Текст книги "Кыыс-Хотун"

Автор книги: Анастасия Сыромятникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

IV

Василий Макарович снял куртку, машинально повесил ружье и, задумавшись, надолго задержался в передней. Разговор с Беке растревожил его, заставил вспомнить юность, когда сам он был таким же порывистым парнем, так же яростно искал справедливости.

Разве думал он когда-либо, что окажется в роли хозяина в богатом имении? Судьба, казалось, готовила ему совсем другое…

Вот опять ему видятся мать и высокий горбоносый человек, с которым она жила. Этот хмурый мужчина не был отцом Василия и относился к мальчику без любви. Он был сослан за какое-то преступление издалека – как сейчас думает Василий Макарович, с Кавказа. Кормился тем, что прислуживал в церкви.

Потом мать умерла… Словно сквозь сон наплывают воспоминания: отчим хватает Василия за руку и подводит к гробу. Над гробом он долго и быстро читает какую-то книгу.

Все же он был добрым человеком, этот поселенец, и не бросил Василия, не отдал ни в приют, ни чужим людям. Когда мальчик подрос, отвел его в школу. Слабосильного, тощего, Васю часто обижали сверстники, и он убегал из школы. Но отчим возвращал его назад.

Из его нечастых рассказов Василию врезался в память один. Однажды из аула, где жил до ссылки отчим, жестокие соседи угнали триста девушек. Не вынесли полонянки неволи, поднялись на скалу и бросились с нее. А слезы девушек до сих пор льются со скалы водопадом.

Как девушки из легенды, тосковал и о родине и отчим Василия. Вышло ему разрешение – уехал, хотя был уж совсем седым и скрюченным от старости. Так остался Василий один. Как жил, чем питался, во что одевался – и вспоминать неохота. Василий память не ворошит. Но нет – нет да и всплывает в ней то главное, что заполняло тогда его существование, – зависть к сытым, разряженным барчукам и страстное желание найти клад.

Клад… Василий усмехнулся. Кажется, эта дурацкая мечта будет преследовать его всю жизнь. Надо же так, едва приехал в Кыталыктах и познакомился с Мики, как тот ляпнул: «Говорят, у Хоборос где-то золото зарыто». Шутки шутками, а Василия этот слух заинтересовал. Но вот поди ж ты – сколько живет уже с Хоборос, и жена его вроде любит, а никогда от нее о том золоте не слыхал и ни одной золотой монеты в ее кошельке не видел.

Женился он на богатой старой деве, как только подвернулся случай. Никто ему не подсказывал и не помогал. Не пришлось прилагать и чрезвычайных усилий. Истосковавшаяся по любви, по духовной близости женщина сама пошла навстречу его тайному желанию. Но он жестоко ошибся, думая, что ему будет хорошо. Слишком привыкла Хоборос к власти над другими людьми, чтобы не властвовать и над мужем. Порой у него возникает чувство, будто не он женился на ней, а она на нем – настолько он зависит от жены. Еще неизвестно, приобрел он больше или потерял. В глуши, среди невежественных, недалеких людей перезабыл многое из того, что знал…

– Друг мой, это ты, что ли? – послышался из-за двери голос жены. – Что топчешься, не заходишь? Случилось что-нибудь?

Василий вошел в дом. На столе его уже ждал ужин. Изголодавшийся охотник накинулся на еду.

– Долго, долго гуляешь, – ласково и в то же время с подозрением проговорила Хоборос.

– Никак не разберусь в хитросплетении здешних тропинок, – Василий с аппетитом уплетал мясо. – Зайду в чащу – не знаю, как выбраться. Ты почему со мной не ходишь? Тоскливо в лесу одному. Или дай мне кого-нибудь… Петю хотя бы. Он, кажется, парень толковый.

– Сам целыми днями бездельничаешь, да еще хамначита[13]13
  13 Хамначит – работник, батрак.


[Закрыть] от работы хочешь оторвать?

– Ну, положим, работников у тебя хватает.

– Хватает не хватает, а усадьба запущена. Построил бы новый амбар, лишним не будет.

– Надо разобрать старый, тот, что с подвалом. Добавить десяток свежих бревен – вот тебе и новый.

Хоборос неодобрительно покачала головой: что значит пришлый человек! Ничто не дорого ему в Кыталыктахе. Как можно замахнуться на сделанное руками предков? Все, что построено при отце, и деде, и прадедах она не тронет никогда – ни юрт, ни погребов, ни сэргэ.

Василий прикончил жаркое и налил в чорон кумыса.

– Нет, правда, дай мне этого парня. Каждый день плутаю, не зная охотничьих мест. Верст пятнадцать отмахаешь, а домой – пустым.

– Тебя, наверно, другая дичь тянет. С кудрями вместо перьев, – вырвалось у Хоборос.

Василий сделал вид, что не расслышал.

– Но сегодня мне повезло. Царя птиц подстрелил.

– Кого-кого?

– Орла. Да какого громадного! Весь заряд принял, ни одна дробинка, наверно, мимо не прошла. Да я тебе его сейчас покажу, – он выскочил в сени. – Эй, Петя, Принеси-ка мою добычу, госпоже показать!

Чуть не задев Василия плечом, в столовую проскользнула Нюргуна – видимо, убрать со стола. Василий еще раз позвал Беке, но ответа не дождался и, пожав плечами, – повернул назад.

– Ты убил орла… – срывающимся от волнения голосом заговорила Хоборос. – Неужели ты вправду убил орла?

– Ну, убил. Да что с тобой?

– Пропали мы, о-о, пропали! – завыла Хоборос, схватившись за голову. – Ты поднял руку на священную птицу, покровителя нашего рода!

– Боже, сколько в тебе предрассудков! – покривил губы Василий.

– Нюргуна, Нюргуна, дитя мое, иди сюда, – Хоборос бессильно навалилась на плечо племянницы. – Ты слышала, что сделал этот человек? Что теперь с нами будет? Жили мы тихо, мирно, никому не мешали. Какие несчастья посыплются на нас?

Горячее, прерывистое дыхание тетки обжигало Нюргуне щеку. И ей стало не по себе – она чувствовала, что с Хоборос вот-вот случится припадок.

– Скажи, друг мой, – чуть слышно произнесла Хоборос, – может быть, твой орел сам искал смерти? Может, сам летел на дуло ружья? Может, не мог поднять крылья от старости? Говорят, человека, освободившего от жизни такого владыку птиц, ждет счастье.

– Какое там искал смерти! – рассмеялся Василий. – Мощный, матерый хищник. Он хотел вцепиться когтями в только что вылупившегося утенка. Думал съесть беззащитного, да не тут-то было. Нашлась и на него управа.

«Какой добрый, жалостливый человек, – подумала Нюргуна. – Он защитит любого слабого… Не только утенка. А тетя… она сама готова заклевать кого угодно». И как бы в подтверждение ее мыслей Хоборос закричала:

– Утенка пожалел? А нас кто теперь пожалеет? В старину один наш родственник тоже убил орла. Вся его семья умерла в страшных корчах! Надо сейчас же послать за шаманкой Ульяной. Пусть заклинаниями очистит дом от греха…

Василий обнял жену за плечи:

– Голубушка, успокойся! Чепуха все это! И орел, и шаманка. Ну, подумай, чем может грозить человеку птица, да еще убитая?

– Ты не знаешь… не знаешь… – успокаиваясь от скупой ласки мужа, бормотала Хобо рос. – Я же тебе говорю: в старину…

– Так то в старину! С тех пор человек стал сильнее, орлы – наоборот. Не надо звать шаманку. Что обо мне скажут: в доме учителя – шаманят!

– Да? Ну ладно, придумаем что-нибудь другое…

Казалось, мир – установлен. Но в эту минуту широко распахнулась дверь:

– Держите ваш трофей, ха-ха!

И посреди комнаты, брошенный сильной рукой Беке, распластался убитый орел. Его каменные когти и клюв грохнулись о доски пола, кроваво-красные немигающие глаза уставились в потолок.

– Прочь! Прочь! – завопила Хоборос и, закрыв лицо руками, сползла со стула.

«Обморок», – пронеслось в голове у Василия. Такого с Хоборос на глазах Василия еще не случалось. До него доходили слухи о болезни жены, но Василий не верил: такой цветущей казалась ему полная, розовощекая Хоборос. Сама же она тщательно скрывала от мужа свое несчастье и никогда не жаловалась, если даже чувствовала себя плохо. К тому же в супружеской жизни обмороки вроде бы оставили ее.

Василий взглянул в лицо жены. Оно было страшно. Нижняя губа отвисла, заострился нос, как у мертвой. Он не знал, что делать, кого звать. На помощь пришла Нюргуна.

Лечить Хоборос умела только Боккоя. И только ей разрешалось быть возле госпожи в такие минуты. Но Нюргуне пришлось несколько раз помогать старушке, и она кое-что запомнила. Да и далеко Боккоя была.

Нюргуна намочила платок, расстегнула тетке платье и стала растирать платком грудь и шею.

Василий Макарович стоял поодаль и внимательно смотрел на нее. Нюргуне стало неловко под взглядом господина.

– Может, послать за лекарем? – вдруг спросил он.

– Нет. Тетя не любит, когда ее видят больной чужие.

– Вот как! Значит, с ней бывало и раньше?

– Бывало.

– Так-так, – задумчиво проговорил Василий Макарович. – Значит, это нестрашно. – И без всякой связи: – А ты здорово выросла, Нюргуна!

«Что он говорит?… Зачем?» – промелькнуло в голове Нюргуны.

– Дайте пятак, – сказала она.

– Для чего?

– Надо.

Она взяла монету и, ощутив тепло его руки, вздрогнула. Пятак выскользнул из пальцев и покатился в угол. Василий Макарович протянул другую монету.

Нюргуна, вся почему-то дрожа, прижала пятак к груди тетки и вновь принялась за массаж.

V

Девушки со смехом примчались к озеру. Нюргуна швырнула в траву опостылевшие берестяные ведра.

– Не спеши! – крикнула она подружке. – Давай тут посидим. Смотри, как хорошо!

Прямо над головой нестерпимым блеском сияет солнце. На ослепительно синем небе – ни облачка, ни струйки дыма.

Над озером невесомо порхают жаворонки, из ближнего леса доносится звонкое кукование.

Нюргуна, раскинув руки, закружилась по лугу. Ах, если б ей крылья, как у жаворонка! Интересно, как выглядит сверху этот необозримый зеленый простор?! Для кого он создан? Ну, конечно, для нее, Нюргуны! Нынешнее лето лучше прошлогоднего. А в будущем году оно будет еще прекраснее.

– Летать! Летать! – вырвались из груди жгучие слова.

– О чем ты?

Пользуясь минутой отдыха, Аныс присела на бугорок, уронив на колени натруженные красные руки. Нюргуна примостилась рядом.

– Понимаешь, хочу летать, как птица стерх[14]14
  14 Стерх – белый журавль.


[Закрыть]… Или хотя бы как вон тот жаворонок. Представляешь: раскинула крылья, а ветер тебя качает, качает… И мчишься, сама не знаешь куда…

– Ха-ха! – рассмеялась Аныс. – Я тоже хотела бы превратиться в птицу. В ворону. Такую черную, жирную… Летела бы над Кыталыктахом и кричала Каменной Женщине: «Не рррадуйся, что у тебя муженек молодой! Карр! Все равно не удеррржишь! Карр! Завт-ррра удеррет!»

Нюргуна от смеха схватилась за живот.

– Ой, не могу… Так бы и каркала?

– Обязательно!

Нюргуна вдруг посерьезнела.

А что, Аныс… ты думаешь… Василий Макарович бросит тетю?

Аныс пожала плечами:

– Откуда я знаю!

– А почему ты так кричала бы?

– Чтоб госпожу позлить.

Помолчали.

– Ты знаешь… – нерешительно начала Нюргуна, – не хотела бы я, чтобы так случилось.

– Тетку жалеешь?

– Да нет… Жалко, если он уедет… Василий Макарович такой добрый…

– Все они одинаковые, богачи, – махнула рукой Аныс. – Какая разница?!

– Не скажи… Василий Макарович хороший. Я слышала, как он однажды возмущался: «Ужасно одеты слуги. Смотреть противно!» И тебе дали новое платье.

– Ну и что? Он ведь не меня пожалел, а себя. Постыдился: как это так – моя работница, и в лохмотьях. Я в господскую доброту не верю. Хамначитам от нее ничего не достается. У них одна судьба – страдать и плакать…

В последнее время Аныс становится все более хмурой. Не играет в ней радость расцветающей юности. Да и откуда взяться ей, этой радости. Чем дальше, тем больше работы сваливается на неокрепшие плечи. Ни минуты отдыха с утра до вечера, а бывает, что и ночью поднимают с жесткого орона[15]15
  15 Орон – деревянные нары в юрте.


[Закрыть]. Некому вступиться за сироту, некому утешить. Утопись в этом мутном озере – и то никто не пожалеет. Только Каменная Женщина процедит сквозь зубы: «Нашла время топиться – в самый разгар сенокоса».

Нe девушку пожалеет, а оскверненное озеро. Придется платить попу, чтоб помахал над волнами святым кадилом, иначе нельзя брать воду для коров…

Сегодня утром, стирая шелковые платки Хоборос, Аныс так и не сумела оттереть на одном из них какое-то ржавое пятно. Чего только не пришлось ей выслушать от госпожи! Впрочем, ругань – чепуха, к ней Аныс привыкла. Страшнее другое – Каменная Женщина потребовала уплатить за испорченный платок. Как будто его испортила Аныс. Чем заплатить? Где взять деньги?

Аныс со злостью швырнула в камыши палочку, которую вертела в руках, и, видимо, попала в утку-наседку, потому что из камышей раздалось возмущенное кряканье.

– Вот видишь, утка и та ругается! – горько усмехнулась Аныс. – «Кря-кря, батрячка!» Сам бог, наверно, проклял бедняков. Помню, отец говорил: «Все наши беды спадут с плеч только на том свете». С его плеч давно все несчастья спали… Теперь я их ношу.

– Аныс, милая, не унывай! Придет время, и жизнь твоя будет такой же светлой, как сегодняшнее солнце! Тучи никогда не закроют небо навечно.

– Так то небо… Ему – что! Ветерок подул – и туч как не бывало. Чтоб Каменную Женщину сдуть, ветра мало. Буря нужна! Да такая, чтоб гром грохотал и молнии сверкали!.. Ты, наверно, тоже когда-нибудь каменной станешь, – неожиданно закончила Аныс.

– Что ты… с ума сошла! – обиделась Нюргуна.

– А что? Получишь половину Кыталыктаха… и забудешь, что когда-то подружке обещала.

– Как тебе не стыдно, Аныс… Клянусь: все, что у меня будет, – пополам!

– Значит, четверть Кыталыктаха – моя? – улыбнулась Аныс.

– Конечно!

Аныс вскочила и обняла Нюргуну.

– А какую половину она тебе даст? Эту?

Перед ними расстилалась необозримая ширь долины.

– Если будет давать старую усадьбу твоего деда, не бери: там, говорят, ничего не растет.

– Я возьму лучшую землю. А тебе дам лучшую из лучшей.

– А-аныс! Ню-ргу-на! – послышалось из усадьбы.

– Ну вот. Зовут, – помрачнела Аныс. – Не дают помечтать.

– Подожди, это Боккоя! Она ругаться не будет!

– Все равно воду таскать надо. Эх, Нюргуна! – вздохнула Аныс. – Не видать нам этой земли как своих ушей. Сплавит тебя Хоборос замуж и не то чтоб тебе половину отдать – еще и заработает на калыме. Она свое добро держит крепко.

– Меня замуж? Кто тебе сказал?

– Болтают люди.

– Нет-нет… что ты! Я замуж не пойду.

– Пойдешь… заставят.

– А-ныс! Нюргу-на! – вновь донесся требовательный крик.

– Хоборос! – испуганно воскликнули девушки и кинулись за ведрами. Вскоре они уже торопливо шли к усадьбе, расплескивая на ноги воду.

Остановившись, чтобы передохнуть, Аныс грустно сказала:

– Нет ничего тяжелее воды.

VI

– У всех соседей девушки как девушки, только ты замарашкой бегаешь. Посмотрела бы на поповскую дочку! Сытая, белая, а уж походка – словно стерх плывет, ни одна травинка под ней не качнется. Ты-то чем хуже ее? Известно, чем попы живут – дарами прихожан: кто фунт масла, кто заячью шкурку поднесет – вот и все их богатство. Это не богатство, а сума нищего. У нашего – наследников тьма, все ждут с разинутыми ртами, как воронята в гнезде. А дочку холят, берегут, учат и грамоте, и манерам. Понятное дело – бесприданницу иначе замуж не сплавишь. Но хоть у тебя и целый Кыталыктах, хоть и богаче ты поповны – почему должна выглядеть хуже, чем она? Ну как стоишь? Нос книзу, спина вверх, как будто у тебя на шее вязанка дров. Держи голову прямо! – Хоборос двумя пальцами приподняла подбородок Нюргуны.

Вплотную занялась воспитанием приемыша. Не последнюю роль сыграла в этом дочь попа. Однажды увидев поповну в церкви – расфуфыренную, гордую, семенящую мелкими шажками, – Хоборос невольно сравнила ее с Нюргуной и пришла в ужас. Как, ее воспитанница, будущая помощница и, быть может, продолжательница рода – замухрышка в потрепанном платьице до колен, с вечными цыпками на ногах, с затвердевшими от дойки пальцами? Пришлось пренебречь хозяйственной выгодой и первым делом отстранить Нюргуну от физической работы.

Более того, если раньше Нюргуна сама постоянно боялась хозяйского окрика, то теперь Хоборос заставляла ее следить за батраками, собирать мелкие долги с бедняков. Нюргуна стеснялась своего нового положения и ничего не делала по собственному почину – лишь поручения тетки выполняла. Она никогда не кричала, как Хоборос, на слуг – у нее просто язык не поворачивался ругать их. Каменной Женщине не нравилось, что Нюргуна по-прежнему в дружбе с Аныс, что ее чаще можно найти в батрацкой юрте, чем в господском доме. Однако Хоборос, хотя и сердилась, не расстраивалась – считала, что все это быстро кончится, стоит Нюргуне почувствовать себя хозяйкой.

Старые обноски Нюргуны давно пылились в чулане. Хоборос расщедрилась на несколько платьев сразу. К новой одежде Нюргуна привыкала с трудом, тем более что тетка сердито отчитывала ее за каждое пятнышко. Поневоле приходилось держаться подальше от коровника, пореже забегать в юрту к Боккое, где вечно брызгали во все стороны угли с очага. Наконец, для завершения «образования» Хоборос решила свести воспитанницу с дочерью священника.

У Нюргуны давно голова шла кругом от теткиных поучений. Ах, как хорошо было раньше – не задумываться над каждым шагом, над каждым' словом!

– Тетя, а стоит ли мне стараться? Я, наверно, буду спотыкаться, если попробую ходить, как дочь попа.

Хоборос недовольно затрясла головой:

– Как это «стоит ли стараться»? Зима придет, может, в город поедем! Хочешь, чтоб над тобой смеялись? Ты должна так держать себя, чтоб никто и не подумал, что выросла в глуши. К поповской дочке присмотрись, да не все перенимай. Она – одно, ты – другое. И вообще… Разным девушкам не подражай, особенно бойким. От бойкости до греха… до разврата… один шаг, а то и меньше. Ты должна быть мягкой, ласковой, как соболенок… Скромной, как приличествует девушке-якутке. Тогда никто с тобой не сравнится. Нарядами я тебя обеспечу! Прикажу кузнецу Титу отлить для тебя серебряные украшения. В старину невесты на свадьбу надевали на себя по полтора пуда побрякушек. Ну и у тебя будет не меньше… Пусть все видят, что у Таскиных добра хватает.

Слова тетки журчат, но плохо слушает Нюргуна.

Только порой застрянет какая-нибудь фраза: «Полтора пуда серебра… Полтора пуда серебра…» – повторяет медленно Нюргуна. Она хочет вообразить этот вес в привычном виде. Сколько это – полтора пуда? Два ведра воды? А может, три? Или четыре? Ого, четыре ведра воды на голове и плечах, неужели удержишь?

Аныс и то, наверно, не удержит.

– Ас Аныс поменьше якшайся, – словно угадав, о ком подумала Нюргуна, продолжает тетка. – Тоже мне – подругу нашла! Языкастая, настырная. Одно слово – мужичка. Пойми, ты этой дружбой меня позоришь. Черная ворона белой лебедушке не пара…

У Нюргуны появилось шальное желание сбежать. А что? Дверь-то рядом. Раз-два и…

Но в это время дверь приотворилась сама, и на пол упал узкий, как лезвие, солнечный зайчик. Вслед за тем в комнату неторопливо вошел Василий Макарович.

Нюргуна потупила глаза от смущения, но тут же выпрямилась, вспомнив требование тетки не горбиться. А хорошо, что он вошел. При муже Хоборос сразу становится мягче.

– Ого?! – удивленно воскликнул хозяин, увидев Нюргуну в голубом парчовом платье. – Тебя не узнать. И впрямь – Кыыс-Хотун.

Прилипло к Нюргуне имя, придуманное Мастером Морджо. Кто в шутку, а кто и всерьез обращаются к ней именно так: Кыыс-Хотун. Сначала Нюргуна не отзывалась, но потом привыкла. Странно, конечно, что ей, молоденькой девушке, говорят «Хотун». Вон Хоборос – какая статная, дебелая, да и богатая женщина, а ее за глаза никто не называет Хотун: или Хоборос, или Каменная Женщина.

– А гордости-то, гордости! – посмеивался Василий Макарович. – Вот что значит для женщины новое платье. Сразу – и полнее, и выше, и… симпатичнее.

– Хватит тебе зубоскалить, – проворчала Хоборос. – К батюшке собираемся. Поповская-то дочка вечно расфуфырена. А что Нюргуна хуже ее, что ли?

– «Лучше».

– Вот так.

Хоборос направилась к двери, Нюргуна за ней. Переступая порог, чуть не вскрикнула – шедший за ней Василий Макарович дернул ее за длинную косу. Нюргуна сердито обернулась. Василий Макарович улыбался. Нюргуна обошла тетку и быстро зашагала впереди.

– Не хочется мне к попу, – сказал Василий Макарович. – Лучше вчерашнюю почту разберу. Книги еще не смотрел.

– Книги успеешь! Мы обещали быть.

Нюргуна тоже не ждет от прогулки никакого удовольствия. Слишком тесное платье стягивает тело, то и дело спотыкаешься, а тетя внимательно следит и отчитывает за каждое неловкое движение. И Василий Макарович глаз, кажется, не сводит с Нюргуны.

– Послушай, – обратился он к Хоборос, – зачем вы прогнали ее мать? Неужели родить такую красавицу, хотя бы и без мужа, грех?

Нюргуна насторожилась. Они заговорили о матери! Надо послушать, может, удастся узнать что-нибудь новое. Но к ней с покрасневшим от гнева лицом повернулась Хоборос. Брови сдвинуты, глаза светятся злобой, а в голосе сахар:

– Нюргуна, милая, смотри, какие чудесные цветы. Нарви-ка мне, будь добра, букетик.

«Странно как-то, – думала Нюргуна, собирая цветы, – почему он заговорил о матери? Он тоже что-то знает? Надо бы расспросить Василия Макаровича. Он человек добрый и умный. Все его уважают. Серьезный такой. А почему за косу дернул? Может, только притворяется серьезным?»

– Тетя, вот цветы!

Хоборос вздрогнула, равнодушно взяла букетик. Лицо у нее по-прежнему багровое, а слова, срывающиеся с языка, полны раздражения:

– Надо знать, что и где говорить! Не все же быть мальчишкой. Пора оставить ребячью прыть. Все в сторону метишь, как норовистый конь.

Я хозяйство собираю, а ты разоряешь. Съездил бы осенью с маслом, мясом в город. Это дело поважнее, чем твоя школа.

– Съездить могу, у друзей почаевничаю, да и назад. А масло да мясо – уволь. В накладе останешься. Задаром уйдет.

– Как это задаром? Для чего же ты учился?

– Я не маслом торговать учился.

– Придет нужда – будешь и маслом торговать. От школы своей прибыли не дождешься. Набрал голопузых. Скоро хамначитов начнешь учить, а?

– А ты знаешь, не мешало бы серьезно заняться Петей. Очень способный парень. Отправь-ка его в город. На всю жизнь осчастливишь. Он добро не забудет. Был бы жив тот, кто меня учил…

– Я тебя что-то не пойму, – закипая гневом, процедила сквозь зубы Хоборос. – У меня племянница еле грамотна, а я пошлю в город хамначита?

– Девочки неспособны к учебе.

– И у тебя поворачивается язык? По-твоему, моя племянница тупее батрацкого отродья? Или у придурка Ланкы растет улусный писарь? «Очень способный мальчик!» – передразнила она мужа.

– Тетя, а Беке уже книжки читает! Только с большими буквами! – вмешалась Нюргуна.

– Читает? – Хоборос остолбенела.

– Да-да! И пишет! Ему обязательно надо учиться!

– Так-так, – госпожа с трудом перевела дух. – Кто научил?

Василий Макарович весело подмигнул Нюргуне. Он, как видно, совсем не рассердился, что Нюргуна выдала его.

– Кто учил его, спрашиваю? – взвизгнула Хоборос.

– Господь бог! – улыбаясь, ответил Василий Макарович. – Такой уж малый – с неба хватает!

– Отправь его, тетя, в город! – подала голос и Нюргуна.

– Вы сегодня прямо как сговорились, – подозрительно оглядела обоих госпожа. – Отправь да отправь. Ну скажи, пожалуйста, друг мой, с какой стати я должна учить сына Ланкы? Чем он меня отблагодарит? Грубый парень, неотесанный. Начитается книжонок да против меня же и пойдет должников мутить. Какая польза?

– Не понимаешь ты своей пользы. Дашь ему образование – твоим навеки будет.

Хоборос призадумалась.

– Ладно. Не пропадать же твоему труду. Раз уж начал с ним возиться, тащи и дальше эту ношу. Хамначит ученым станет. Ха-ха.

– Ой, как хорошо! – воскликнула Нюргуна. – Спасибо, тетя!

– А ты что радуешься? Думаешь, если Беке будет учиться, ты от учебы увильнешь? Не выйдет, милая! Ты – будущее нашего рода, и я не позволю, чтобы ты его позорила. Кое-кто, – она покосилась на мужа, – говорит, что ты не так способна, как некоторые батраки. Что ж! Как бы там ни было, а ты – своя, родная кровь. И для тебя ни сил, ни денег не пожалею. А Беке… Еще неизвестно, каким он станет. Может, как кукушонок, вытолкнет из гнезда птичку, которая его кормит… Ты, Василий, возьми с него обязательство… письменное… что никогда нас не подведет, не замахнется на нас…

Не забывай, что он якшается с русским Иваном и Мики…

Нюргуна улыбнулась: ее рассмешило сравнение Беке с кукушонком, а самое Хоборос с птичкой. А Василий Макарович, кажется, не слушал жену. Шел себе и мурлыкал под нос какую-то песенку. Нюргуне понравилась мелодия, и она сама чуть не запела, но вовремя спохватилась: что подумает тетя? Вроде бы она хочет отдать Нюргуну в школу. Это было бы прекрасно. Нельзя ни в коем случае показать, что Нюргуне этого хочется, а то госпожа может передумать. Наоборот, надо нахмуриться, прикинуться недовольной.

– Ну, что надулась, лентяйка? Или боишься насмешек? Не трусь, хуже всех не будет. Учат же Федора. Только и счастья, что княжеский сын… Туп, как колода. Докажи, что девушка может учиться. Все! Решено! Завтра же – в школу, – Хоборос ускорила шаги.