Текст книги "Кыыс-Хотун"

Автор книги: Анастасия Сыромятникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

VII

Еще одна зима, белым шлейфом махнув на прощание, подалась в сторону Ледовитого океана. Сняли тяжелые зимние покровы березы Кыталыктаха. Теперь их стало видно издалека: раньше белизна коры сливалась с белизной снега. А там, где снег еще сохранился – в ложбинах и в зарослях, – он сияет на солнце всеми цветами радуги. Скоро на холмах проклюнутся подснежники, все оживет и затрепещет от радости жизни. Проснутся спящие, вернутся улетевшие. Хорошо!

Как легкие облака, неслись эти праздничные мысли в голове Нюргуны. Она стояла, прислонившись к косяку. Дверь в церковь – здесь учится Нюргуна – открыта, но заходить рано. Рядом – дочь священника. Из всех девушек только Нюргуна да поповна решаются переступить порог школы. Нюргуне раньше поповская дочка казалась королевой – такая она статная, пышная, белая, светлоглазая, рыжеволосая – непохожа ни на одну из местных девушек. И походка у нее особая – не походка, а поступь. Нюргуна в первые дни побаивалась теткиного кумира. А потом присмотрелась и убедилась, что поповна ничего особенного собой не представляет. Величавость ее оказалась чисто внешней – как многие девушки, она могла беспричинно засмеяться и беспричинно заплакать. Учиться совсем не хотела. На уроках сидела вечно сонной, домашние задания не выполняла. Но стоило Василию Макаровичу подойти к ней поближе, начинала проявлять лицемерную активность: что-то писала в тетрадке, то и дело тянула руку. Учитель давно раскусил ленивицу и не поднимал с места: все равно добиться от нее чего-то вразумительного было невозможно. Нюргуне же в такие минуты становилось стыдно за подругу, и она отворачивалась.

– И за что меня батя мучит? Осточертела мне ваша школа. Уехала бы я от всего этого к черту на кулички!

– Да-а! А что бы сказал святой отец, узнав, что его дочь к черту отправилась?!

– Наверно, и глазом не моргнул бы. Кажется, только и мечтает побыстрее меня сплавить. Если бы любил, разве отдал бы на растерзание извергу?

– Кому это?

– Учителю, кому же!

«Как она смеет так говорить о Василии Макаровиче?» – возмущенно подумала Нюргуна, а поповна продолжала:

– Ну, какой он учитель, разве он имеет право нас учить? Говорят, семинарии своей не кончил – женился. Заставляет задачки решать. Зачем мне это надо? Что я, платьев своих не сосчитаю? Считал бы лучше сам, сколько коров у жены.

– Может, твой батя лучше учит? – вспылила Нюргуна. – Никогда его трезвым не увидишь. Позавчера прямо на уроке заснул.

Нюргуна тут же прикусила язык: поповна не обидчива, но страшная ябеда.

– А твой учитель… – набрала в грудь воздуха поповна, но тут появились другие школьники, и она благоразумно осеклась, поглядывая, как они галопом мчатся мимо. – Эх, батя, батя! Зачем ты дал мне жизнь. Лучше бы мне совсем не родиться, чем учиться в этой школе. Задачи, задачи! Ну, зачем они мне, девушке!

На лице поповны появилось страдальческое выражение, и Нюргуна догадалась: лентяйка опять не выполнила задания. Поповна достала из сумки карандаш, потерла его о платье и начала что-то царапать на стене. Нюргуна заглянула к ней через плечо и ахнула. На бревне чернело что-то вроде стихов: «Все учители – мучители, кипеть вам в адовой смоле!»

– Здорово, а? – самодовольно сказала поповна. – Это я сама придумала.

– Что ты делаешь? – воскликнула Нюргуна. – На виду! Нас же накажут!

Она поплевала на платочек и бросилась стирать написанное, но буквы стали еще четче: карандаш оказался химическим.

Поповна засмеялась:

– Боишься! Самая богатая невеста в Кыталыктахе трусит. А кого из учителей ты боишься больше: батю или Василия? Ну конечно, батю! Что я спрашиваю. Василий же твой дядя. Ты его даже, по-моему…

Она наклонилась к уху Нюргуны и шепнула.

– Нет, что ты! Опомнись! – с ужасом вскрикнула Нюргуна.

– Не отпирайся. А он тебя тоже…

Поповна снова потянулась к уху.

– С ума сошла! – Нюргуна оттолкнула ее и ринулась в церковь.

Неправда, что каждый новый день повторяет предыдущий. Это только кажется. Вот сидишь ты, как и вчера, на той же самой скамье. Рядом с тобой, как и вчера, пыхтит верзила Федот – княжеский сынок. Перед тобой та же тетрадь, а вдали, перед доской, по-вчерашнему прохаживается Василий Макарович. Но что-то изменилось… Что именно – никак не понять, но что-то явно изменилось. Вот вчера, например, в этот же час Нюргуна с таким старанием, прикусив губу, решала задачу! А сегодня рука не поднимается, чтобы взять ручку, и голова занята совершенно другим.

Чем же? Глупостями, которые нашептала поповна?

Как не надоест этим гадким людям подсматривать, подслушивать и выдумывать всякую чушь. Очень старательно занимается Нюргуна. За эти два года догнала княжеского сына, который не меньше пяти лет долбит науку.

А попадья – то там, то сям со значением уронит: «Усердно учит Василий племянницу жены, усердно». Так скажет, что и не поймешь, похвала это или намек.

А однажды Нюргуна сама слышала от попа: «Учитель? Какой он учитель. Бродяга – больше ничего. Одним взял, что на богатстве женился». И вот сегодня его дочка ляпнула такое, что… Нет, Нюргуне даже вспоминать стыдно об этом.

Вот людишки! От зависти клевещут, от зависти! Еще бы поп не завидовал Василию Макаровичу! «Закон божий» свой и тот не помнит. Вечно нос уткнет в книгу и читает. Только и знает, что богом стращать. Тоже – законоучитель!

Попадья тете завидует. У тети и земля, и скот, и муж какой славный, а у нее что? Живут подачками прихожан, а муж – поп, страшный, бородатый, да еще пьяница.

А дочка их Нюргуне завидует! Тупица! Не знает, сколько будет дважды два. Ни ума, ни старания.

Василий Макарович… Кажется, с каждым днем он становится все добрее, все красивее. Никто в округе не похож на него. Смотреть бы ему бесконечно в глаза, слушать без конца его глуховатый спокойный голос…

Вот он заглянул в чистую тетрадь Нюргуны и тут же отошел. О чем он подумал? Наверно, он читает все ее мысли.

– А некоторые не пишут, – прервал ее раздумья голос соседа.

Этот Федот – тоже порядочный подхалим и ябеда.

Он страшно любит смотреть, как наказывают его товарищей по школе.

– Таскина… – голос Василия Макаровича, как всегда, спокоен. – Решай задачу. Времени осталось мало…

По сводчатому потолку куда-то ввысь летят ангелы. Что значит куда-то? Они летят к богу! У них прозрачные шелковые крылья, и сами они чисты и невесомы. Как лицо и руки Василия Макаровича. Как хорошо, что он так близко. От него в мрачноватой церкви светло, как в поле. Счастье Нюргуны и всего мира в этих узких крепких ладонях.

– Она не пишет! Не пишет! – вновь заныл Федот.

Школьники загалдели и побросали ручки.

– Я устал.

– И я!

– У меня задача не получается.

– Это все Таскина виновата!

Нюргуна со злостью оглядела класс. Что они болтают? Вытрясла знания из их голов, что ли? Из пустого мешка много не вытряхнешь.

– Почему не писала, Нюргуна?

– Я… на ангелов смотрела… Они…

Она не знала, что сказать. Все засмеялись.

– Вот как, – не повышая голоса, сказал Василий Макарович. – Ну что же, задачу решишь дома. Кстати, это касается всех, кто не закончил ее здесь. А что касается ангелов…

Он поднял свечу и осветил роспись. От того, что не рассердился, не стал ругаться и сразу переключил внимание подростков, все вскоре успокоились. А учитель подробно объяснил, что обозначает каждая фигура, какими красками выполнена роспись и в заключение добавил, что создавали ее, как можно предположить, настоящие мастера своего дела.

Вошел, переваливаясь, толстый священник. Василий Макарович кивнул ему и направился к двери.

Дочь попа, извиваясь, как змейка, бросилась к отцу и стала что-то шептать ему на ухо. «Ябедничает», – подумала Нюргуна. Вдруг она почувствовала, как чьи-то сильные лапы схватили ее сзади за локти и куда-то поволокли. Это Федот по знаку законоучителя переправил ее в угол.

Федот всегда рад услужить попу. Нюргуна стукнулась лбом о стену и стала коленями на плохо ошкуренное бревно – единственно надежное, по мнению батюшки, средство воспитания. Нюргуна не стала спрашивать, за что ее наказали. Ясно и так – за неосторожные слова, сказанные поповне перед уроками. Ну и пусть! Не впервые ставят ее на это неотесанное, до крови ранящее бревно.

Первый раз поп наказал за вопрос: «Батюшка, почему в Кыталыктахе живет много народу, а владеют им только два человека?» Даже ногой топнул: «Что такое? Здесь, в лоне церкви, растут антихристы! Бунтовщики растут!» А Нюргуна вопрос-то не сама придумала – повторила слова Беке… Поп мало того что продержал ее несколько часов на бревне, так еще тете нажаловался, и та выдала воспитаннице очередную порцию нотаций.

Ничего… Школу Нюргуна все равно не бросит, пока здесь Василий Макарович… Подумаешь, бревно.

Кое-кому и почище достается… Вспомнить хотя бы, как Аныс в лютые холода босая бегает по коровнику…

Вечером в господском доме было сумрачно и тихо. Не слышалось звонкого, как колокольчик, голоса Нюргуны, не рассуждал басовито хозяин. «Лишь тяжелые шаги Каменной Женщины отдавались эхом во всех углах.

А в батрацкой юрте при свете камелька старая Боккоя сучила бечевку для сети и с замиранием сердца ждала, когда же зашелестят у порога легкие шаги ее любимицы. Правда, с тех пор, как Нюргуна переселилась в господский дом, ей не разрешали рассиживаться с Боккоей, но девушка всегда забегала к ней после уроков – обогреться, отдышаться, попить чайку. Старуха давно вскипятила чайник, он уже несколько раз остывал, и его приходилось подогревать снова и снова.

От одного беспечно молодого вида Нюргуны у старой батрачки становилось теплее на сердце. С гордостью наблюдала Боккоя, как растет и хорошеет ее отрада и надежда, ее Кыыс-Хотун. Блеснуло на старости лет старухе счастье. Счастье, что есть она, эта девушка, добрая, приветливая, легкокрылая, как жаворонок.

Старуха вздохнула. Потихоньку – как будто ее могла услышать в своих хоромах разгневанная госпожа. Совсем переменилась Хоборос к Боккое в последнее время. Раньше, бывало, не стеснялась поверять самые тайные желания. Говорила порой и в глаза, и за глаза: «Привыкла я к Боккое, она у меня вместо матери». И Боккоя не жалела себя. Берегла ее добро, как свое.

Теперь от Хоборос не услышишь Доброго слова. Нюргуна забежит на минутку: увидит госпожа – достается и молодой, и старой.

Но куда же она пропала, птичка весенняя, солнышко ясное, песенка звонкая? Как ушла утром в церковь, так и нет до сих пор. Сгустились сумерки, ярче светятся искры над очагом.

У Боккои руки, сучившие нить, задрожали: хлопнула дверь, в юрту вошла Хоборос.

– Ну? Что скажешь? Где твоя ласточка певчая, она же Кыыс-Хотун?

Хоборос не тревога за Нюргуну гложет. Давит сердце ей страшное предчувствие: нет не только Нюргуны. Нет и Василия – вот, что бесит ее больше всего. Был бы Василий, послала б его на поиски. А может… они вместе?

– Мне откуда знать, – как можно спокойнее ответила старуха. – В школе, наверное.

– В школе, – передразнила госпожа. – Уроки до полуночи, что ли? Да и посылала я в школу. Церковь на замок закрыта.

– Где же она может быть? – не на шутку встревожилась Боккоя.

– На беду, на беду учу я ее! – вдруг всхлипнула Хоборос, закрыв руками лицо. – Сама виновата, сама настояла – был же против Василий! Еще думала в город послать, да побоялась – одичает, совсем знаться не захочет. А что я выгадала? Она и сейчас как чужая… была чужой, такой и осталась.

Боккоя слушала и не слушала госпожу. Ее голова была занята другим: что с Нюргуной?

– Старик сосед пришел, попросил Псалтырь над покойником прочесть.

Не согласились: ни он, ни она. Как сговорились! Зачем же тогда учиться, если Псалтырь не может прочитать? Старик бы крупно заплатил, может, даже целого быка… Упустить такое! Сидят на моей шее, нет того чтобы подумать о хозяйстве… Реки и то мелеют, а мое богатство – бездонная бочка, что ли?… Что за люди!..

«О чем она? Зачем? – печально думала Боккоя. – При чем тут какой-то Псалтырь, какой-то бык, если пропала девушка, если ее надо вызволять из неведомой беды! Неужели у Хоборос такое черствое сердце, что мелкая прибыль заслоняет от нее племянницу?» Внезапно до Боккои дошло, и она испытующе взглянула на хозяйку: неужели в этом дело?… «Не согласились: ни он, ни она. Как сговорились», «Что за люди»… Хоборос объединяет Нюргуну и Василия. Она считает – не случайно нет их обоих сразу. Вот откуда бешеная слюна у нее на губах.

– Василий, однако, у попа… – с упреком проговорила Боккоя. – За картами сидят.

– У попа? – резко выпрямилась Хоборос. – Кто сказал?

– Беке видел, как шел хозяин туда.

– Шел! А видел, как заходил?

– Да этого и видеть не надо. Не в первый раз господин у батюшки задерживается. Куда же еще ему податься в такую пору? Ни зима, ни лето. Ни поохотиться, ни погулять…

Хоборос заметно успокоилась.

– А я думала… Болтают люди… – Она прикусила язык. – Ладно, посмотрим, явится – спрошу. Но где же девчонка? Не у попа же?

Боккоя ничего не ответила. Ей стало горько и страшно от своего открытия.

Хоборос ревнует Василия к Нюргуне – в этом не было больше сомнений. Чует сердце старухи – погубит девушку Каменная Женщина. Задавит, затопчет невинную душу.

Во дворе послышался шум, голоса, хлопнула дверь господского дома. Хоборос словно ветром сдуло. Боккоя заморгала глазами от удивления – никогда не думала, что дородная госпожа может быть такой расторопной. Она потихоньку подалась вслед за Хоборос в покои. Госпожа так яростно грохнула за собой дверью, что та отскочила назад. Через широкую щель Боккое было слышно каждое слово.

– Где шлялся? – с зловещим присвистом выдохнула Хоборос.

– У батюшки, а что?

– У батюшки?

– Ну да. Проиграл ему два рубля. Жадный старик был на седьмом небе, – засмеялся Василий.

«Слава богу, слава богу… Раз в жизни соврать задумала – не пришлось… – с облегчением вздохнула старая, осторожно отступая назад. Она забежала в юрту и накинула телогрейку. – Надо предупредить Нюргуну, что тетка сердита».

Вышла за ограду, прислонилась к столбу. Она не знала, откуда должна появиться Нюргуна, но была готова простоять всю ночь, лишь бы встретить Нюргуну раньше госпожи.

– Ах, что это?

Старая вскрикнула и отшатнулась. Мимо нее в сторону церкви промчался человек в развевающемся незастегнутом пальто. Это был хозяин.

VIII

Как одержимый пролетел он четыре версты. Рванул массивную дверь – заперта. Голую руку ожег застывший на морозе пудовый замок.

Дом священника – под горой, в десяти минутах ходьбы. Через пять минут попадья уже отодвигала гремящие железные засовы.

Несколько сбивчивых слов – «забыл очень нужную книгу». И вот он, ключ, в руке. Еще пять минут – и вот он, замок. Еще мгновение…

И вдруг Василию стало грустно. Улеглась горячка в душе. Неправдоподобным и глупым показалось предположение, осенившее его в разговоре с женой. И прежде чем повернуть ключ в замке, он отступил на несколько шагов от церкви.

Глубоко в небо уходил купол. Синий – синий, яркий-яркий, словно его каждый день начищали. Он светился даже в сумраке позднего вечера.

Сюда когда-то вошел он под руку с Хобо-рос. Пылали свечи, за окнами солнце палило, но жарче свечей и солнца жгла его тело рука невесты. А сам он был холоден как лед. Ничего не ощущал: ни волнения, ни радости. Словно все это было во сне. Да это и было сном – нелепым, тяжелым.

– Есть кто-нибудь здесь? Выходи!

Никто не ответил. Он шагнул вперед со страхом, что наступит на бездыханное тело. Ничего не случилось. Он зажег свечу и обошел церковь. Никого.

– К черту! – выругался он. – Выдумываю неизвестно что.

Глупо. Бежал как мальчишка.

Он вспомнил, что действительно оставил в столе нужную книгу. Вернее, ему нужна была не книга, а недописанное письмо, которое сунул в учебник. Он открыл стол. Книга была на месте. Кажется, святой отец на этот раз не касался его вещей.

Письмо едва было начато – на чистом листе чернели лишь два слова: «Дорогой Саша». Это был его товарищ по учительской семинарии.

Он прилепил свечу прямо к столу и обмакнул перо.

«Получил я твое письмо, друг мой! – писал он, и его огромная черная тень качалась на стене. – Сердечно рад, что ты наконец окончил семинарию. Много невзгод досталось на твою долю, и учеба твоя растянулась на многие годы, но ты оказался тверд характером и добился своего. От души поздравляю! А я… Помнишь мой последний приезд в город, когда ты, посмеиваясь, говорил, будто завидуешь мне? Ты прав. Над моим положением можно только смеяться. Глупо, глупо я поступил, бросил учебу ради богатства, остался недоучкой. У меня есть все – и ничего нет, нет душевного покоя, нет друзей, нет даже любви к женщине, с которой делю постель. Ах, если бы только эта пустота. Ее можно было бы как-то терпеть, накупить хороших книг и забыться в чтении. Если бы только это… Меня постигла самая страшная беда, какую только можно себе представить. Я полюбил невинное существо, ангельскую душу, и в этом мой ужас, потому что если б даже и она полюбила меня, то мне это не принесло бы никакого счастья…

Мне пришлось бы или бежать с ней ото всех благ, за которые я продал свою душу, или…»

Он откинул упавшие на лоб волосы.

«Или желать смерти своей жене. Она действительно болезненная женщина, с ней часто бывают обмороки»…

Он вздрогнул и оторвал перо от бумаги.

«Что я пишу? Что?!»

Он судорожно скомкал лист и мгновение смотрел на него. Потом осторожно расправил бумагу и стал перечитывать.

Когда он дошел до слов «я полюбил невинное существо», из угла послышался смех. Он выронил письмо из рук и огляделся. Никого не было.

«Вот… уже какая-то чертовщина мерещится», – подумалось Василию. Письмо он поднял за уголок и поднес к свече. Когда огонь сделал свое дело, он бросил на пол невесомые остатки и тщательно растер их ногой. Затем подвинул к себе чистый лист бумаги.

«Дорогой Саша! – писал он на этот раз. – Поздравляю тебя: наконец ты окончил семинарию! Скажи по совести: неужели тебе не жаль стольких лет, потраченных впустую?… Ну, положим, теперь ты – дипломированный педагог. А проку? Завянешь над школьными тетрадями. Когда я приезжал в последний раз, ты посмеивался надо мной. А зря! Ибо я имею все, что нужно человеку для благополучия: землю, деньги, роскошный экипаж… Кстати, имея деньги, можно обзавестись библиотекой и почитывать в свое удовольствие – не то, что требуется по программам, а что хочется. Можно даже и педагогикой заниматься – опять-таки в свое удовольствие, понемножку, что я и делаю».

На этот раз он перечитать не успел. Вновь явственно раздался смех – господи, чей? Он осветил по очереди все четыре угла и в одном из них увидел Нюргуну. Он и думать не мог, что она окажется именно в этом углу, лицом к стене, коленями на поповском орудии пыток. Он поднял ее.

– Нюргуна? – срывающимся голосом начал он. – Неужели ты все время стояла на бревне?

– Нет, – улыбнулась она, – это я сейчас, нарочно.

– Что же… ты делала здесь?

– Когда меня заперли… забыли… я сначала стучала в дверь. Ух, как стучала!

Она подняла кулачки. Василий осторожно разжал их и задержал в своих пылающих ладонях.

– Потом я поняла, что стучу зря. Я легла на скамью и заснула.

– А ты… слышала, как я вошел?

– Нет. Я проснулась потом. Я перед тем, как заснуть, долго молилась. Я залезла туда… – она показала на алтарь. – Я бога, гладила и говорила: «Боже, пошли мне его, приведи. Только он может спасти меня».

– Кто, Нюргуна?

– Вы. И когда я проснулась и услышала ваш голос, я сказала себе: его послал мне бог.

Нюргуна бросилась к двери и отворила ее. В сырое помещение ворвалась струя свежего воздуха. Качнулась и погасла свеча.

– Да. Бог велел вам прийти!

И забыв обо всем, что было в его прошлом и настоящем, и не думая о том, чем могло грозить ему будущее, Василий протянул к ней руки, но она закрыла руками лицо и выбежала из церкви.

IX

Аныс заглянула в каморку и ахнула: в углу, скорчившись на жестком топчане, лежала Нюргуна. Так вот где она! Аныс не видела подружку дней пять и кого ни спрашивала о ней – никто не мог ответить что-либо вразумительное. Молчала Боккоя, словно набрав в рот воды. Василий Макарович уехал куда-то – по слухам, друзья пригласили. Когда же Аныс ткнулась со своими расспросами к Каменной Женщине, та окатила батрачку ледяным взором и с расстановкой произнесла:

– Какое тебе дело до ученой девицы? Марш в коровник!

Аныс даже перепугалась не на шутку, А сегодня ей приказали вымыть в господском доме полы. Девушка прямо измучилась, ползая по проклятым доскам – дом просторный, впору осуохай[16]16
  16 Осуохай – якутский массовый хоровод.


[Закрыть] водить. Да и непривычное это дело. Обычно Аныс в покои даже на порог не пускают. Уборкой здесь занималась только Нюргуна. Аныс выкручивала тряпку и думала: где же ее подружка? Вдруг мимо прошла Боккоя с тарелкой супа в руках и шмыгнула в чулан. Пробыла там порядочно, а запереть забыла. Когда она ушла, Аныс и полюбопытствовала, кому это она таскает пищу.

– Нюргуна…

Нюргуна вскочила, обняла подружку и залилась слезами.

– Ну, успокойся, не плачь, – пыталась утешить Аныс. – Почему ты здесь? Почему тебя совсем не видно?

– Меня заперли, Аныс! Меня никуда не пускают. А ты как меня нашла? Ты меня не забыла? Как я рада, что ты зашла!

Аныс с болью разглядывала потускневшее лицо подруги. Значит, все это время она сидела взаперти… Без солнца, без свежего воздуха…

– Ты похудела, Кыыс-Хотун…

– Я умру скоро.

– Господи, почем ты знаешь?

– Я нарочно умру. Я уже три дня ничего не ем и не буду.

– Да почему?

– Это я должна спрашивать «почему». Почему меня терзают? За что?

– А Каменная Женщина… что она говорит?

– В том-то и дело, что ничего. О грехе каком-то сквозь зубы цедит. Аныс, никаких грехов я не совершала! Я чиста, чиста!

– Я тебе верю. У, гадина, – сжала кулаки Аныс. – Я бы ей показала! Я Беке расскажу… – Она слегка покраснела. – Ты знаешь, Беке такой хороший парень. Он всех хамначитов соберет, подговорит! Ничего делать не будем, пока тебя не выпустят. Пусть сено гниет и коровы мычат. Он говорит, что в России все бедняки так делают, когда им невмоготу.

– Каменную Женщину этим не запугаешь. Других горемык найдет. А обо мне скажет, что я болею. А когда я умру, скажет: умерла от болезни. Аныс. ты лучше скажи… учителю. Василию Макаровичу скажи.

– Он в город уехал, слыхала.

– Так вот почему его нет. Как жаль, Аныс, что больше мне в школу не придется ходить… Запретила тетя.

– Неужто не одолела премудрости этой? А Беке уже чужой почерк разбирает. Из-за этого, что ли?

– Нет, Аныс, нет…

Батрачка с любовью гладила тонкие пальцы подружки. В последние месяцы девушкам труднее стало встречаться: Хоборос запрета’ ла Нюргуне подходить к Аныс. Аныс же вообразила, что, поступив в школу, Кыыс-Хотун возгордилась и не хочет с нею знаться. И вот, оказывается, Кыыс-Хотун еще несчастнее, чем сама Аныс.

– А может, это и грех, – лихорадочно заговорила Нюргуна, – грех любить, а? Вот сижу – запертая, узница, голодаю… умираю… ни о чем, кроме него, не думаю. Все вижу его, его глаза… чистые, добрые. Любовь и горе – родные сестры, не знала я, что они ходят рядом. Ах, если б я знала, Аныс!

– О ком ты, Нюргуна? – недоуменно спросила Аныс. – Ты выходишь замуж? Тебя что, сватают?

Нюргуна только рассмеялась.

– Сватают? Хорошо бы. Уехала бы отсюда. Да нет, меня скорее с сырой землей повенчают.

– Так о чем ты? Убей, не пойму. То ли я такая тупоголовая, то ли ты слишком ученой стала?…

– Мне теперь одна дорога: твоя, Аныс. Никакая я не племянница, не наследница. Как только выпустят отсюда, если буду жива – в коровник. Так Каменная Женщина сказала. Ну и что ж!

– Ничего, Кыыс-Хотун, не горюй. Будем снова вместе. Беда небольшая! Давай-ка лучше сыграем.

Она достала из кармана хомус[17]17
  17 Хомус – губной музыкальный инструмент.


[Закрыть], с которым никогда не расставалась.

– А мой тетя отобрала, – вздохнула Нюргуна.

Жалко… Твой хомус лучше… и звучит приятнее, и узорчик на нем. Ну ничего. Послушай. Я тебе спою. Хорошая песня.

Губы Аныс улыбаются, она старается петь повеселее, но песня больше похожа на плач ребенка, заблудившегося в лесу. Такой плач, когда уже устают плакать:

 
Придет, придет лето красное,
А ты жди, жди, жди.
Придет с венком алых цветов,
Принесет гостинцев лесных -
Туесок земляники спелой.
А ты жди, жди, жди, —
Спи, отдыхай, не горюй…
 

– А ну, марш отсюда! – загремел властный голос госпожи.

Бедная Аныс всплеснула руками. Хомус выскользнул из пальцев и с глухим бренчанием упал на пол. Аныс нагнулась, подхватила его и в то же мгновение, ощутив мощный пинок, вылетела из чулана.

– Я узнаю, как эта дверь оказалась незакрытой, – бушевала Хоборос. – Это старая карга Боккоя! Ладно, недосчитается ребер!

– Тетя, – тихо сказала Нюргуна, – чем я перед тобой провинилась, что ты запираешь меня на замок, да еще никого ко мне не пускаешь? Чем? – она всхлипнула.

– Ты еще спрашиваешь? Притворщица! – полыхнула взглядом госпожа.

Все эти дни, когда Нюргуна томилась под замком, ее жестокая тетя невыносимо страдала. Днем и ночью переворашивала свою жизнь и не находила в ней ни мгновения радости. Все было черно и тоскливо. Никто никогда ее не любил, да и она, пожалуй, тоже. Разве что племянницу и мужа. И вот оба они нанесли ей одновременно самый страшный удар, какой только можно себе представить. В тот вечер, когда Нюргуна задержалась в школе дольше обычного, а муж пошел ее искать, они вернулись порознь, но было на их лицах написано нечто столь похожее, что Хоборос почуяла беду. Утром следующего дня Василий, сунув под нос неграмотной жене какое-то письмо, объявил, что должен срочно ехать в город. А через несколько часов после его отъезда Хоборос столкнулась с попадьей, и та, ехидно сощурив левый глаз, провозгласила:

– Шустра, шустра у тебя племянница, Февронья Павловна!

– Что ты имеешь в виду? – равнодушно спросила Хоборос.

– Да говорят, мужа у тебя отбивает… Хоборос чуть не свалилась с дрожек.

– Что ты плетешь, матушка? Или спятила? – не своим голосом крикнула она.

– Смотри, как бы самой… не это самое. – Попадья понизила голос, хотя вокруг за версту не было ни души. – Своими глазами видела, как они в святой церкви обнимались. Он-то ключ взял, чтоб, говорит, за книжкой зайти. Пошел – и нет с ключом. Забеспокоилась – больно странен учитель был, когда зашел. Побежала…

Хоборос не дослушала сплетницу. Лошадей огрела кнутом с такой силой, что рванувшиеся рысаки едва не перевернули дрожки. Дома она схватила Нюргуну за косы и, затолкав в попавшийся на глаза чулан, повесила на дверь увесистый замок. Нюргуна была ошеломлена, не сопротивлялась и не кричала.

С тех пор Хоборос не давали покоя злоба и отчаяние. Она раскаивалась, что сгоряча заперла Нюргуну. Никакой пользы от этого шага не предвиделось. Уж если мстить за обиду, то иначе – быстро, решительно и, главное, так, чтоб никто ни о чем не догадался, ни в чем не мог обвинить. Теперь же каждый, наверно, знает, что госпожа терзает племянницу, и, случись что-нибудь с Нюргуной, ни у кого не будет сомнения, кто виноват. Поразмыслив, Хоборос пришла к выводу, что из заточения Нюргуны можно извлечь хотя бы одну выгоду – заставить ее признаться во всем. А как поступить с ней – придумается потом…

Но она никак не могла решиться на допрос Нюргуны: потребовать от воспитанницы ответа – значило в первую очередь раскрыть себя. А вдруг попадья все выдумала? Или ей померещилось? Она перебирала в памяти случайные взгляды и слова, которыми обменивались при ней муж и племянница, и все отчетливее казалось: нет, не случайны были эти взгляды, тайного значения были исполнены слова! «Откуда у людей столько подлости? – с горечью думала Хоборос. – И того, и другую в грязи подобрала, можно сказать. Все делала, что нужно человеку… И вот благодарность!»

На кого ты точишь зубы, девчонка? На всесильную госпожу всей округи! Здесь она может скупить всех и все. Она в состоянии заплатить любую цену за честь, свободу, любовь. Купила же мужа.

А ты чем заплатишь, дерзкая девка? Что у тебя есть, кроме молодости и смазливого личика? За такие обиды платят жизнью. Да, жизнью! Тебе не уйти от рук Хоборос. Если на это даже придется потратить половину всего, чем она владеет.

«Что затеваешь, Хоборос, опомнись! – ужасалась вдруг Каменная Женщина. – В роду Таскиных убийц не бывало. Да и сама прекрасно понимаешь: потеряешь девушку – значит, потеряешь и мужа. А без обоих единственно близких людей тебе самой конец».

…День за днем Хоборос порывалась в чулан, но ноги не шли – стали как чугунные. Надо, надо – как угодно, угрозами, побоями – вырвать у Нюргуны правду. Страшную правду. Ведь она любила Нюргуну, действительно любила. Воспитала, учиться заставила. Вот к чему, оказывается, приводит ученье… А еще говорят, что ученье – свет. Какой же это свет, если он освещает дорогу к черным делам!

– Ну что, – спрашивала Хоборос Бок-кою, – призналась?

– Нет, ничего, молчит, – еле слышно отвечала старуха.

А сегодня она не выдержала и, когда Хоборос задала уже ставший привычным вопрос, вдруг закричала:

– А я и не спрашивала! Не в чем ей признаваться, знаю! – И, помолчав, добавила: – От еды отказалась… уже три дня.

Умереть хочет.

Только эти слова спасли Боккою. Внезапный страх за Нюргуну отвел руку Хоборос.

Боккоя – вечная рабыня своей госпожи. Она досталась Хоборос по наследству и составляла как бы часть ее приданого. Если бы госпожа вышла замуж на чужую сторону, она должна была бы последовать за ней. С ее спины взошла бы Хоборос на свадебную лошадь. В старину таких, как Боккоя, зарывали вместе с умершими господами, чтобы прислуживали и на том свете.

Боккоя взглянула в красное лицо Хоборос, не предвещавшее ничего хорошего, и неслышно выскользнула за дверь. А Хоборос вскочила и стала мерить из угла в угол огромными шагами свой опустевший дом.

«Не ест… Не ест… – лихорадочно думала она. – Почему не ест? От стыда или от обиды? Может, я невинную мучаю?»

Наконец рванула дверь чулана. И тут же пришла в ярость. Вместо умирающей, как она представляла себе, Нюргуны ей бросилась в глаза Аныс, бренчавшая на хомусе. Кровь бросилась ей в голову. Так вот как страдает? Развлекается!

Закричала – сама не помнила что. Когда опомнилась, Аныс в каморке не было. Забившаяся в угол Нюргуна смотрела на тетку со страхом. Лицо ее было действительно измученным…

– И ты еще спрашиваешь, – повторила Хоборос. – Вся округа толкует, что ты спуталась с Василием!

– Спуталась… с каким Василием?

– Не притворяйся! С моим мужем!

– С Василием Макаровичем? Как это… спуталась?

– Не лги. Грех ничем не замажешь. Он на лбу горит.

Хоборос тут же пожалела, что выложила все сразу. К главному надо было подойти исподволь. Сперва запутать девчонку, а уж потом оглушить подобными словами. Теперь же, полностью опустошив свои тайники, она почувствовала себя беззащитной. Сейчас Нюргуна начнет все отрицать, а чем докажешь? Попадью позовешь? Еще такого позора не хватало!.. И Хоборос продолжала атаку: