доспехами – кирасой, гладким шлемом, увенчанным высоким белым гребнем из конских волос, и поножами. За ним следовали два оруженосца – каждый со щитом и двумя мечами на поясе.

Всё произошло так, как и предполагалось: Критий вручил Лисандру, скалившему в улыбке молодые крупные зубы, ключ от Дипилона, ворота города широко распахнулись, и Лисандр во главе доброй тысячи воинов вошёл в Афины. Впервые после персов чужая армия с триумфом вошла в самый красивый город Эллады. Как входили восточные варвары, афиняне не видели. Тогда почти все они, охваченные ужасом и по приказу архонта Фемистокла, покинули Афины и переселились на острова Саламин и Трезен, оставив лишь флот в бухтах Пирея под командованием Фемистокла. Персы разрушили и разграбили в Афинах всё, что было можно: храмы, общественные здания, дома горожан, изуродовали статуи и гермы, осквернили священные места – рощи, источники, могилы. И если бы не Фемистокл, разгромивший вражеский флот в Сароническом заливе, быть бы месту, на котором стоят Афины, пустыней. Фемистокл избавил город от варваров, поднял из руин своей неукротимой волей, соорудил для будущей безопасности Длинные стены, но... через десять лет вынужден был бежать к Артаксерксу в Сузы, потому что верные демократии сограждане заподозрили его в тайном желании стать тираном, приобрести неограниченную власть вопреки традициям и законам Афин, а также обвинили его в измене и приговорили к смертной казни. Фемистокл умер пятьдесят пять лет назад, а новый Фемистокл с той поры так и не родился. Спартанцы, конечно, не варвары, но жестокий и грубый народ.

На Агоре, как и пожелал Лисандр, были поставлены столы с угощениями и собраны десятки флейтисток. Появление спартанцев на площади было встречено барабанным боем и свистом флейт, девушки увенчали Лисандра и его военачальников венками из первых весенних цветов. Не мешкая, завоеватели накинулись на угощение и вино, начались танцы – оргия опьянённых победой завоевателей. Лисандр, сбросив с себя доспехи и оставшись в красной короткой тунике и подоткнутом за ремни хитоне, танцевал в центре своего ликующего воинства. Его длинные волосы, как грива скачущего коня, развевались на ветру.

Пьяные солдаты тискали гетер и пили вино прямо из кратеров, как лошади и быки пьют воду из колодезных желобов.

К вечеру спартанский гарнизон поднялся в казармы на Акрополе, афиняне разошлись по домам дожидаться следующего дня, который, все были уверены, станет чёрным днём арестов и грабежей.

Только в Пританее было весело – там продолжался пир олигархов и спартанских военачальников. Возглавляли пиршество Критий и Лисандр.

   – Это смерть для многих, – сказал Сократ Платону. – Тебя Критий не тронет – и это счастье. Но ты держись от него подальше, не поддавайся никаким его уговорам, иначе он повяжет тебя кровью. А времена быстро меняются – придёт час расплаты. Критий многих сделает своими союзниками, а многих убьёт. Мы скоро это увидим.

   – И я хотел попросить тебя о том же, – сказал Сократу Платон. – Не помогай ни в чём Критию и не зли его. Я с тревогой думаю, не настало ли то время, что предрекал Калликл.

   – Всякое время годится и для жизни, и для смерти, – ответил Сократ. – Жизнь проходит, а смерть приходит. Никогда не знаешь, кто из них обнимает тебя.

Покинув Агору, они остановились у ворот храма Зевса, колонны которых пестрели всякими надписями. Одна из них бросалась в глаза, так как была сделана, казалось, прямо сейчас: «Алкивиад собирает во Фригии войска против Спарты. Алкивиад спасёт нас».

   – Хоть какая-то надежда, – сказал Сократ.

Человек, стоявший у них за спиной, возразил Сократу:

   – Алкивиад вряд ли поможет – он далеко, за морем. Ближе к нам Фрасибул. Он собирает войска в Беотии. На него надежда.

Сократ и Платон обернулись, но говоривший закрыл лицо плащом и быстро удалился.

   – Кажется, я узнал его, – сказал Сократ, который знал едва ли не всех афинян в лицо. – Это Автолик, наш знаменитый борец.

   – Да и я узнал его, – подтвердил догадку Платон. – Мне приходилось с ним состязаться в силе. Я узнал бы его по одной руке – они у него словно отлиты из бронзы. Автолик не бросает слов на ветер.

   – Стало быть, теперь у нас две надежды, – проговорил Сократ, облегчённо вздохнув. – Алкивиад и Фрасибул. Но есть ещё третья: афиняне никогда не были рабами.

Платон проводил Сократа до дома.

   – Помни о моей просьбе, – сказал на прощанье Платону Сократ.

   – И ты помни о моей, – ответил Платон.

Как и ожидалось, на следующий день в Афинах начались аресты. Казнили без суда, по приговорам Тридцати. Смертные приговоры выносились не только явным противникам Крития, но и людям, относившимся к тирании без открытой вражды, но, к их несчастью, обладающим большим достатком. Тираны убивали богатых, чтобы присвоить их деньги и имущество, и вскоре все переселились в лучшие афинские дома. Они обставили их с царской роскошью, обзавелись десятками рабов, вооружённой охраной, устраивали пиры в обществе самых дорогих гетер, завладели десятками богатых имений за городом, щеголяли в дорогих одеждах, унизав пальцы и запястья золотыми перстнями и браслетами. К народу же своему относились с презрением, называя его то быдлом, то стадом, то толпой, хотя иногда, прикрывая свои корыстные интересы, заискивали перед ним, но только на словах. На деле же тираны пеклись только о преступном приращении своего богатства и укреплении своей антинародной власти. Критий находил врагов даже среди своих сообщников и казнил их. Так был убит Ферамен, в недавнем прошлом ближайший друг Крития, начавший было ратовать за смягчение правления Тридцати и ограничение требований Лисандра.

Среди граждан зрело возмущение, а из Фив, где обосновался Фрасибул, приходили обнадёживающие вести: отряд мятежного наварха растёт и скоро выступит против Спарты, освободив прежде всего Афины.

   – Мы поторопились разрушить Длинные стены, – сказал Критий Платону, явившись в его дом в окружении дюжины телохранителей. – Они могли бы нам пригодиться. Впрочем, об этом поговорим позже. Теперь же смотри. – Он указал рукой во двор, где стояли две повозки, груженные мешками и амфорами. Вокруг них суетились рабы. – Я знаю, как тяжело нынче живётся, и вот привёз вам пшеницу и масло. Твоя сестра, кажется, беременна, ей надо хорошо питаться. Да и ты похудел. Не откажешься от моей помощи?

Следовало бы, конечно, отказаться – зерно и масло достались Критию не иначе как в результате очередного разграбления чужого имения, – но сестра Потона уже бросилась обнимать дядю и благодарить его за помощь, а брат Главкон, хохоча от радости, помогал слугам разгружать повозки. Все в этом доме изголодались и давно не видели свежих пшеничных лепёшек, поджаренных на масле. Питались прогорклыми оливками, сушёной тыквой и фруктами, да ещё кислым щавелём и другой травой, с приходом весны появившейся в продаже на городских рынках.

   – Не откажусь, – скрепя сердце ответил Платон.

   – Вот и ладно! – всплеснул руками Критий. – Вот и прекрасно! Родные люди должны помогать друг другу. Кстати, не можешь ли и ты оказать мне услугу?

   – Теперь, кажется, даже обязан. – Платон кивнул головой в сторону повозок.

   – Ладно, ладно, не дуйся, – успокаивающе заговорил Критий. – Конечно, добро, что я привёз, не так уж чтоб и моё. Разумеется, отнято у богатеньких. И не мною! Обрати на это внимание: не мною! Солдаты Лисандра должны что-то есть, – заговорил он зло. – А жрут они каждый за четверых! Ненасытные утробы! И требуют денег. Денег, денег и денег! Это ведь одно из условий – Афины содержат гарнизон за свой счёт. Но что делать? Что делать? – Критий нервно заходил по комнате. – Наша хвалёная демократия профукала всё, что можно было профукать – армию, флот, казну, союзников, – всё! Теперь мы за это расплачиваемся. Охо-хо! – вздохнул он и остановился. – Но ничего, скоро станет легче. Часть гарнизона покинет город с Лисандром, останется только отряд Каллибия – это уже облегчит наше положение. Второе: скоро лето, соберём первый урожай, появятся хлеб и фрукты. А там, глядишь, договоримся о полном выводе спартанцев из города, создадим собственную армию... Пока же приходится разорять богатых афинян. То, что я привёз тебе, просто не достанется солдатам Лисандра.

   – Стало быть, съев всё это, мы накажем спартанцев? – усмехнулся Платон.

   – Понимай как хочешь, – ответил Критий.

   – Ладно, – махнул рукой Платон. – Какую услугу ты от меня ждёшь?

   – Да, хорошо, что ты напомнил. А то я совсем было отвлёкся. Я посылаю в Фивы посольство. Ты, вероятно, догадываешься для чего. Ладно, не мучайся, – сказал Критий, увидев, что Платон наморщил лоб. – Дело простое: в Фивах этот крикун и демагог Фрасибул собирает отряд из беглых афинян против Лисандра и Агида.

   – И против тебя?

   – Да, и против меня! Словом, хочет воевать с нами. Фивы Фрасибулу в этом потворствуют. Моё посольство должно уговорить фиванцев отказать Фрасибулу в помощи и выставить его за городские ворота. Я хочу, чтобы ты отправился в Фивы вместе с этим посольством: среди влиятельных фиванцев есть твои знакомцы, к примеру Кебет и Симмий. Вы вместе слушали Сократа. Кстати, о нём, – не дал ответить Платону Критий. – Передай старику, если увидишь его, чтоб не мутил народ своей болтовнёй. Мы уже приняли решение запретить ему произносить речи и вступать в беседы на площадях, в гимнасиях и у храмов. Если он не подчинится, – жёстко произнёс Критий, – мы его заставим замолчать! Ты передай ему это. Старик совсем выжил из ума – несёт всякую чушь, а главное, науськивает на нас собак, образно говоря. В тюрьме ещё сохранилось несколько мешков семян цикуты. – Критий вздохнул и замолчал, глядя на Платона.

   – Да, я скажу ему об этом, – пообещал Платон. – А в Фивы не поеду.

   – Не поедешь в Фивы? Разве я предлагал тебе ехать в Фивы?

   – Только что, Критий.

   – Ах да! Ведь простое дело: поговоришь с Кебетом, Симмием, с их друзьями и родственниками – только и всего. Скажешь доброе слово обо мне, расскажешь, кто такой Фрасибул, этот горластый демагог, дружок Алкивиада, уступивший ему свою юную любовницу Тимандру. Он жаждет славы и кутежей, а на афинский народ ему наплевать.

   – Я ухожу! – сказал Платон, сжав кулаки. – И хотел бы, чтобы ты в этом доме больше не появлялся!

   – И это вместо благодарности за помощь?

   – Плевал я на твою помощь! Лучше питаться жуками, чем есть твой хлеб!

Платон углубился в сад и сел под старым платаном, где никак не зарастало травой место костра, поглотившего свитки со стихами. Лужайка уже покрылась густой муравой, а кострище оставалось чёрным, как запёкшаяся кровью рана. Это напомнило Платону о долго не заживавшей боли в его душе. Но теперь её уже нет, теперь он здоров. И то, что прежде мучило, стало радовать: как и хотел, Платон полностью отдал себя философии и лишь в ней одной видит достойное ума и сердца дело. Боги раскрывают свои сокровенные тайны не в мистериях и не устами жрецов. Откровения даются человеку через самопознание своей божественной, причастной Высшему Разуму души, и наставниками в этом являются философы. И нет у человека более высокой цели, и никто не поможет её достигнуть, кроме философов, – ни жрецы, ни ораторы, ни поэты, ни музыканты, ни скульпторы и живописцы, ни политики-законодатели, ни военачальники. А самый истинный среди философов – Сократ.

О боги, почему учитель ничего не пишет, не сохраняет для потомков?! Когда он умрёт, его гений исчезнет вместе с ним. Правда, однажды он ответил на этот вопрос: нет более прочного и надёжного хранилища мыслей, чем бессмертная душа, с которой не могут сравниться ни папирус, ни пергамент, ни дерево, ни мрамор, ни гранит. Всё разрушается, и только душа есть сама мысль о творящих мир сущностях. Но вот что Сократ не учёл: живой человек может подступиться к чужой душе, пока она тоже живёт в человеческом теле. А когда душа покинет тело, как её найти?

Философов на земле должно становиться всё больше и больше, ведь только они и есть настоящие, подлинные люди. Но для этого необходимо мысли нынешних мудрецов распространять не только с помощью живого слова, но и с помощью книг. Они умножают звучание мысли точнее и надёжнее уха. Философ не может войти в каждый дом, а книга может.

Вот почему Платону хотелось, чтобы Сократ записывал свои мысли. И вот почему он сам взялся за это вместо учителя. Теперь на досуге Платон записывал не стихи, как прежде, а беседы, в которых участвовал Сократ: о храбрости, об осмотрительности, о благочестии, о хороших и дурных поступках, о любовных и дружеских отношениях, о необходимости знаний, разговоры Сократа с Алкивиадом на пиру, с Ионом в роще Академа, с Федоном во дворе дома, с Горгием и Калликлом у Ликейского гимнасия... Правда, всё это пока лишь торопливые наброски, с тем чтобы ничего не забыть. Но придёт время, и он перепишет их, даст им названия и определит главный смысл, так чтобы каждый, кому доведётся прочесть их, мог услышать и увидеть живого Сократа. Работа не по нынешним временам, когда на несчастных афинян обрушиваются всё новые и новые беды: насилия, казни, грабежи.

Потона нашла брата в саду и позвала обедать.

Идя рядом с сестрой и поддерживая её под локоть, Платон искоса поглядывал на её большой живот. Потона вскоре должна была родить. Спросил участливо:

   – Не тяжело? Не боишься?

   – Не тяжело и не боюсь, – ответила Потона, улыбаясь. – Ты рассуждаешь как мой муж. Я ему как-то сказала: «Ты выпиваешь больше вина, чем я ношу жизни в животе. И тебе, кажется, не бывает тяжело. А уж страшно не бывает и подавно: ты становишься таким смелым, что можешь один пойти в бой против целой армии. А ведь носишь в животе всего лишь виноградный сок, а я – человеческую жизнь».

   – И что он тебе ответил? – спросил Платон.

   – Он ответил, что мне не следует болтать о таких вещах, – обиженно надула губы Потона.

Мужчины рассуждают, женщины болтают – этому принципу следуют многие, а философ из Абдеры Демокрит в книге «Вечных советов» даже сказал, что к мнению женщин следует прислушиваться лишь затем, чтобы потом поступать наоборот. Так и истину легко отыскать: утверждай лишь то, что противоречит мнению женщин. Но были женщины, к которым мужчины прислушивались как к мудрецам или дельфийской Пифии. Например, жена Перикла Аспасия. Хорошо, что она умерла до того, как был казнён её сын Перикл-младший. Эта ужасная несправедливость, допущенная Народным собранием, свела бы её, мудрейшую из женщин, с ума. Платон мечтает о такой женщине, как Аспасия. Он мечтает о Тимандре. Она прекрасна и умна. Это ничего, что она теперь с Алкивиадом: Аспасия тоже досталась Периклу не первому. И не последнему: скотовода Лисикла, человека заурядного, за которого вышла замуж после смерти Перикла, она за два года сделала знаменитым оратором. Общение с умной женщиной окрыляет душу. Вот подлинная любовь – к красоте телесной и духовной. Преобразующая любовь.

   – Нет ли вестей от Демея? – спросил Платон сестру о её муже.

   – Нет. Как в воду канул. А мне скоро рожать.

В доме все знали, что Евримедонт, тайно покинув Афины, отправился в Фивы к Фрасибулу, чтобы примкнуть к его войску, но об этом не принято было говорить. Предполагалось, что Платон, его братья, а уж тем более тёткин муж Хармид без вражды относятся к новой власти. Критию сразу же удалось вовлечь в свои дела Хармида, теперь он начал ловить в силки Платона, но Главкона и Адиманта пока не трогал. Братья год назад отличились в бою при Декелее против спартанского царя Агида. Их наградили после сражения венками, все помнили об этом, в том числе и Критий, и потому не рисковал пока обратиться с просьбами, которые Платон про себя назвал «предложениями всех замарать». Все преступники стремятся поступать подобно Критию – вовлечь в свою грязную игру как можно больше людей, утащить их за собою в пропасть, чтобы веселее было падать.

Адимант от обеда отказался, заявив, что не хочет принимать пищу из рук убийцы. Платон по долгу старшего отправился к брату, чтобы уговорить его отказаться от своих слов.

   – Не надо увещеваний, – встретил Платона Адимант. – Я не могу преодолеть отвращения к Критию, тем более сегодня. – Адимант отложил в сторону камышинки и сел. Платон застал его за работой – любимым занятием брата было сочинение стихов, и этому Адимант посвящал большую часть досуга.

   – А что случилось? – спросил Платон, садясь на ложе рядом с братом.

   – Сегодня в тюрьме казнили Автолика. Разве ты не знаешь?

   – Автолика? Знаменитого борца, победителя Истмийских игр?!

   – Да.

   – За что?! – всё ещё не верил Адиманту Платон. – Автолик и преступление – это никак не вяжется! Он ведь и мухи не мог обидеть...

   – Ты прав. Но случилось так, что командующий спартанским гарнизоном на Акрополе замахнулся на Автолика мечом, потому что тот вовремя не уступил ему дорогу. Должно быть, ты видел этого Каллибия, ближайшего друга Лисандра: гора мяса, а голова с голубиное яйцо.

   – Видел. Мне тоже он показался отвратительным, – ответил Платон. – А что случилось дальше?

Оскорблённый Автолик схватил эту тушу за ноги и отшвырнул в сторону, как какое-нибудь бревно. Каллибий не решился драться с атлетом, но пожаловался на него Критию и Лисандру, и дядя приказал казнить Автолика. Сегодня этот приговор Крития приведён в исполнение. Сначала несчастному дали яду, но он не подействовал, и Автолика удавили.

– Проклятие! – сказал Платон. – Наш дядя уже перещеголял всех тиранов: на его счету не одна сотня казнённых.

– Число жертв уже давно перевалило за тысячу. И вот что я думаю, Платон: когда афиняне расправятся с нашим дядей – а это, надеюсь, скоро случится, – то не поздоровится и нам, его родственникам. Гнев народа будет ужасен.

– Фрасибул – друг Алкивиада, он не позволит народу расправиться с нами. Впрочем, не знаю, – вздохнул Платон. – Следует, конечно, подумать, как нам быть. Но мы, кажется, ничем себя не запятнали.

   – А то, что дядюшка привёз нам две телеги продуктов, отнятых у афинян? Разве это не позор?

   – Ты прав, конечно.

   – Надо раздать продукты соседям и нищим, – предложил Адимант.

   – Да, – согласился Платон. – Оставим что-то для Потоны, ей просто необходимо хорошее питание, а остальное раздадим. Прикажи Керамону, пусть займётся этим.

Старый раб-фракиец Керамон, водивший некогда Платона, Адиманта, а затем и Главкона в школу и в гимнасий, теперь исполнял в доме роль ключника.

   – Ты мог бы сказать ему об этом сам, – сказал Адимант.

   – Хорошо, – не стал возражать Платон. Адимант нежно любил сестру Потону и, зная, что она воспротивится такому решению, боялся ссоры с ней. – Я скажу Керамону. А ты проследи, чтобы он сделал всё как надо. Мне же некогда: надо найти Сократа и передать ему слова Крития.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю