Текст книги "Кыыс-Хотун"
Автор книги: Анастасия Сыромятникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
IV
– Через тысячу лет? Оо, как долго! – послышался звонкий голос Чуурая. Нюргуна проснулась.
– Ничего не поделаешь, дружок, счастье людское – не птичка снегирь, его так легко не поймаешь. Оно – молния, не раз руки обожжет тем, кто его приручить захочет. Но все равно… никуда оно не денется. Побратается со счастьем человек. Тогда и умершие воскреснут, чтобы полюбоваться на новую жизнь. Вот так-то. Ты еще мал, не знаешь, что время разное бывает: железное и золотое. Мы с тобой в железную пору живем. Оттого и трудно нам. А в золотой век все изменится.
– А мы доживем до золотой поры?
– Едва ли, дружок… Еще не родился на свете человек, который мог бы сквозь все времена пройти.
Чуурай обхватил руками колени и открыл рот. Так всегда бывает с ним, когда он слушает бесконечные истории отца.
– Ну ладно, не доживем, но ты же говоришь: «Умершие воскреснут». Значит, все-таки взглянем на золотое время! И я, и ты, и Туллукчана…
– Так, так, – закивал головой старик. Удивительный человек этот охотник. Он может, когда надо, сосредоточенно работать часами, не проронив ни слова, но порой его рот не закрывается совсем. Девушке нравятся его рассказы, и она никогда не перебивает. Интересно, о чем это он сегодня? Сам придумал или слышал от кого? Другие старики обычно толкуют, что раньше, в «их времена» было несравненно лучше, чем сейчас. Буокай не таков. Он всегда говорит, что жизнь с каждым годом – пусть ненамного – становится лучше, Чуураю и Нюргуне обещает прекрасное будущее. Сбылись бы его добрые слова… Не пришлось бы тогда, как сейчас, экономить на каждом полене, кочевать следом за зверем, ночевать в залатанном чуме.
Вот нынче, например, не везет старику на охоте, кончатся дрова и припасы – придется перебираться на другое место, где Буокай припрятал на случай нужды кое-какую пищу. Так он делает всегда – хоть понемногу, но оставляет в укромных уголках рыбы и мяса.
– Вот ты не веришь, наверно, что мертвые встанут. Думаешь, перехватил отец, так, мол, не бывает. Кочевал я в молодости у моря… Видел там издалека приезжих людей. Американы назывались… Народ грамотный, расторопный. Бывало, умирал кто-либо из них – непривычен к нашему холоду этот народ, так они говорили, что покойник «уснул» и проснется через много лет… в день суда какого-то. Конечно, люди разное болтают, но я слышал это собственными ушами.
– Наверно, так, – согласился ничего не понявший Чуурай.
– Ух, как крепко я спала! – Нюргуна откинула одеяло из оленьего меха. – Да так хорошо!.. Какой-то необыкновенный сон мне снился. До сих пор счастлива.
– Что тебе снилось, сестра? – подскочил Чуурай.
– Так… ничего, – застеснялась Нюргуна. – Будто иду я с одним человеком по лугу. А вокруг цветы. Птицы поют. И в небе – ни облачка.
Нюргуна встала с постели, нашарила под подушкой железный гребень и стала причесываться.
– Как ты думаешь, отец, – тихонько спросила она, – если человек любит, он должен искать? Придет мой Василий?
– Кто ж его знает, детка. Далека дорога. Да и откуда знать ему, где искать тебя? Опять же и от самого человека зависит. Я, помню, когда жена умерла, чуть с ума не сошел. Думал, не быть мне уже человеком. Я бы, пожалуй, искал… Нет ничего дороже человека, да еще любимого. Что золото, драгоценные камни, пушнина? Как ни величай их, а все-таки это вещи… За них можно цену дать, пусть и большую. Человек же бесценен.
– А если бы мы стали кочевать потихоньку на юг, дошли бы до моей родины? Пусть не сразу, в два-три года?
Старик вздрогнул, словно его сзади дернули за волосы. Он помолчал, собираясь с мыслями.
– Приходилось мне некогда с торговцами ездить в твои края, – медленно начал он. – Туда прямой дороги нет. Конечно, можно бы по Лене-матушке, но здесь по льду никто не ходит, дороги нет. Сначала идут на Джанглы, от Джанглы сворачивают на реку Алдан и уж только по Алдану – к Лене… В мыслях и то не измеришь эту дорогу. Сколько погибло на ней хороших ездовых оленей…
Девушка смутилась. Она в общем-то и не собиралась просить старика отвезти ее в Кыталыктах – просто подумала вслух, проговорилась, высказала свое заветное желание. Она и сама прекрасно понимала, сколь труден такой путь для охотника. Чем южнее, тем меньше дичи, да и нельзя охотиться на чужих участках. Если же запасти пищи на несколько месяцев, то на чем ее повезешь за собой?…
Была бы у Буокая такая возможность – сам давно бы отвез, без всяких уговоров, такой он человек.
Нюргуна вышла из чума. Собаки нетерпеливо бросились к ней. Они окружили ее со всех сторон, заискивающе повизгивая, и Нюргуна догадалась, что они еще не кормлены. Видно, Чуурай заслушался отца и забыл о своей главной обязанности. Нюргуна любила кормить собак. Ей нравилось смотреть, как весело поглощают они свой обычный завтрак – сушеную рыбу. Она достала связку юколы и, раздавая ее лайкам, вдруг увидела на горизонте огромный столб снежной пыли.
– С запада, видно, пурга идет! – объявила она, войдя в чум.
– Вот как? – произнес Буокай. – А ведь ветра нет. Может, это с горы лавина скатилась? Пойду-ка взгляну.
Он взял ружье и отогнул полог, заменявший дверь.
– Не выходите, сидите в урасе, слышите! – послышался через мгновение его тревожный голос.
Грозно залаял вожак, лежавший, как обычно, у огня.
– Что такое, отец? – крикнул Чуурай, зажав рукой пасть собаке. Но со двора донесся лишь затихающий скрип снега под торбасами старика.
Чуурай натянул шапку, подбежал к двери и выглянул наружу.
– Почему отец сказал не выходить? – недоуменно спросила девушка.
– Не знаю! Может, медведь!
– Медведь? – похолодела Нюргуна. Она схватила нож и сжала его в руке.
Вдруг земля задрожала под нею и откуда-то издалека хлынул нарастающий гул. Ничего подобного Нюргуна никогда в жизни не слыхала. Верткий, как горностай, мальчишка выскользнул за дверь. В то же мгновение раздалось несколько выстрелов. Нюргуна, преодолевая страх, последовала за Чуураем. Невиданная картина предстала ее глазам.
На чум широкой полосой несся молодой лес – так ей показалось сначала. Это было огромное стадо оленей. Их многочисленные рога, похожие на безлистые ветви, мельтешили и с сухим стуком сталкивались в снежной пыли, поднятой копытами. Чуурай что-то прокричал, но его голос потонул в устрашающем топоте. Казалось, лавина животных вот-вот сомнет чум и растопчет людей, но вблизи от человеческого жилья мощный поток разделился на два рукава. Олени промчались совсем рядом, обдав Нюргуну брызгами снега и слюны. И долго еще стоял у нее в ушах их прерывистый храп и слитный топот копыт…
– Убежали! Ушли! – с обидой в голосе вскричал Чуурай.
– Как интересно! Откуда они взялись? Чьи они?
– Божьи! – Чуурай стряхнул снег с шапки.
– Э, дочка, осторожнее с ножом! Порезаться можно, – подошел Буокай. Нюргуна с удивлением уставилась на свою руку с зажатым в ней ножом – она никак не могла вспомнить, откуда он взялся. – Так повезло, и надо же!..
– Промазал, что ли? – вытер нос Чуурай. – Ни в одного не попал?
– Не думал, что они к самой урасе подойдут. Пошел на тот бугорок, – Буокай махнул рукой, – а они сюда свернули.
Жаль, можно было на всю зиму мясом запастись.
– Отец, почему Чуурай их «божьими» называет?
– Эти олени – дикие, ничьи они, от бога. Богатство Ледовитого моря. Бегают по горам, по долам, сами себе пропитание ищут. Бывает – повстречаются в тундре с домашними. Тогда беда! Ничего пастух не сделает, половину стада, а то и больше уведут за собой. Если видишь, на тебя бегут – прячься где можешь: растопчут! Ну, а от жилья шарахаются…
Нюргуна поразилась. Она никогда не думала, что столько диких оленей может собраться в одном месте.
– Они где-нибудь остановятся?
– Ээ, об этом и мечтать нечего. Не догонишь.
– Все-таки убил! – радостно закричал Чуурай, разглядев поодаль лежащих на снегу животных. – Один, два, три! А говорил, промазал!
– Разве ж это добыча, сынок? По-настоящему можно было с десяток уронить!
Вечером в урасе сиял яркий огонь. Нюргуна зажгла сразу две свечи. Довольный старик покуривал трубочку, глядя на сына и Нюргуну, готовивших оленину. Пищи было так много, что девушка даже устала варить и жарить. Так живут охотники: когда еды нет, терпят, зато уж когда сваливается такая неожиданная удача, едят до отвала. Не то, что в имении Хоборос. Когда забивали скотину, сама хозяйка, бывало, проследит, куда положен каждый кусок мяса, да и Боккою приучила к тому же.
Интересно, как бы посмотрела она своими волчьими глазами на этот праздник простых людей?
В этот вечер Нюргуне было суждено услышать рассказ Буокая о главном событии его жизни. Видно, крепко отмякла душа старика, раз он решил поведать Нюргуне самое заветное.
– Люди разные бывают, – начал он, – к примеру, князь Хохунча – не человек. Это зверь. А есть другие: благородные… умные…! великодушные! Я однажды с таким человеком много суток на одной нарте ехал. Я тогда был молодой, одинокий, ничего не боялся. Пристал ко мне Хохунча: отвези его, говорит, не хочу, чтоб у меня умирал. Пусть лучше по дороге умирает. Это плохой человек, толкует он, хотел царя убить. А мне какое дело до царя? «Гони, требую, плату вперед…» Он дал… Повез я больного. Скоро вижу – совсем не плохой человек, даже наоборот. Тяжело ему, а не жалуется, меня ни просьбами, ни бранью не мучит. Да и не верил я Хохунче с самого начала. Если дрянной человек обливает грязью другого, значит, тот, другой – настоящий человек. Стал я лечить попутчика… За дорогу на ноги поставил. Лекарства у меня известные: кабарговая струя да теплые кочки, песок да грязь. А что? На земле живем, в землю уходим, значит, землей и греться надо. Выздоровел он, а я словно переродился: так много я понял возле него. Прозрел, можно сказать. Уразумел я, почему одни бедны, другие богаты, одни всесильны, другие бесправны. И многое другое… А главное, он в мое сердце великую веру вселил. Не вечен, сказал он, такой порядок, при котором один кровопийца может мучить сотни хороших, работящих людей.
Верь, сказал он, может, сам доживешь до дня, когда все они полетят в тартарары! И я верю.
– Как его звали, отец?
– Нуча[29]29
29 Нуча – русский.
[Закрыть] его звали! – встрял Чуурай.
– Сказать по правде, дочка… забыл я имя. А науку его хорошо помню.
V
Если дни черны, как ночи, если неделю за неделей не видишь ни лучика солнца, если даже луна и та зловеще не поднимается над горизонтом – темнота эта становится для непривычного человека невыносимой пыткой. А местные жители как будто и не замечают ее: пасут оленьи стада, ставят ловушки на звериных тропах, хлопочут в чумах своих. И ждут» весны. Ждут света.
Лютый холод сковал землю и небо. Когда спишь у стенки, волосы примерзают к подушке. Но Нюргуна старается выносить все лишения без жалоб. Да и какая польза в ахах и вздохах! Зима от них теплее не станет. Главное – она жива, здорова, о ней заботятся настоящие, душевные люди. Не сбылись замыслы Каменной Женщины, не утонула Нюргуна и не замерзла, она еще вернется в Кыталыктах.
Опять снится родная долина, сияющая на солнце, вся в цвету. Только нет на этот раз радости в душе Нюргуны. Будто бы идет она по лугу, к людям, а люди от нее, лишь мальчишки бегают вокруг. «Мертвая девушка! Мертвая девушка!» – кричат они и языки показывают.
«О, да, утонула в реке, привидением стала», – слышится чей-то знакомый голос, а чей – невозможно понять: то ли Хоборос, то ли попа, то ли Василия…
Нюргуна очнулась. На подушке, под щекой – что-то мокрое. Догадалась – слезы… Ей стало так тоскливо, что она едва не заплакала снова. Когда же действительно пойдет она босыми ногами, не закованными в тяжелые оленьи торбаса, по лугу Кыталыктаха?… С Буокаем она больше не заговаривает об этом. Не только потому, что для старика непосильно переправить ее за многие сотни верст. Буокай полюбил девушку, как родную дочь, и любой намек, что она может покинуть их, заставляет его хмурить клочковатые брови. Да и сама Нюргуна привыкла к чужим людям, заменившим ей родных. Никогда не знавшая ни отцовской, ни материнской ласки, она сладко замирает на мгновение, когда Буокай называет ее дочкой…
Вдруг в урасе все засверкало, словно в ней вспыхнуло солнце. На стенах жилья высветились дыры и заплаты, полыхнули пламенем немногочисленные железные предметы.
– Как светло! – вскрикнула Нюргуна. – Что это?
Она вскочила с постели. Ослепительный свет лился из их домашнего костра, горящего посреди урасы. Обычно он едва тлеет, его подкармливают скупо – чтобы только не погас. На этот раз он, казалось, клокотал и взвивался вверх, рассыпая искры. Вскоре, однако, пламя стало слабеть, и костер принял свой обычный вид.
– Прямо солнце, а? Я бросил в костер огненный камень, вот что с ним случилось! – довольный произведенным эффектом, произнес Буокай.
– Что за камень?
– Ээ, давно это было, лет тридцать назад. Ходил по берегу Ледовитого моря один грамотный русский человек, нашел такой камень и показал людям. С тех пор все охотники, если увидят такие камни, обязательно подбирают и таскают с собой. Бывает, однако, что зря таскают: не горит – похоже, да не то. Тот русский говорил, что искать такие камни надо в земле. Но мы, тунгусы, землю не роем. Грех землю тревожить. Мы ее ковыряем, только когда человека хороним.
– А еще есть у тебя, отец?
– Нету. Редко они попадаются, однако. Тот, маленький, что сейчас сгорел, в речке нашел. Вода принесла, а откуда – трудно сказать. Ничего, – поспешно добавил старик, заметив огорчение на лице Нюргуны, – весна придет – насобираем. Никуда не денутся.
«Весной и без огненного камня светло», – хотела сказать Нюргуна, но удержалась. Дай понять, что тебе очень хочется этих камней, Буокай, пожалуй, пойдет их искать. А ведь у него много других забот.
– Вот, дьявол, замучил. Ну, дождется у меня! – сердито бросил Буокай.
Вчера у него несколько ловушек объел волк – испортил пойманных песцов. Раньше это случалось редко. А нынешней весной повадился какой-то опытный зверь – и песцов жрет, и сам не попадается. Ходит, видимо, по следам охотника, ворует добытое человеком.
Буокай внимательно осмотрел ружье, набил патроны жаканом.
– С ночевкой идешь, отец? – подбежал к нему Чуурай.
– Пока вора не ухлопаю – не вернусь. Посмотрим – кто кого. Нюргуна, ты палатку посмотрела?
– Нашила заплаты, – вздохнула девушка. Она не представляла себе, как можно спать в таком легком сооружении. Прокопченная дымом, прожженная в десятках мест огнем – сколько ночей укрывала охотника эта ненадежная холстина!
Буокай засмеялся.
– Ну, что насупилась?! Погоди, придет с юга купец и продаст вашему отцу за сотню песцов белую-белую, как лебедь, палатку. А пока будем ждать купца и собирать шкурки, старушка наша дырявая еще послужит верой и правдой. Счастливо! Я пошел!
Нюргуна вышла за ним из урасы подышать свежим воздухом. Дул резкий ветер, далеко в небе мерцали одинокие звезды. Старик вскочил на нарту, и собаки рванули с места. Вскоре нарта и наклонившийся вперед седок исчезли за плотной завесой тьмы. Теперь Буокай появится через несколько дней. Скучно будет без него в урасе.
Стало холодно. Нюргуна направилась было к двери, как вдруг опостылевшую темноту пронизал ослепительный луч. Он тут же погас – Нюргуна даже не успела вскинуть голову. Она вспомнила слова Боккои: «Говорят, иногда человек видит раскрытие рая. Если он успеет высказать любое свое желание, оно тотчас исполняется». Неужели она прозевала именно такой случай? Она бы сказала одно: «В Кыталыктах».
Огорченная девушка откинула полог, но в этот момент у нее за спиной зашумело небо.
Мелькнувший луч оказался предвестником северного сияния! Оно занялось в полнеба, переливаясь множеством красок, свешиваясь до земли радужной бахромой.
Старик Буокай рассказывал Нюргуне много сказок об этом чуде. Больше всех запомнилась одна.
…Жило некогда в тундре, на берегу океана, многочисленное племя. Жило дружно, всегда вместе, ураса к урасе. Люди помогали друг другу, делились добычей. Но случилась беда: пришла страшная болезнь, оспа, и унесла их всех одного за другим. Осталось только двое – юноша и девушка, да и те, боясь болезни, всю зиму прятались друг от друга, но весною встретились они и стали семьей. Они-то и основали все нынешние племена. А когда умерли, их сердца и души превратились в огонь и поднялись к небу. Там и сияют они страшными полярными ночами, освещая пути, защищая от бед и несчастий…
– Почему не закрываешь? Холодно! – послышался звонкий голос Чуурая. Оказывается, Нюргуна машинально откинула полог да так и застыла.
Она вбежала в урасу, разломила пополам кусок бересты и одну половинку протянула мальчику:
– Давай писать.
– Как это? – не понял Чуурай.
– А вот так. – Нюргуна вытащила из костра уголек. – Смотри это буква «А».
– Буква? А что такое буква?
– Если будешь знать буквы, научишься писать и читать. Будешь грамотным человеком.
– Да? А зачем это надо – писать и читать?
– На свете есть много книг, написанных умными людьми, если научишься их читать, станешь умным. Может, и сам что-нибудь умное напишешь.
– А какая польза быть умным?
– Ну… Грамотного человека никто не обидит. А если обидят – напишешь жалобу в волость. Там обидчика сразу накажут.
Вот здорово! Тогда я и князя бояться не буду!
Урок начался. Поначалу Чуурай трудился изо всех сил и даже высунул язык от старания. Однако когда они дошли до буквы «Д», рука отказалась повиноваться сыну охотника.
– Сестра! – заныл он. – Оказывается, это совсем неинтересно – буквы! Давай лучше порисуем! Я – нашу упряжку и отца на нарте. А ты?
– Ладно, рисуй, – вздохнула Нюргуна. – А я напишу письмо.
Чуурай с увлечением принялся за более привычное дело, рисовать он любил и умел. Пока Нюргуна заполнила черными угольными буковками свою половину бересты, мальчик успел покрыть легкими штрихами несколько полен.
– Смотри! – дернул он Нюргуну за рукав. – Вот это – мы с тобой поймали горностая. Это большая река несет твой плот в Ледовитое море. Это встает солнце.
– А здесь что за чернота?
– Это ночь. Но почему ты говоришь – чернота? Видишь – я звездочки оставил, не замазал!
Нюргуна погладила его по голове.
– Молодец, Чуурай.
– А ты что написала?
– Тебе интересно?
– Прочти!
– Ну, хорошо. – Нюргуна отбросила косы за спину и прокашлялась. – Слушай. «Дорогой друг мой, где ты, близко ли, далеко? Думаешь ли обо мне? Ты, наверно, в сердце своем похоронил меня, но я жива, я помню о тебе…»
Она разрыдалась.
– Сестра, что ты? – вскрикнул мальчик. – Неужели убиваешься по этому гаду, сыну Куонаскы?
– Нет, дружок, – обняла девушка Чуурая. – Сын Куонаскы здесь ни при чем.
– А кому ты пишешь? Как его зовут?
– Это не важно, Чуурай… Ты все равно не знаешь.
– Ты не плачь. Лучше читай дальше.
– Ладно. «Ты думаешь, я утонула, но я не камешек. Я не затерялась в волнах жизни, я выплыву назло этой женщине с темной душой. Беги от нее, пока не поздно, пока и с тобой не случилось то же, что со мной. Беги от нее и ищи меня – я жива, меня спас прекрасный старик Буокай…»
– Где, где написано Буокай?
– Вот здесь. «А если не захочешь искать меня – ранней весной пройдись по Кыталыктаху. Послушай, как шелестит листва берез, как плачет она о глупой доверчивой девочке. Вспомни обо мне…»
Нюргуна замолчала.
– Сестра, – с восхищением произнес Чуурай, – неужели все это написано на таком кусочке бересты?
– Нет, – вздохнула девушка. – Не поместилось. Я тебе по памяти читала.
VI
Была бы иной жизнь на земле, если б солнце не заходило, травы не отцветали, не старились, не умирали люди. Тогда и ошибки молодости можно было бы исправить, всего недостижимого достичь, убежавшее – догнать, затерявшееся – найти! Насколько меньше стало бы горя и страданий!
Так раздумывала Кыыс-Хотун в темном чуме, снимая нагар с жирника. Прошло уже несколько дней, как старик уехал на охоту. Тоскливо у девушки па сердце, одиноко. Есть рядом живая душа, да с ребенком не обо всем поговоришь. Зачем ему знать, например, как хочется ей назад, в родной Кыталыктах, где никогда не бывает такой постылой длинной ночи. Сотни верст, кажется, шла бы пешком по колено в снегу, лишь бы приникнуть на миг к родной березке…
– Чо-чо! Чо-чо! – прервал ее мысли Чуурай. – Гори, огонь, гори! Обогрей жилище нам, я тебе лепешку дам!
Бормоча заклинание, мальчик то чуть ли не носом тыкался в полено, то отскакивал от него и прятался за чурбан. Нюргуна с грустью смотрела на него. Веками воспитывалось в людях тундры почтение к огню, страх перед тем, что он может угаснуть навсегда. В стылом краю, где испокон веков природа играет душами людей, научились поклоняться огню как могущественному живому существу.
– Чо-чо, чо-чо, гори, нам жилище озари! – просил мальчик, стоя на коленях.
– Фу-ты, черт! – вдруг вскочил он на ноги, смахивая слезы с покрасневших от дыма глаз. – Не горит, сестра! Наверно, оладий просит!
– Без отца? – строго нахмурилась Нюргуна.
– Что же делать, если просит?! – мальчик умильно посмотрел на Нюргуну.
– На вот, попробуй.
Нюргуна протянула кусок бересты. Это было ее неотправленное «письмо». Неотправленное… А как его отправить? Только и пользы от него, что на растопку пригодилось. Чуурай свернул бересту в трубочку и подложил под полено. Сначала коптящим пламенем вспыхнула береста, а потом с неохотой разгорелось дерево.
Нюргуна достала мешок с мукой и стала стряпать оладьи. Чуурай расторопно набил чайник снегом и поставил его на огонь. Вскоре оба наслаждались чаем с оладьями.
– Ты почему письмо сожгла? – вдруг спросил мальчик.
– Э-эх, Чуурай, – погладила Нюргуна его по голове. – Что толку в письме без почтальона!
– Не горюй, новое напишем. Я тоже буду писать.
– А за это молодец. Ну-ка, где наша «бумага»?
Чуурай нырнул в угол за новой порцией бересты. Вдруг он выпрямился, глаза его блеснули.
– Сестра, – быстро сказал он, – чужой человек едет.
– Что ты говоришь? Ничего не слышно.
Только ветер воет.
– Уже здесь! Сейчас войдет.
Он выглянул из чума.
– На оленях приехал. Олени такие сытые, здоровые.
Толкнув Чуурая в грудь коленом, в урасу ввалился огромный человек в черной пыжиковой шубе до пят. Иней сверкал на его усах и бородке, глаза из-под обмерзших ресниц смотрели недобро.
– Гаа! – загромыхал в урасе его бас. – Кажется, добрался я до урасы моего дружка Буокая! А где он сам? Эй, парень, есть ли у тебя чем покормить оленей?
– Оленей? Оленей мы не держим, откуда я знаю, чем их кормить? – быстро отозвался Чуурай, успевший переползти поближе к Нюргуне.
– Тем, что сам не жрешь… мхом, травой! – захохотал прибывший.
– Пусть снег копают. Там много!
– Хороший хозяин должен корм держать не под снегом. Ну, да когда старый Буокай был хорошим хозяином? – вновь засмеялся вошедший. – А где он? Или это не его чум? Ба, тут девушка! Да еще красавица! Верно и вправду этот чум – не Буокая.
– Наш, наш! – торопливо заговорил Чуурай, словно испугавшись, что этот властный человек отберет их жилье. – Отец на охоту пошел. Волк повадился песцов из капканов таскать. Такой воришка!
– Ты что причитаешь, парень? Подумаешь, вора нашел. Волки – ерунда! Настоящие разбойники – люди! Помоги-ка мне лучше раздеться!
Он, прихрамывая, сделал несколько шагов и упал на пол со стоном. Чуурай подкатился к нему и стал расстегивать задубевшие кожаные пуговицы. Вскоре пришелец, кряхтя, вылез из шубы. Она оказалась огромным меховым комбинезоном и, распластавшись на полу, походила на человека с руками и ногами. Чуурай оттащил ее в сторону, но тут же раздался окрик:
– Ты что, не знаешь, как с вещами обращаться? Отнеси шубу на нарту и принеси сундук с постелью!
Чуурай поволок комбинезон из чума. Человек поудобнее расположился на меховой подстилке и оценивающе взглянул на девушку. Сердце у Нюргуны похолодело. Вначале, когда приезжий переступил порог, она даже обрадовалась ему, подумав, что он из хороших друзей Буокая. Теперь же, когда непрошеный гость стал покрикивать на мальчика, у нее вспыхнуло подозрение: уж не из тех ли это людей, опасаться которых учил старый охотник? Почувствовав ее взгляд, закрывший было глаза человек заухмылялся. Нюргуна сразу отметила, что он был еще молод, но что-то было в его лице такое, что говорило о многих малопривлекательных удовольствиях, испытанных им.
– Ты, красавица, кто такая? Откуда будешь? – игриво спросил он.
– Ниоткуда. Сама по себе.
– Не замужем, значит? Приятно слышать. Правду говорили – у старика Буокая младшая дочь подросла. Не зря ехал.
Нюргуна испугалась. Велика тундра, а слухи бегут по ней быстрей оленя.
Чуурай откинул полог, пытаясь перетащить через порог тяжелый сундук. Нюргуна бросилась помочь ему.
– Ты ему не верь, сестра, – шепнул ей на ухо Чуурай. – Отец говорил – нехороший он человек.
Нюргуна зажала ему рот рукой и, достав из сундука постель, разостлала ее. Гость со стоном взгромоздился на шкуру.
– Оо, проклятый лекарь, дармоед! – взвыл он, схватившись за ногу. – Намазал какой-то дрянью да еще замотал так туго. Боль прямо адская! Нарочно, что ли, хочет с ног свалить? Не-ет, с Оргосом этот номер не пройдет! Пусть хоть совсем обезножу – доберусь до мошенника и голову скручу!
– Лечил, как умел. За что же его ругать?
– Ого? Смотри, какая смелая! Нет, ты скажи все-таки, откуда взялась?
– Ниоткуда.
– Ладно, потом разберемся. Эй, парень, тащи из ящика лепешки. Смотри, какие толстые, все равно что твой лекарь. Разогрей их получше! Масло там же, не проморгай.
Нюргуна подбросила в огонь дров, поставила чайник и подвинула поближе к Оргосу низенький столик? Мальчик неумело отковырял ножом от огромного кругляша масла несколько стружек, бросил их на сковородку. Нюргуна разломила полдесятка лепешек, намазала подтаявшим маслом и разложила на столе. Затем, несколько поколебавшись, она достала оладьи, которые оставляла старику.
– Чайком пробавляетесь? – захохотал гость. – А ну-ка, малый, достань из-под лепешек бутылку. Живей поворачивайся!
– Что это? – с любопытством спросил мальчик, подавая заиндевевший сосуд.
– Сейчас узнаешь! Подвинь кружки поближе!
Он налил спирт в кружки неуверенной дрожащей рукой.
– Долго ли ехал к вам, быстро ли – не помню. Знаю только: съел за дорогу три такие лепешки, оленью ляжку и три такие бутылки спирта вылакал. Вот и считайте: на сколько верст хватит всего этого такому молодцу, как я? Одна беда – нога. Если бы просто хромал – черт с ней. А то ведь болит! Ой, ой! – запричитал он, скорчив гримасу. – Лекарь проклятый, только пищу мою жрет, не помогает! Видно, одно только лекарство в мире есть для меня – спирт! Ну-ка, хлебнем. Для сугрева. Эй, девка, парень, что не пьете? Не бойтесь, у меня много!
Он опрокинул спирт в рот.
– Мы не будем, – твердо сказала Нюргуна.
– Ну и дураки!
Оргос снова плеснул спирта в кружку.
– Знаете ли вы, что такое спирт? Да откуда вам знать, букашки! Ой! Ой! – схватился он за ногу.
– Сестра! – прошептал мальчик. – Это ему спирт в ногу ударил?
– Что ты шепчешь, недотепа? Ладно, не хочешь пить – ешь! Небось кислые лепешки и не снились? Тебя как зовут?
– Чуурай!
– А ее?
– Кыыс-Хотун!
– Странное имя. Ну и чудак Буокай. Свою дочь Хотун назвал. Ну да не все ли равно. Хочешь быть, девка, настоящей хотун? Выходи за меня замуж. Я – сын князя Хохунчи, богаче нас нет никого во всей тундре. Я теперь один, моя жена повесилась сдуру – даже ребенка не оставила! Ты не думай – вот, мол, хромой, никудышный, свататься приехал… Я еще на пятерых, как мой отец, женюсь. Выходи за меня, жалеть не будешь. А не пойдешь за меня – отец все равно за моего младшего брата отдаст. Тогда помучаешься… Я – ничего, моя сдуру повесилась, а у братца и умная взвоет…
Он зевнул.
– Что он говорит? Кто повесился? – шепнул Чуурай.
– Тихо! Жену замучил свою, разве не слышишь, – также шепотом ответила Нюргуна.
– Ну как, дочь Буокая, уедешь завтра со мной? Поди поближе, полежим рядом!
– Не пойдет она за тебя! Не пойдет! – вдруг со злостью закричал Чуурай. – Не дождешься!
– Что с тобой, парень? – вскинул брови пришелец. – Ты что встреваешь, когда старшие разговаривают? Лучше со стола убери да припрячь отцовскую долю спирта. Приедет – спасибо скажет. Иди сюда, девушка! Я за тебя какой хочешь калым дам. Буокай разбогатеет, купцом станет!
Он встал и, пошатываясь, двинулся к Нюргуне, но не удержался на ногах и рухнул на постель.
Нюргуна накинула шубенку и бросилась из чума. Вслед за ней ринулся перепуганный Чуурай. Из чума послышался громкий рев разъяренного Оргоса. Затем все стихло. Нюргуна приложила ухо к пологу и услышала прерывистый храп.
– Спит вроде, – сообщила она Чуураю.
– Я в чум не пойду! – твердо произнес мальчик.
– Храпит же.
– Обманывает! Лучше бегать вокруг чума, тогда он нас не догонит.
Нюргуна с грустью огляделась. Вокруг – ни огонька. Здесь в случае беды не побежишь к соседям, как в Кыталыктахе. На сотни верст окрест – лишь промерзшая насквозь тундра. Где сейчас плутает по ней старый охотник? Конечно, случись такая необходимость, Нюргуна управилась бы и сама с пьяным.
Но ведь он может задержаться и надолго. Что делать тогда? Как жить рядом с ним, под его жадно пронизывающим взглядом? Бояться каждую минуту, что он, не стесняясь мальчика, накинется на нее, да еще и ухаживать за больным! Мысль об этом была просто невыносимой.
Чуурай приплясывал на месте, готовый ежесекундно броситься прочь. Вкрадчивый мороз начал пощипывать щеки, к тому же искры над убеленным снегом чумом вспыхивали все реже и реже. Было ясно: огонь в чуме угасал. Человек, оставшийся в нем, не заботился об огне: он спал. Если огонь угаснет совсем, потом его трудно будет раздуть.
– Пойдем в чум, – нерешительно сказала Нюргуна.
– Ну, нет! Нет! – заикаясь от холода, вымолвил Чуурай.
Вдруг взвыла собака Оргоса, всхрапнули олени. Чуурай опрокинул собаку и связал ее невесть откуда взявшейся веревкой. Нюргуна всмотрелась в даль и затрепетала от радости: тонкая, словно нить, в сумрачном свете звезд показалась упряжка Буокая. Чуурай связал чужого пса, чтобы он не бросился на собак охотника. Через минуту Буокай был рядом.
– Отец! – возбужденно запрыгал вокруг него Чуурай. – У нас новости! Сын Хохунчи свататься приехал! Он ногу сломал! Мы от него на воздух выскочили!
– Сын князя? – спокойно спросил Буокай, распрягая собак.
– Ну да! А что это на нарте? Оо, волк-воришка! Поймал-таки, отец?
Он с трудом стащил с нарты матерого серого зверя.
– Куда ж он денется?… Против человека какой зверь устоит? – сказал Буокай.
Он отделил ремни, аккуратно скрутил их и связал, внимательно осмотрел когти собак; затем перевернул нарту и провел пальцем по полозьям, проверяя, сохранился ли на них слой льда. Для лучшего скольжения он всегда слегка поливал полозья водой. Достал из кармана трубку и закурил ее.
– Значит, Оргос пожаловал? Пронюхал все-таки!
Тут только Нюргуна поняла, что спокойствие его было показным, что на самом деле известие о прибытии княжеского сынка глубоко его взволновало.
