Текст книги "Кыыс-Хотун"
Автор книги: Анастасия Сыромятникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
– Подумать только, в святой церкви грешить! Законного мужа у тетки отбивать! Твоя мать тоже была такой. Нагрешила, а потом улизнула, бросив ребенка. Теперь ты то же сделаешь, наверно?
Нюргуна отвернулась к стене. Какая нелепость!.. Так вот в чем ее обвиняют. Как она может так думать, тетя еще! Да, Нюргуна любит Василия, но никогда ей и в мысли не приходило то, о чем говорила Хоборос.
– Тетя… – тихо произнесла Нюргуна. – Ты можешь говорить что угодно. Я беззащитна… У меня нет даже матери. Скажи мне, где моя мать? Я уеду к ней… ты больше обо мне ничего не услышишь.
– Ты хочешь отделаться так легко? Нет, ты мне заплатишь за позор. Признайся: ты сама приставала к нему? Или он к тебе? С ним я тоже поговорю.
– Не приставала я к нему. И он ко мне, – устало сказала Нюргуна. Ей стало холодно и безразлично. Она укрылась почти до глаз тонким заячьим одеялом.
– И чем он только тебя пленил? На пятнадцать лет старше! За что это ты его полюбила?
Нюргуна тайком улыбнулась. Странное дело, если бы даже Василий спросил ее об этом, и то она не смогла бы ответить. За что? Да разве знаешь, когда любишь? Просто хорошо, что рядом живет такой человек. Хорошо изредка взглянуть в его глаза, полюбоваться его улыбкой. Тогда весь мир становится прекраснее и чище. Поговорить с ним – это уже великое счастье.
Нюргуна испугалась, что тетка прочтет эти мысли в ее глазах. Надо что-то придумать, надо срочно чем-то успокоить госпожу. Ведь и в самом деле, не собирается* Нюргуна отнимать ее мужа.
– Полюбила… – с деланной злостью проговорила она. – Да я его терпеть не могу, только потому и не жалуюсь, что тетин муж! Знаешь, как они с попом издеваются надо мной!
Нюргуна подняла платье и показала колени, расцарапанные до крови.
– Откуда это у тебя? – недоверчиво покосилась Хоборос.
– В тот день, когда я поздно пришла, мы с Нюрой, поповской дочкой, поругались. Тетка, говорит, твоя – паучиха. Все ей мало. Скоро лопнет, наверно, – вдохновенно врала Нюргуна, приписывая поповне свои собственные мысли.
– Вот как! А ты?
– А твой батя обманщик, говорю.
– А при чем тут Василий?
– Он мимо шел. Услышал.
«Как ты смеешь, говорит, учителя своего обманщиком называть. На бревно!» И поставил в угол. Батюшка, когда узнал, что я наказана, совсем меня в церкви запер. Ух, как страшно было! Так и стояла я на бревне, пока Василий Макарович не вспомнил. Он открыл, я убежала.
– Вот как… – задумчиво протянула Хобо-рос. – Ладно, я с Василием потолкую. Мучить девушку! Да и поп хорош. То-то матушка наговорила на тебя – чтоб благоверного от гнева моего спасти. На ночь в церкви запереть…
«А в чулане… на неделю», – мелькнуло в голове Нюргуны. Но сказать не посмела.
– Тетя… пусти меня в школу… Я учиться хочу, я не последняя ученица. Пусть истязают… не бросать же учебу на половине…
Хоборос испытующе взглянула на нее.
– Ладно. Учись.
X
– Милая, почему бы тебе не зайти к тете? Сидит одна, скучает. Муж исчезает неведомо куда, и ты глаз не кажешь. Или обиду держишь? Ты забудь. Мало ли что между родными бывает.
– Я уже забыла, бабушка Боккоя.
– Вот и хорошо. Пойди, пойди. Госпожа-то еще не здорова. Ей тоже доброе слово ой как нужно. А Василий – как увидел, что жена с постели поднимается, так и опять за старое– охота да картишки. Как же не сердиться женщине?
Случится же такое – просидела в чулане неделю Нюргуна, а с ног свалилась Хоборос. Часто теряла память и рассудок. Порой даже казалось – не жилица на белом свете. Все дни, пока она была при смерти, Василий не отходил от жены.
Странное дело – как будто забыл обо всех ссорах с ней, как будто смерть ее не освобождала его. Он похудел до неузнаваемости, а на Нюргуну, помогавшую ему, не обращал никакого внимания. Лишь когда кризис миновал и Хоборос забылась наконец не предсмертным, а спокойным, нормальным сном, Василий оглянулся и, увидев Нюргуну, улыбнулся и подмигнул ей. И что означала эта улыбка – бог знает.
А потом все пошло по-прежнему. Закинет ружьишко за плечо – и поминай как звали. И не меньше, чем Хоборос, тосковала по нему Нюргуна. Она садилась с книгой у окна и не столько читала, сколько смотрела на дорогу, уводившую в луга. Впрочем, она не ощущала себя несчастной. Ее первое чувство не требовало ответа. А кроме того, она знала, знала, что Василий Макарович тоже любит ее. Хотел же он поцеловать ее тогда, в церкви… Нюргуна с замиранием сердца вспоминала тот случай. Иногда ей хотелось, чтобы он повторился, а чаще боялась, что – повторится.
Да, он любит ее! Ничего, что молчит. Придет время – он скажет об этом. Тогда и Нюргуна признается ему, что от каждого его взгляда ей радостнее жить на свете.
– Иди, иди, – торопит Боккоя.
Ох, как не хочется к Каменной Женщине! Говорят, срубленная ветка заново не прирастает. Так же и у них с Хоборос. Нет между ними прежней теплоты и не будет,…
Нюргуна еще раз взглянула на дорогу.
– Бабушка, кто там идет?
– Э, не те уж глаза у бабушки, чтоб сразу тебе ответить. – Старуха всмотрелась в приближающегося неверной походкой человека.
– Тихон никак? Снова приковылял. Видно, нужда большая, раз каждый день ходит. Позови, Нюргуна, госпожу. Или нет, лучше я сама.
Боккоя засеменила в спальню Хоборос. Вошел Тихон – весь в поту, учащенно дыша. Левая парализованная рука его тряслась. Увидев Нюргуну, он улыбнулся:
– Запарился! Лето божье на носу, тепло. Лена наша ото льда освободилась уже, нынче сам видел – ни единой льдинки. Все в лес, в поле бегут. А ты что дома сидишь?
– Я уроки… учу…
– А учитель где?
– Нет его. На охоту ушел.
– Вот я и говорю – все в лес, в поле бегут. Ты тоже гуляй. – Он рассмеялся. – Охотник ваш – в лес, а дичь – к нему домой. Видел я, с десяток уток за усадьбой на озеро сели.
Поддерживаемая Боккоей, из спальни показалась Хоборос.
– Ну, что у тебя, Тихон? – проговорила она, тяжело опускаясь на стул.
– Дело вот какое, – начал Тихон, боязливо присаживаясь на табуретку у двери. – Всю жизнь я кому-то должен. Вот какое дело! А теперь хотел бы и сам получить кое-какой должок.
– О каком должке ты толкуешь? – надменно процедила госпожа. – Уж не я ли тебе должна?
– Не прогневайся, а еще в прошлом году своего собственного сена я отдал тебе восемь саней.
Ничего за него не получил. Возил бревна для твоего амбара, и тоже задаром. А ведь ты знаешь – я одной рукой орудую. Если на тебя работаю – на своих детишек уже некогда.
– Тихон, Тихон… – сощурилась госпожа, – Ты пришел меня своим сеном попрекать? А на чьей земле ты его косишь?
– То есть как на чьей? На своей!
– Ты хочешь сказать, что у тебя есть луг?
Тихон недоуменно завертел головой. Левая рука его совсем разошлась, и Тихону пришлось придержать ее правой.
– По-моему, мой луг на месте. Не провалился.
– Да он же весь зарос кустами! Разве это луг?
– Кусты растут, куда денешься? Корчевать их мне не по силам. Но и травы пока хватает.
– Нет, Тихон, не хватит на твою пеструю обжору, если восемь саней продашь. Я почему тебе сразу не заплатила? Дай, думаю, посмотрю, что этот богач весной будет делать. Не придет ли за этим сеном? Ты не пришел. Значит, Тихон, ты мне продавал не свое, а мое сено. Накошенное на моем лугу. Ты что же, думаешь, у меня не меряно, не считано, меня можно как хочешь надувать? Если б ты хотя признался, я бы за работу заплатила.
Тихон вскочил.
– Что за женщина? Ведьма, да и только! – вскричал он. – От своей коровы сено оторвал, еле вывел на траву, а она выдумывает, что я у нее ворую! Эх, нет на тебя управы! Ну ладно, я в суд подам. Разберутся!
– Какая муха тебя укусила, Тихон? – смеясь, проговорила Хоборос. – С чего ты вздумал судиться?
Раньше вроде без суда понимали друг друга. Садись чайку попьем.
Тихон хлопнул дверью и пошел прочь. При отце Хоборос он был обозником – возил мясо и масло на прииск. Вот однажды и подстерегла беда смельчака, отморозил руку. «Байбас старый руку отнял, – с горечью думал он, – а дочка его готова и жизнь отнять. Эх, действительно подать бы в суд! Да кто бумагу напишет?»
Боккоя едва догнала его.
– Подожди, Тихон! Ишь, какой гордый. От господского чая отказался. Возьми вот – Хоборос шлет подарок твоим детям! Давно приготовила. Бери, бери!
Тихон взял сверток. Весь его гнев мигом улетучился, он обмяк и задержал шаг. Посмотреть бы, что там, в этом свертке. Дождавшись, когда Боккоя скрылась из виду, он уселся на бугорок и развязал узелок. Там был отрез на сарафан, белый ситцевый платок, четвертушка чаю и целый лист табаку. Больше всего Тихон обрадовался табаку. Он набил трубку, с наслаждением затянулся. Интересно, сколько может стоить все это? Спрашивать неудобно – подарок, да и не у кого спросить.
Подарок… А за работу так и не получил. И не получит, наверно. Бессердечная баба. Не думает, что у него малые дети.
Вдруг у Тихона удивленно вскинулись брови: подошла Нюргуна. Она с участием смотрела на калеку.
– Это все, что ты получил? Не заплатила за сено? – Девушка присела на корточки, потрогала подарки. – Заткнула тебе рот подарком?
Жалобу надо писать, дядя Тихон!
– Кто же ее напишет. Учитель, правда, обещал, да я ему не говорил, на кого бумага. На жену-то свою писать не будет. Это ведь все равно, что на себя самого.
– Я тебе напишу.
– Ты?! Умеешь разве?
– Умею, умею. Говори, когда какую работу делал.
– На тетку напишешь? Ээ, впрочем, какая она тебе тетка… Поди, и тебя мучит не меньше, чем нас. Ну, давай… Спасибо тебе, милая!
«Не сдобровать мне, если тетя узнает», – думала Нюргуна, торопливо записывая за Тихоном. Она еще не знала, что через несколько часов случится такое, что она тут же забудет и о Тихоне, и о своем опрометчивом поступке.
А сначала Кыыс-Хотун даже обрадовалась.
– Нюргуна! – позвала из открытых дверей Хоборос. Обняла вошедшую девушку за плечи, усадила. – Я вижу, ты на меня все еще обижена. Забудем прошлое, дорогая! Я выяснила… Ты ни в чем не виновата, действительно! Пусть все будет по-прежнему. Следи за домом, готовь пищу, ходи в школу, словом… хозяйничай. И вот что еще… – Госпожа заговорщически понизила голос: – Устроим ысыах[18]18
18 Ысыах – летний праздник кумысопития.
[Закрыть].
– Да? Вот здорово, тетя! – всплеснула руками Нюргуна.
– Три года я собиралась заняться этим, не получалось как-то. А нынче все у нас в порядке, есть все, что нужно. Выйдет праздник на славу. А где Василий? Я ему еще не говорила. Он, наверно, будет рад – любит, когда вокруг шумно и весело.
Нюргуна, почувствовав подвох, помедлила с ответом. В самом деле: скажи, где Василий Макарович – значит, следишь за ним, глаз не сводишь. Еще бы: жена не знает, где муж, а тебе известно! Нюргуна пожала плечами:
– Не знаю. Откуда мне знать?
– Разгуливает, охотничек. Ну ладно, я его заставлю самого за ысыах взяться. Пусть хоть раз в жизни потрудится – для себя же.
Хоборос протянула Нюргуне огромный ключ.
– Что это?
– Бери. В том амбаре стоит сундук. Это ключ от него. В сундуке твой наряд к ысыаху.
– Мой?!
– Я давно его собирала. Поди, проверь. Если не хватает хоть одной бусинки, скажешь.
– Весь сундук – для меня?
– Да-да. Для кого же еще, – устало сказала Хоборос.
Нюргуна бросилась в амбар. Она знала этот сундук, видела, как Боккоя однажды через силу, упираясь коленом в крышку, закрывала его. Там, наверно, много разных штуковин! Шелковые платья, узорчатые торбаса, серебряные украшения… «Надо обязательно поделиться с Аныс», – мелькнуло в голове у Нюргуны.
Она торопливо отперла замок и с головой зарылась в свое богатство.
– Нравится? – послышался голос тетки.
– Чудесно! – воскликнула Нюргуна.
Хоборос положила руку ей на плечо.
– Ты уже взрослая девушка, Нюргуна. Невеста. У тебя есть все: и земля, и деньги, и наряды. Нет только своего очага. Но это дело поправимое. Вот выйдешь замуж, и заживем с тобой на два дома. Будешь сама госпожой…4 Кыыс-Хотун, – помедлив, выговорила она прозвище девушки.
– Ну, это будет еще не скоро!
– С замужеством тянуть не стоит… Можно и прогадать…
Хоборос осеклась: не примет ли племянница эти слова как намек на ее судьбу. Но Нюргуна пропустила их мимо ушей.
– В общем, мой долг устроить тебя, пока жива. Все под богом ходим. На долгую жизнь рассчитывать не приходится… Приедет на ысыах парень один. Сын князя, из дальнего улуса. Твой жених. Родовая знать! Скажи спасибо моему богатству. Без него он на тебя и смотреть не стал бы.
– Жених? – с ужасом прошептала Нюргуна. Ноги у нее подкосились.
– Ты что это побледнела? Не бойся, все девушки в конце концов, выходят замуж. А если не выходят…
Она опять оборвала себя.
– Нет! Нет! Не пойду замуж! – Нюргуна вцепилась в крышку сундука. – Как я могу жить с человеком, которого не знаю! Пусть ищет другую, мало ли девушек вокруг.
– Замолчи! – презрительно вымолвила Хоборос. – Думаешь, он только о тебе и мечтает?
Это я сама расхвалила тебя его отцу. Ты еще ему понравиться должна. Иначе, действительно… мало ли девушек…
– Пусть ищет… А мне учиться надо… Василий Макарович сказал, что я способная.
– Василий тоже согласен, что тебе замуж пора. Я такие вопросы без мужа не решаю, – с нажимом произнесла Каменная Женщина и вышла.
Нюргуна уронила руки. Ключ с глухим стуком выпал из ее рук – он был настолько тяжел, что не звенел при ударе. Нюргуна подняла его, поднесла к невидящим глазам и зарыдала.
Что делать? Василий Макарович сам хочет, чтобы она вышла замуж, уехала из Кыталыктаха. Значит, она не нужна ему. Нет никого на свете, кто бы помог Нюргуне. Она одна… одна во всем мире! Как это страшно быть одной!
Чьи-то руки мягко взяли ее за плечи и повернули. Нюргуна подняла голову. Это была Аныс.
– Аныс… – прошептала Нюргуна. – Меня выдают замуж! В дальний улус. Меня увезут отсюда!
– А ты не хочешь? Я бы, кажется, от своей каторги – куда угодно. Хоть под лед, – засмеялась Аныс.
– Аныс, не смейся! Неужели и ты меня не поймешь? Я не могу замуж… я люблю… люблю…
Слезы вновь хлынули у нее из глаз.
– Ты опять о том же. Да кого ты любишь, объясни?
– Василия Макаровича.
– Хозяина? – Аныс в ужасе вздрогнула. – А он?
– А он… А он сказал Каменной Женщине выдать меня замуж!
Аныс обняла подружку.
– Дело известное, – рассудительно изрекла она. – Господам только бы посмеяться над бедной девушкой. А потом – с глаз долой.
– Ты меня не так поняла, Аныс!
– Поняла не поняла… теперь уж какая разница. А ты не горюй. Придумаем что-нибудь.
XI
Сегодня ысыах!
Только-только занялось утро, а солнце светит вовсю, как будто и оно радо человеческой радости. В нежной дымке леса, прозрачной весенней зеленью окаймляющие Кыталыктах.
Со всех сторон спешат конные и пешие, богатые и бедные. Ысыах – праздник всеобщий! Как крылья бабочек, трепещут нарядные платья женщин.
Одна Нюргуна в тревоге и тоске, хоть этот ысыах и собирают в ее честь. Не радует ее ни яркое солнце, ни праздничное буйство луговых цветов. То и дело приходит на ум страшная загадка: «Тот, кто делает, не скажет, что делает себе, и тот, для кого делается, тоже не скажет. Что такое?» Отгадка – гроб. Ысыах – гроб для Нюргуны. Его мастерят жестокие руки Каменной Женщины.
Долго гадали они с Аныс, как быть. Наконец придумали уловку. Удастся ли? Тем более что пришлось рассказать обо всем Беке – без его помощи не обойтись.
Правда, он парень надежный, но лучше бы об этом знало поменьше людей. Несколько раз за эти дни к Нюргуне подходил Василий Макарович с таким видом, будто хочет что-то сказать. Но едва Нюргуна, вытянувшись в струнку, поворачивалась к нему, он, печально махнув рукой, удалялся. После таких встреч у Нюргуны долго щемило сердце.
Вот и конец ее вольной жизни. Вряд ли удастся вырваться от стоглазой, старухой Хоборос. Нюргуна обвела взглядом луг. Скоро прощаться с милым раздольем Кыталыктаха. Как-то встретит ее чужая сторона?…
Вдали показалась странная, неуклюжая, высотой с пень, черная фигура. На первый взгляд могло показаться, что это действительно пень – настолько медленно она двигалась. Но Нюргуна знала, что никаких пней на господском лугу не могло быть, и. потому, всмотревшись до рези в глазах, узнала Мастера Морджо. Да, это был он! Он тяжело ковылял на двух палках – грубом подобии костылей. Вчера Нюргуна поделилась с ним своим горем, и вот он спешил, чтобы помочь ей, хотя и не представлял, как это можно сделать.
Нюргуна рванулась ему навстречу, но Бок-код удержала ее за длинное платье.
– Куда? Хочешь, чтоб и тебе и мне попало? – с укором проговорила она. – Хоборос глаз с тебя не велела спускать, а ты при всем народе бежишь к Мастеру!
– Ему же тяжело. Хочу поддержать беднягу.
– Что ты, что ты! Хоборос увидит – беда! Она Морджо богохульником считает, говорит, бог наказал его за то, что вздумал тягаться с господом.
Помнишь пословицу: умный охотник сто медведей убить не мечтает. Девяносто девять на рогатину подымешь, а сотый тебя задавит…
– А Мастер, что он сделал такого, что бог рассердился?
– За день до того, как Морджо с крыши свалился, он, рассказывают, брякнул: «Что дом! Я б и церковь такую отгрохал, что самому всевышнему не снилась!»
– Так что же, на кого бог, на того и люди?
– Тише, тише, глупая! На тетку не сердись. Подумай-ка: что, если жених увидит, как ты калеке плечо подставляешь? Он ведь обидеться может!
– Ну и пусть! Мне только того и надо.
– Не выдумывай! Может, этот парень тебе богом послан.
Нюргуна нежно обняла худые плечи старушки. Так они долго сидели молча, без слов понимая друг друга. Боккое ли не знать, что творится в душе девушки, которая досталась ей десятидневным пискуном, которую кормила из задубевших ладоней целых семнадцать лет? Боится старая за Нюргуну, а что делать? Против воли хозяйки не пойдешь…
– Бабушка, не сердись, если я не выйду за этого заезжего, хорошо?
– О чем ты?
Нюргуна ничего не ответила, лишь слабо улыбнулась.
– Расскажу тебе об одном давнем случае. Было это, когда мне… наверно, как тебе сейчас, лет семнадцать было. Иду я рано утром к коровам… И слышу за березками удивительные звуки. Словно сразу сто хомусов играют.
Побежала я навстречу этой музыке, а она меня как будто тянет. Однако бросилась вправо, кинулась влево – нигде нет ничего. Думаю, с неба эта песня льется. Вспомнила, что на Луне живет Сиротка[19]19
19 У якутов есть поверье, согласно которому на Луне живет девочка, выгнанная из дому злой мачехой.
[Закрыть], то она поет иногда. Уж не она ли? Гляжу на небо. А песня все ближе. И вот – прямо на меня целая стая стерхов, журавликов белых. Вот кто, оказывается, те музыканты. Не поймешь: то ли бегут по траве, перебирая тонюсенькими ножками, то ли летят над землей, слегка касаясь ее… И поют, поют! Старики мне говорили: «Будешь счастлива, раз увидела танец белых журавлей». Не досталось мне, правда, счастья. Я думаю так: оно к тебе, моей названой дочке, перешло. Так что не грусти. Будешь счастлива!
– Убегу я от него.
– Не убежишь! Ты еще жизни не знаешь. А жизнь – она человека учит. Мучит и учит…
Боккоя вздохнула и побрела к юрте, где готовилось угощение для ысыаха. Через мгновение послышался ее гневный крик:
– Что вы натворили! Ах, прохвосты!
– Кумыс льется к счастью! Благодаря этому егасу[20]20
20 Егас – берестяное ведро.
[Закрыть] Хоборос проживет триста лет и трижды успеет выскочить замуж! – раздался насмешливый голос Беке.
– Это ты, негодница? – вдруг крикнула Боккоя.
Аныс шмыгнула мимо Боккои во двор: она только что опрокинула огромный егас кумыса.
– Нюргуна, что сидишь такая хмурая? – выглянул Беке. – Радуйся – нашелся и для тебя женишок! Не жених-клад: то ли кривой, то ли дурак дураком!
– Ладно тебе! – оборвала его Боккоя. – Нюргуна, помоги масло достать. Надо спешить, скоро повезем угощение!
Нюргуна спустилась в подполье и стала со злостью выбрасывать оттуда все, что попадалось под руку. Вдруг к ней в подвал нырнула Аныс.
– Подожди, не швыряй! Давай лучше полопаем!
Она открыла чабычах[21]21
21 Чабычах – небольшой берестяной сосуд.
[Закрыть]. Там оказались юрюмэ.
– Ах, какие вкусные блинчики! Сама Боккоя стряпала. Ну, Нюргуна, попробуй! Хоть лизни!
– Быстрей, балбесы! Люди ждут давно! – распоряжалась наверху Боккоя.
Батраки торопливо грузили на возы кушанья.
Нюргуна натянула поводья.
– Ну вот и все. Место казни, – прошептала она, протянув руку в сторону лужка, на котором уже кипел праздник.
– Не горюй, Кыыс-Хотун! – положила ей руку на плечо Аныс.
Она тоже, на коне, только у нее рыжий, а у Нюргуны – белый. Нюргуна, как и Аныс, вся в белом. Лицо закрывает большое белое покрывало. По обычаю невеста поднимет его только перед женихом.
– Аныс, ты помнишь, как в сказке добрый молодец, трижды перекувыркнувшись, превращается в птицу?
– Платье измажешь, – рассмеялась Аныс.
– Нет, серьезно. Ты бы попросила шаманку Ульяну – она тебе тетка вроде. Пусть превратит меня… Говорят, она сама, когда захочет, уточкой становится.
– Теперь уже поздно к шаманке скакать!
– А может, она на ысыахе?
– Здесь ей колдовать никто не даст. Э-э, выпутаемся сами! Ну! – стукнула Аныс пятками своего коня.
На лугу – шум, веселье. Большая часть гостей с оживленными криками наблюдала за схваткой борцов. Другие ели конское мясо, запивая его кумысом. Нюргуна и Аныс остановились поодаль, под березками у шалаша. Молодым девушкам неприлично бегать взад-вперед перед чужими людьми. Хобо-рос этого терпеть не может. Тем более сегодня – невесту вообще никто не должен видеть.
Но, оказалось, их появление не осталось незамеченным. Подбежала в огненно-красном платье Олексас – веселая жена Мики:
– Ая-яй! Обе в белых платьях! Где ты достала такое, Аныс?
– Нюргуна подарила.
– О-о, у Нюргуны уже есть, о что дарить! Скоро совсем богатой хозяйкой станет. А как похожи вы, девушки, в этих платьях! Прямо близнецы.
– Я же тебе говорила, никто не заметит, – шепнула Аныс, когда Олексас улетучилась. – Видишь, и она говорит, что похожи.
– Боюсь я. Лучше пойду и прямо скажу: не хочу!
– Перестань.
В это мгновенье послышалось торжественное и вместе с тем задорное пение. Начался осуохай. Сто или двести человек – все, кто был на поляне, – взялись за руки и пошли вокруг нее. Словно огромное разноцветное колесо, закружился хоровод, повторяя здравицы запевалы. И Нюргуне так захотелось в круг – хоть плачь! Но Беке, который неизвестно когда появился рядом, цепко схватил ее за руку:
– Сиди! Иначе весь наш план провалится.
– Беке, а ты видел жениха?
– Да видел, – передернул плечами парень. – Молодой вроде, а в глазах – такая муть! Смотри – рядом с учителем!
Нюргуна вгляделась в пеструю ленту танцующих. Ах да, вот Василий Макарович. Он передвигается машинально, словно нехотя, лицо у него совсем не праздничное. А Хоборос надеялась, что ысыах развлечет мужа. О господи, подбежать бы, вырвать его из круга, упасть перед ним на колени – спаси, освободи, увези, куда хочешь! Поздно. Поздно. Плечом к плечу с любимым, просунув руку ему под локоть, как-то странно передергиваясь, приплясывает тот, кто уже сегодня станет навеки ее господином. Он худ и невзрачен, у него острые скулы и плечи. Если б еще не плясал он рядом с Василием…
– Ну как? По-моему, он под хмельком, и порядком, – посмеивался Беке.
Нюргуна удивилась. Как же так?
Приехать бог знает откуда, чтобы устроить свою и чужую судьбу, и напиться? Нет, нет, ни в коем случае…
Осуохай еще не кончился, когда на середину круга с узорчатой тростью в руке вышла Хоборос и взмахнула ею. Воцарилась мертвая тишина.
– Люди добрые! – так громко, что до Нюргуны доносилось каждое слово, начала она. – Этот ысыах мы с мужем собрали в честь племянницы нашей, Нюргуны, в честь ее вступления в новую жизнь. Не благодарите нас – благодарите ее! Вот суженый ее – Афанасий Иванович Кириллин. Он приехал издалека, прослышав о красоте и кротости нашей невесты. Да будет мир и счастье в их доме!
– Да будет мир и счастье! – послышалось со всех сторон.
– Да будет счастлива Нюргуна – Кыыс-Хотун! – крикнул кто-то громче всех. Кажется, это был Тихон.
– А у самой Кыыс-Хотун спросили? – взвился над толпой хриплый голос. – Сама-то она хочет такого счастья?
– Это ты, Морджо? – яростно взглянул на Мастера князь Федор по прозвищу Левый Глаз. – Ты чего сюда притащился? Хочешь, чтобы твои костыли обломали о твои ребра? Лежал бы в своем хлеву, калека!
– Лежал… Десять лет лежал. А сегодня не могу! Не могу лежать, когда сироту обижают!
Подбежавшие хамначиты князя оттащили Морджо в сторону, оставив без костылей.
Хоборос, величественно улыбаясь, подошла к жениху.
– Господин Кириллин, не хотите ли вы со своей суженой обозреть наш Кыталыктах, луга и нивы, где росла и резвилась наша невеста?
Места наши чудесны. Я думаю, они вам понравятся.
Она сделала знак, и тут же жениху подвели сильного, крутогрудого жеребца. Усатый сват поправил стремена и уздечку. Жених вскарабкался в седло. Тут же рядом Беке придерживал белого коня Нюргуны. Подбежала девушка, вся в белом, с лицом, закрытым плотным покрывалом. Беке подставил ей локоть. Девушка вспорхнула на коня и, ударив пятками в бока, поскакала. Жених, помедлив мгновение, пустился за ней вдогонку.
– Старуха, это Нюргуна ли? – толкнула Боккою Хоборос.
– Кому ж еще быть! – дрожащим голосом ответила батрачка. Светлая слеза поползла по ее землистой щеке.
– Ну, слава богу. Слава богу, – бормотала Хоборос.
– Эй, догоняй, парень! Догоняй! – кричали пирующие.
– Кыыс-Хотун, пришпорь коня!
Эту игру затеяла сама Хоборос. Что ж, у каждого хозяина – свои причуды. Рассказывали, что какой-то богач выдал дочь за человека, который догнал ее в тайге на лыжах.
– Слава богу! – продолжала свое бормотание госпожа.
Что случилось – толком никто разглядеть не успел: далеко было. Те, что позорче, видели: догнал жених невесту, обнял ее и вдруг опрокинулся навзничь, грянулся оземь на полном скаку.
