Текст книги "Кыыс-Хотун"
Автор книги: Анастасия Сыромятникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
– Хорошо, отец, что ты приехал, – Нюргуна стряхнула иней с его груди.
– Втроем ему мы дадим! – подскочил Чуурай. – Будет знать в другой раз.
– Битьем, сынок, такого не проймешь, – погладил его по голове Буокай. – Да и непривычен я руку на человека поднимать. Лучше вот что… Он парень в общем-то не плохой, не такой зверь, как его отец и брат. Уговорю его. Скажу, нельзя ему жениться, пока год после смерти его жены не пройдет. Потом – пожалуйста… А мы за год что-нибудь да придумаем.
VII
В чуме тепло и уютно. Чувствуется, что в последнее время хозяин покидает свое жилье ненадолго. Действительно, встревоженный визитом Оргоса, старик прекратил длительные отлучки, тем более что в них отпала нужда: после того, как серый разбойник оказался на нарте охотника, в ловушки вновь пошли песцы.
– За эту добычу купец даст, наверно, много-много? – время от времени спрашивал Чуурай, поглаживая волчью шкуру. – Такая большая!
Чуураю при виде этой шкуры вспоминалась одна старая история. Тогда он был совсем еще малышом, но запомнил хорошо. Однажды, играя у речки, недалеко от чума, он нечаянно ударил ногу о камень. Дело было глубоким вечером. Чуурай сел па камень, от которого пострадал, снял обувку и только собрался подуть на ушибленный палец, как вдруг на землю шагах в двадцати от него посыпались желтоватые звезды. Откуда посыпались – Чуурай не видел и решил, что с неба. Звезды оказались странными: не гасли и даже перепрыгивали с места на место, будто кто-то невидимый перебрасывал их из ладони в ладонь, чтобы не обжечься. Потом внезапно послышался волчий вой, и Чуурай, забыв обо всем, вприпрыжку понесся к чуму. Когда он выложил все отцу, Буокай сказал, что видел он не звезды, а волчьи глаза, и вышел с ружьем, но волков уже и след простыл…
Залаяли собаки: очевидно, прибыл кто-то чужой. Нюргуна замерла с поленом в руках: гости ее пугали. Среди них мог оказаться Оргос или кто-либо из его страшной родни.
– А, Уйгунья! Здорово! Давненько ты не заглядывал к нам! – радостно воскликнул Буокай. – Ко мне или мимо?
– К тебе, старина, – хрипло отозвался Уйгунья.
Он расстегнул капюшон и протянул к огню озябшие руки. Буокай сам подтащил к гостю столик, расставил чашки. Он любил, когда к нему приезжали с ночевкой друзья. Старик даже растерялся и стал лихорадочно рыться в своих припасах, не зная, чем угостить приятеля.
– Не хлопочи, старый! – рассмеялся Уйгунья. – Все равно лучше Хохунчи не накормишь!
– А ты все еще кормишься у этого ирода?
– Что поделаешь! От такого дяди легко не отвяжешься.
– Ты ведь молодой, здоровый! Мог бы и своим домом жить, – неодобрительно заметил охотник.
– Какое там молодой! Вчерашним днем живешь, старина!
Нюргуна с любопытством рассматривала гостя. Был он действительно не гак уж молод, в небольшой его бородке заметно пробивалась седина. Нюргуне не раз приходилось слышать, как Буокай заочно поругивал друга. Привыкший жить бедно, но свободно, он не представлял себе, как можно всю жизнь батрачить, тем более что Уйгунья был женат, растил троих детей. В го же время старик нежно любил Уйгунью. Ему нравился веселый, независимый нрав батрака. Уйгунья был прекрасным работником, богачей не боялся и часто менял их. Бывало и так, что он возвращался к хозяину, у которого уже служил много лет назад, а потом уходил от него опять. Но у Хохунчи он задержался. В зрелые годы Уйгунья стал тяжел на подъем.
– Значит, так и дотянешь до могилы под мышкой у богатеев?
– До могилы едва ли. Вышвырнут. А пока – не плохо! Вот ты сам по себе живешь, а что толку? Должок царю большой накопил? А за меня хозяин платит.
Буокай помрачнел от напоминания о «должке царю». «Должок» этот стал уже давно большим долгом, страшной кабалой, отравляющей все его существование. На уплату долга уходила вся пушнина – не оставалось даже на маломальскую одежонку сыну.
– Трудно спорить с тобой, – промолвил старик.
– А это что такое? – удивился Уйгунья, вытащив из-под себя щепку с буквами, нацарапанными углем. – Кто у вас грамотный? Ты писала? – повернулся он к Нюргуне.
– Кыыс-Хотун действительно ученая девушка, – улыбнулся Буокай, – но это писала не она.
– Кто же? Уж не ты ли, старина?
– Ээ, куда мне! Чуурай!
– Чуурай? Этот пострел?
– Кыыс-Хотун научила.
– Вот как!
Уйгунья внимательно взглянул на Нюргуну. На ней было ситцевое платье, закрытое спереди грубым передником, но даже и он смотрелся на девушке, словно его выцветшую ткань освещала ее красота. «Человек красит одежду», – сказал бы всякий, взглянув на нее.
– Да… не зря за тобой охотятся… – пробормотал Уйгунья и тут же оборвал себя: – Ну и что же ты написал здесь, Чуурай?
– Царю-солнцу письмо! – откликнулся из угла мальчик.
– Ого! И что же ты написал?
– Я спросил, почему он к нам цепляется? Мы никогда с ним не встречались, а он говорит, что отец ему должен!
Уйгунья расхохотался.
– Верно, приятель. И впрямь, зачем цепляется? Мало Хохунчи, так еще царь-солнце…
– Ну как там Хохунча? – оживился Буокай. – Знай, полеживает да поплевывает?
– Зачем полеживает. Теперь ему лежать некогда.
Бегает, как бешеная собака. Сам виноват: не надо было на молодой жениться! Нашел женщину под стать себе – рот не закрывается! То ей дай, это принеси, иди сюда, беги туда – достается и нам, и самому князю! От такой не отвяжешься, из-под земли выкопает.
Буокай пососал трубку.
– Что ж, поделом ему… Четырех жен замучил, пора и честь знать… Может, бог в наказание послал ему языкастую.
– Хорошо бы! Да, кажется мне, недолго и она протянет.
– Что ж так? Уж она-то вроде за себя постоять может.
– Жадна слишком. Неделю назад на скачках появилась – смотреть тошно: побрякушек не счесть. Одного серебра, наверно, пуд. Все украшения покойниц нацепила.
– Каких покойниц?
– Жен Хохунчи, каких же еще!
– Говорят, через старую одежду и чужие вещи болезнь может передаться… – подала голос Нюргуна.
– Вот и я о том же толкую, – живо повернулся к ней Уйгунья. – Мыслимое ли дело – жадничать так!
В урасе благодаря этому человеку с острым языком словно посветлело. От каждой его шутки старик Буокай во весь рот улыбался, а у Нюргуны становилось легче на душе. Даже Чуурай и тот мужественно боролся со сном, чтобы не пропустить мимо ушей ни одного слова гостя. А Уйгунья съел кусок мяса, отрезая острым ножом у самых губ, и протянул хозяину кисет:
– Угощайся! Такой табак тебе и не снился. Купцы – парод хитрый, бедному человеку одно курево дают, князю – другое. Бери, бери, не стесняйся! У Хохунчи табак никогда не кончится!
Буокай с наслаждением затянулся душистым дымом. А неугомонный гость продолжал:
– Не умеешь ты устраиваться в жизни, старина. Охотиться и то не навострился, как следует. Ну чего ты копошишься в здешних местах? Давно вытоптано, ничего нет. И брат твой Семен такой же. Кочевали бы за горами Алапыя, там, говорят, чернобурок расплодилось без счета. Вот бы их на твою нарту! Тогда бы и Хохунча позавидовал тебе.
Старик с сомнением покачал головой: Уйгунья не охотник, откуда ему знать, где водятся такие драгоценные зверьки! Да и далеко горы Алапыя, не с его собаками отправляться в дальний путь…
– Сам-то был там? – улыбаясь, промолвил Буокай.
– Я? Я там бывал, куда и птица не залетала. Прошлой весной на Алдан ходил, нынешней – опять пойду.
«На Алдан… – промелькнуло в голове Нюргуны. – Буокай как-то говорил: чтобы попасть на твою родину, надо сначала идти к реке Алдан…»
– Возьми меня с собой! – вырвалось у нее.
– Тебя? – Уйгунья оценивающим взглядом окинул Нюргуну. – Взять – не фокус, довезти – сложнее! Во-первых, нужна отдельная нарта. Во-вторых, больно худенькой кажешься ты мне. Замерзнешь! В такую дорогу отправляться – надо сначала жир нагулять.
Он засмеялся.
– Не нужна мне отдельная нарта! Я пешком пойду!
– Не по душе, значит, тебе у старика Буокая? – Уйгунья задумался. Улыбка сбежала у него с лица. – Бежать тебе отсюда, видно, и вправду надо.
– Что такое? – встревожился Буокай.
Уйгунья внимательно огляделся вокруг, словно его кто-то мог подслушать. Потрескивал угасающий огонь, в углу легонько похрапывал мальчик. И уже от того, что веселый гость не торопится с главной новостью своей, Нюргуна поежилась, словно по чуму промчался порыв метели.
– Дело вот какое…
Несколько дней назад владыка тундры, князь Хохунча собрал всех сыновей и пастухов и объявил свою волю. Дочь Буокая, сказал он, достанется Тегерею, его младшему сыну. Воля отца – закон! «Пусть Оргос забудет об этой девушке. То, что он ее увидел первым, не имеет никакого значения. Оргос был уже женат, а у Тегерея еще не было женщины. Есть слухи, что старик Буокай не торопится выдавать свою дочь замуж. Мой сын не может ждать, пока она состарится. Поэтому с Тегереем поедут все, кто свободен от ухода за стадами. Если старик Буокай будет сопротивляться – взять девушку силой, замотать в оленью шкуру и доставить связанной».
– Так я и думал! – с горечью сказал Буокай.
– А потом князь добавил: «Говорят, эта девушка может сказать «нет» и упорхнуть, как птица. Да и появилась она у старика неизвестно как. Все знали, что у него одна дочь, и вдруг – вторая. Никто не видел ее ребенком, никто не видел ее подростком. Сразу появилась взрослой девицей, готовой для замужества. Не шаманка ли она? Если так, то стреляйте поверх ее головы, чтобы дух ее не мог взлететь на небо за помощью».
– Стреляя поверх головы… можно и в голову попасть… – пробормотал охотник.
Нюргуна с трудом понимала Уйгунью. За ней приедут? Замотают в оленью шкуру? Будут стрелять поверх головы?
– Вижу я, – продолжал Уйгунья, – предупредить тебя надо. Уж твое дело, как поступить, отдать дочь или защищаться – только нельзя, думаю, чтоб они тебя врасплох застали. Я тогда потихоньку, потихоньку… в сторону… ближнее стадо, триста оленей в тундру турнул. Прибегаю, весь в мыле. «Беда, – кричу, – хозяин! Стадо разбежаось! – «Какое? Куда?» Сказал я, какое, а куда – не видел, говорю. «Ладно, – сказал Хохунча, – девка от нас никуда не денется, а у оленей ноги быстрые. Не дай бог к диким пристанут». И приказал всем отправиться в разные стороны – искать стадо. Все за оленями, а я – к вам.
– Спасибо тебе, – обреченно произнес Буокай. – Ты настоящий друг.
Он опустил голову, тяжело дыша. Давно ль обещал Кыыс-Хотун не отдавать ее никому из этих палачей? Но что он может сделать? Будь девушка даже трижды шаманкой, длинные руки князя найдут ее.
– Я думаю так, – сказал Уйгунья, – трудно тебе с Хохунчой воевать. Был бы хотя помоложе… да парень твой постарше… тогда другое дело. Может, отдашь девушку? На волоске же висишь! А кто сказал, что ей худо будет? Железное сердце у этого парня, что ли? Вдруг полюбит, прикипит – такая красавица! Да и она стерпится. Опять-таки – голодной никогда не будет. Глядишь, еще и хозяйкой станет, всем богатством княжеским завладеет… Мало ли случаев бывает…
– Всех-то ты меришь на свой аршин: лишь бы не голодать! – Буокай снял сковородку с огня, подбросил дров. – Не знаю, что делать, но зверям на съедение девушку не дам.
– А ты у нее спроси. Может, согласится? А?
– Чего спрашивать. Видишь, ни жива ни мертва.
– По правде, так и не ждал я от тебя других слов. Нарочно тебя испытывал. Опять же, если все по-мирному… всегда легче. Ну ладно, раз ты так решил, расскажу тебе кое-что. Давно на сердце носил, тебе не говорил. Видел я твою Туллукчану… перед смертью. Не знаю, что и как случилось… чем она провинилась… только выгнал ее Куонаскы рожать в холодную палатку на снегу Она так и не родила, вместе с ребенком ушла. Я поздно приехал – откуда знать было? Она мне перед смертью сказала: «Мой отец не виноват, он мне добра желал, потому и выдал замуж».
– Второй раз я этого не сделаю, – твердо произнес Буокай.
VIII
Тундра, голая тундра без конца и края кругом. Сильный ветер обгоняет нарту, взрывает снег перед мордами собак. Старик из последних сил погоняет упряжку. Им обязательно надо как можно быстрее добраться до моря, до русского поселка – там ищейки Хохунчи бессильны. Нюргуна зябко кутается в тулуп… Время от времени ее глаза смыкаются – неоглядная белизна утомляет зрение, усыпляет. Но спать нельзя – можно упасть с нарты. Попробуй тогда, догони ее по глубокому сыпучему снегу.
Бежать посоветовал им Уйгунья. «До поселка кёсов[30]30
30 Кес – старинная якутская мера длины (примерно 10 км).
[Закрыть] тридцать, – сказал он. – Доехать недолго. А там часто бывают разные люди с юга. Может, возьмут девушку с собой…» Не просто было Буокаю решиться на такой шаг. Знал он, что князь злопамятен, а руки у него длинные. Но отдать Кыыс-Хотун в эти руки старый охотник не мог. В тот же день слетал о на нарте к брату Семену – посоветоваться. Семен сказал, что Уйгунья прав, и обещал пригреть его Чуурая, пока Буокай съездит в поселок.
Только вспомнит Нюргуна, как прощалась с Чуураем, слезы навертываются на глаза. «Я с вами, с вами! – кричал мальчик. – Не останусь!» Долго уговаривали его Буокай и Семен – Чуурай был безутешен. «Я вернусь, Чуурай, – сказала тогда Нюргуна. – Я обязательно когда-нибудь вернусь. А тебе красную рубашку привезу». Доведется ли еще раз увидеть мальчика, ставшего для нее роднее брата?
Когда Буокай хлестнул собак и они ринулись в снежную даль, Чуурай вырвался из рук Семена и долго бежал вслед им, размазывая по лицу слезы…
Собаки явно устали. Некоторые из них спотыкались без видимой причины, даже вожак тяжело увязал в пороше. Наконец Буокай воткнул в снег хорей, остановив нарту.
– Здесь заночуем, – хриплым от ветра голосом проговорил он.
Нюргуна огляделась. Вокруг не было ни избушки, ни шалаша. Палатку они с собой не взяли – она занимала бы на нарте слишком много места. Буокай, поняв ее недоумение, протянул руку в направлении какой-то странной дыры в сугробе. Это была охотничья нора.
Впервые пришлось Нюргуне спать на голом снегу…
И снова – путь без дороги, бесконечная, режущая глаза белизна. Через полдня вышли к большой реке и свернули на нее. Здесь, по льду, нарта скользила легче. Впрочем, и на реке попадались трещины, заметенные глубоким снегом. Тогда старик соскакивал с нарты и бежал рядом. Все чаще приходилось сходить с нарты и Нюргуне… На третий день пути обоим уже доводилось больше идти, чем ехать, – собаки окончательно выбились из сил.
– Ладно… Отдохнем. Далеко ушли, теперь нас не догонят, – сказал Буокай в середине дня.
Собаки, не ожидая, пока их освободят от постромок, свалились на снег. Лишь вожак, недовольно ворча, остался на ногах и пытался поднять своих изнемогших товарищей. Нюргуна всегда удивлялась уму и преданности этой собаки, которая понимала старика с полуслова, разве что не говорила.
– Не надо, спим! – крикнул Буокай.
Вожак сел на снег, облизывая израненные лапы. Буокай распряг собак, осмотрел их когти, достал из мешка сушеную рыбу.
– Ешьте, ешьте! Сразу сил прибавится!
На этот раз собаки приняли пищу спокойно, отрешенно, без обычного визга и лая…
Мясо для себя и Нюргуны он утром спрятал на своей груди, под шубой, чтобы оно окончательно не закоченело. Уставшие не меньше собак, люди уселись рядом с ними и стали жевать мясо, отрезая маленькие кусочки.
– Отец, – спросила Нюргуна, – далеко еще?
– Ээ, – улыбнулся старик, – так просто не скажешь. В тундре мало знать, сколько осталось. Это не самое главное.
– А что же главное?
– Погода. Если повезет – скоро будем в поселке. Пурга задует – придется ждать.
– Где?
– Где застанет.
Хорошо бы развести огонь, согреться как следует. Но для костра нужны дрова. В тундре они не валяются.
– Из тебя вышел бы хороший ездок, – тепло произнес Буокай. – Лучше меня переносишь. Только зачем ты так часто прыгаешь с нарты? На льду, когда снега мало, собакам легко.
– Жаль их.
– Да… Это хорошо, что ты собак жалеешь. Человек должен заботиться о животных. Они на нас работают.
Огонь… Вечный спутник северного человека, хранитель его жилья и тела… Как хочется протянуть к нему побелевшие от холода руки; ощутить лицом его доброе дыхание.
Нюргуна подняла голову и вздрогнула: вдали, у подножия гор, в белесое небо поднимался синий дымок.
– Дым, отец! Дым! Там люди?
– Где? – вскочил Буокай, протирая глаза ребром ладони.
– Там, там! Смотри!
Лицо Буокая посуровело.
– Это не дым. Накаркал я на нашу голову… – Он обреченно махнул рукой. – Пурга.
Теперь уже и Нюргуна разглядела, что дым совсем не синего цвета. Это скорее была снежная пена. Она стремительно приближалась.
– Куда же нам, – бормотал старик, – куда?… Да, к высокому берегу… Садись, Нюргуна, скорей!
Он поднял собак. Через минуту упряжка уже летела поперек реки. Оставаться на льду они не могли – пурга растерзала бы их, разметала в разные стороны, смяла и навеки засыпала снегом. Нарта вылетела на берег, перемахнула береговую гряду и помчалась вдоль нее в поисках укрытия. Внезапно вокруг засвистел ветер. Снег и тьма отрезали людей от собак. Управлять упряжкой стало невозможно. Нюргуна вцепилась в нарту. Она не слышала, что ей кричал старик, она думала только об одном – не оторваться.
Парта упрямо двигалась против ветра, но куда – никто из них не знал, ни Нюргуна, ни Буокай, ни даже собаки.
Вдруг Буокай остановил нарту, выпряг собак и привязал их к саням сзади. Затем он разжал закостеневшие пальцы девушки.
– Будем сами тащить нарту. Так лучше! – крикнул он в ухо Нюргуне.
Нюргуна, ничего не соображая, вцепилась в постромки. Они медленно пошли по колено в снегу. Сзади, сбившись в кучу и жалобно повизгивая, мешая друг другу, брели собаки.
Нюргуна не поняла сразу, что случилось. Она только почувствовал а, что куда-то стремительно падает. Вслед за тем что-то больно ударило ее в бок. Нюргуна инстинктивно взмахнула руками и схватила ледяной полоз нарты. Потом где-то над ухом раздался истошный собачий вой, девушка на мгновение потеряла сознание. Очнулась от прикосновения чего-то холодного. Это Буокай растирал ей лицо снегом.
– Испугалась? – с усилием улыбнулся он.
Нюргуна тоскливо кивнула головой.
– Руки-ноги целы? Ничего не болит?
Нюргуна приподнялась на локтях.
– Кажется, нет.
Буокай перевел дух.
– Мы упали в яму… Это хорошо. Здесь нам пурга не страшна. Собаки целы. Отсидимся.
Они легли вместе – люди и собаки. С одной стороны Нюргуну согревал старый охотник, а с другой – вожак упряжки. Время от времени собака взвизгивала и клацала зубами.
Нюргуна надолго забылась. Сколько она спала – день или год – не помнила. Она не пришла в себя даже тогда, когда старик, размешав со снегом свое единственное лекарство – медвежью желчь – заталкивал в рот эту горькую смесь.
Охотник сокрушенно покачал головой. Он покрепче закутал девушку в шубу и посмотрел на небо. Метель не прекращалась.
IX
За стеной послышался глуховатый кашель Мироновны. Нюргуна хотела было окликнуть ее, но почувствовала, что у нее нет сил для разговора. Она повернулась лицом к стене и попыталась уснуть, но сон не шел. Отоспалась за месяц. Да, вчера ей сказали, что она лежит у этой доброй бревенчатой стены целых тридцать дней…
Дом срублен из плавника и разделен на две половины. Заметенный снегом почти до трубы, он надежно защищает своих обитателей от сурового дыхания Ледовитого моря. Окружающий его сугроб прорыт лишь против двух крохотных ледяных окошечек, сквозь которые в жилье с трудом пробивается робкий солнечный свет. В избе сумрачно, тепло и сухо. По вечерам собираются люди, тогда на другой половине звучат голоса и смех. Вновь среди людей… Какое это счастье! И дал его Нюргуне старый Буокай.
Лишь на двенадцатый день после пурги нашел он поселок у моря. Буокай сразу направил нарту к дому лекаря. И он сам, и его собаки едва держались на ногах.
Люди помогли ему снять с нарты белую, как полотно, Нюргуну и отнесли в дом.
Она потеряла сознание в двух верстах от поселка, увидев за холмом струящийся дымок. Ей показалось, что это вновь возвращается пурга. Напрасно старик убеждал ее, что они наконец добрались – Нюргуна его не слышала.
Полумертвая девушка попала в руки жены лекаря – толстухи Мироновны, та раздела Нюргуну донага и стала растирать мягкими сильными пальцами.
– Совсем заморозил девчонку, идол несчастный! С ума сошел, что ли, тащить ребенка в такую даль! – ругалась она, неприязненно поглядывая в сторону Буокая. Тунгус не обращал внимания на слова старухи. Он сосал свою трубку в дремотном полузабытьи, сам не зная, спит или нет. «Хорошо… – лениво думал он. – Добрались…» Тут же спохватился: «Ничего хорошего. Дочка совсем плоха».
– Если уж так тебе было надо, апреля не мог подождать, что ли? – продолжала Мироновна. – Дурак человек, такую красоту погубить!
– Ну, что за шум в избе? – раздался веселый мужской голос. – Никогда не поймешь тебя: то ли ноешь, то ли воешь.
С трудом одолев высокий порог, в избу ввалился хозяин – тот самый лекарь, которого клял Оргос. Был он так же толст, как его жена, только выше ее на две головы. Он напоминал огромного медведя, вставшего на задние лапы. Лицо его, украшенное черной бородой, дышало здоровьем и неистребимой бодростью духа.
– Ага. Новопреставленная. Или жива еще?
Он прижался ухом к груди девушки.
– Ничего. Будет жить. Мироновна вытащит. А, Мироновна?
Он хлопнул жену по круглому плечу, пьяно покачнулся и уставился на Буокая:
– Песцы есть? Если есть – вылечу, нет – не обессудь.
– Есть, как не быть? – поспешно ответил тунгус.
– Вот и хорошо. Главное не скупиться. П-правда?
Буокай закивал головой.
– Ну, а теперь, приятель, пошли туда… – лекарь махнул рукой в сторону перегородки. – Мироновна одна справится, ты ей не мешай! Лучше выпьем. Небось хочешь выпить, шельма?
В его цепких пальцах неизвестно откуда появилась зеленоватая бутылка. Буокай попытался что-то сказать, но огромный человек свободной рукой легко подхватил его с табуретки и поволок на другую половину дома. Через несколько минут из-за перегородки послышался не только бас хозяина, но и надтреснутый фальцет охотника.
Целый месяц Мироновна отпаивала девушку отваром из смеси трав, собранных летом в тундре…
Нюргуна потихоньку перебралась к спинке кровати, поближе к ледяному окошку. Она понимала, что этого делать не следовало, что болезнь еще не прошла, что она может вернуться с прежней лютой силой от малейшего сквозняка, и все же не могла удержаться от искушения взглянуть на белый свет.
Куда теперь занесла ее судьба? Каково оно, Ледовитое море?…
Она прижалась бровью к шершавому льду в том месте, где как будто пробивался солнечный лучик – в этом месте, по-видимому, льдинка была тоньше – и ахнула: за окном сияло три солнца! Она зажмурилась, встряхнула головой, снова прильнула к окну. Нет, она не ошиблась, их было действительно три! Что же это такое, какое из них настоящее, а какие только мерещатся? Никогда она не слыхала о таком чуде и не читала в книгах.
К солнцу тянутся из-за сугробов невесомые дымки. Их много-много. Поселок большой, что ли, или струйки дыма тоже троятся? Наверно, настоящее солнце – это то, которое посреди. Когда его закрывает облачко дыма, другие тоже тускнеют.
Как не хочется снова ложиться в постель, как хочется туда, где сияет солнце, где волшебно пахнет печным дымом! Когда смотришь на ясный день, кажется, – боль утихает в груди. Все плохое не любит ясного дня, боится его!
– Молодчина! Проснулась, оказывается! – Мироновна обняла Нюргуну и уложила в постель. – Ну и слава богу. Можно сказать, здорова. – Она поставила перед Нюргуной тарелку супа. – Ешь горячее, крепче будешь. На ноги встанешь – мне помогать будешь. Совсем замучилась я с этой готовкой, не знаю, как тебе угодить. Теперь сама себе стряпать будешь.
Нюргуна смутилась.
– Мироновна… не думай, что я капризная… Это от болезни, наверно.
– Ну конечно же, ласточка моя! – засмеялась Мироновна. – Шучу, шучу. Не принимай всерьез. Выздоравливай скорей. Да, повезло тебе… Уж и не помню случая, чтобы нам в таком виде человека привезли, а он остался жив.
– Почему у вас три солнца?
– Ээ, обман это! Еще и не то бывает. Ото льда все. Океан! Иной раз смотришь – ни с того ни с сего дерево на льду вырастает. Или целый караван упряжек вдруг помчится – пыль столбом. Только напрасно звать-кричать: нет там ни людей, ни собак… Однажды меня одна старушка напугала даже. Смотрела на море, смотрела, да вдруг бах на коленки – и давай молиться. «Что с тобой?»– спрашиваю. А она: «Не видишь, что ли, церковь на море – окияне из пучины вышла!» Да… Глаза устают, на лед глядючи, оттого и мерещится. Или крепко думаешь о ком-нибудь… тоже почудиться может. Я сына своего частенько там вижу…
Мироновна передохнула, ткнула толстым пальцем в уголки глаз.
– Сын-то… выгнал мой ирод. Услал учиться вроде: Сколько годов не вижу… Одна радость – морок этот на льду. И знаешь, что морок, а все равно сердце радо. Лекарь-то, гад полосатый, какой он лекарь? Пьяница он. Тридцать лет с ним мучаюсь и больных выхаживаю, а он знай пьет. Говорю ему, не трожь старика Буокая, он бедный старик. Так нет же – всю пушнину за месяц у тунгуса выудил. Пропили, окаянные. А у того в тундре все, что было, говорят, князь Хохунча забрал.
Нагрянул на чум пустой и ограбил. За долги какие-то. Есть же совесть у людей…
У Нюргуны потемнело в глазах. Вот какова месть Хохунчи! Что же будет теперь с Буокаем, с его сыном?
– А сюда… от князя не приезжали?
– Сюда нет. Поблизости где-то шныряли. Узнали, что ты при смерти, махнули рукой и убрались восвояси. Слух распустили, будто ты шаманка, колдовать можешь. Послушай, – старуха с надеждой наклонилась к Нюргуне, – может, и правда? Ты не таись, ты мне лучше скажи: вернется мой Дмитрий, аль нет? Навеки его лекарь угнал, аль так, на время?
– Никакая я не шаманка, Мироновна. Врут они.
– Да я так и думаю, – разочарованно вздохнула старуха.
– А ты не переживай. Вернется твой сын.
– Ну! Почему так говоришь? Может, во сне видела?
Нюргуна улыбнулась.
– И во сне не видела, а говорю – вернется.
– Твоими б устами…
Нюргуна рассмеялась.
– Да разве ж может к такой матери сын не вернуться!
