Текст книги "Кыыс-Хотун"
Автор книги: Анастасия Сыромятникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
II
Короткая летняя ночь распростерла над землей белые крылья. Светло – как ранним вечером. Но все живое давно спит глубоким сном: не слышно мычания коров, затаились в гнездах говорливые птицы. Даже трава, кажется, спит – неподвижны поникшие стебли. Угомонились комары. Только легкое тарахтение брички нарушает тишину.
Это возвращаются с данью от дальних соседей Василий Макарович и Хоборос.
Днем их и не увидишь. Не любит учитель показываться на людях, да еще с женой. Зато ночью он с удовольствием объезжает свои владения. Удобная повозка, быстрые лошади, хорошая дорога, чистый воздух – что еще нужно человеку для отдыха и раздумий!
Хоборос теперь не жнет и не косит. Как-то в первые недели супружества увидел ее Василий на поле с серпом в руках, в старой поддевке, красную и потную. Удивился и огорчился. Спросил: «Почему сама мучишься – хлеба тебе не хватает?» Умная женщина сразу сообразила, что он хотел сказать. Не достоинство госпожи, а ее женскую красоту пожалел муж. С тех пор она только отдает приказания и следит за тем, как они выполняются. Сразу поправилась, похорошела. Нынче о ней можно сказать – баба в теле. А муж похож на мальчишку. Хоть и крепыш, да черты лица тонкие, чистые. Если не знать, можно принять за мать и сына, увидев их рядом.
Да, изменилась внешне Хоборос, но ее по-прежнему зовут Каменной Женщиной. Каменная она и есть – величава, как статуя, бесчувственна к чужой беде и жадна, жадна непомерно. Богатство растет с каждым днем, а ей все мало. Теперь она уже старается не для себя – для своего соколика. Когда он рядом – цветет Хоборос, а уйдет в лес или на Лену – мрачнеет, злится, гоняет своих рабов, топочет на них ногами.
Стучат колеса по плотной, укатанной дороге, всхрапывают кони. Впереди, на кучерских козлах – молодой хозяин Кыталыктаха. Он отложил кнут, лишь негромко посвистывает – почуяв запах ровной конюшни, лошади бегут сами. Хорошо на душе. Любуется он своими владениями, бескрайними и изобильными.
Хоборос нарочно повсюду возит его с собой. Хочется ей, чтобы муж поскорее входил в дело, надоели ей бразды правления, передать бы их в надежные мужские руки.
А Василий и кататься с ней не отказывается, и вроде бы спрашивает о разных хозяйственных разностях, но чувствует Хоборос – неинтересно ему все это. Не радует его прибыль, не огорчают убытки. Недоумевает Хоборос, но не сдается – таскает его за собой и к купцам, и на острова, где в разгаре сенокос, и к должникам за маслом, как сегодня. А Василий вечно забывает, куда и зачем они едут. А вступает Хоборос в переговоры с деловыми людьми – отходит в сторону, словно это его совсем не касается.
– Ага! На моем лугу чужие коровы! Лентяя Мики. Ах, старый мошенник, думает, раз ночь, никто не увидит! – спугивает она думы Василия. – Ну, погоди у меня!
Коров старика Мики узнать нетрудно. Обе они рыжие и совершенно одинаковые. Весь наслег[3]3
3 См. примечание 2.
[Закрыть] знает этих коров.
Василий улыбнулся. Он частенько бывает у Мики, когда ходит на охоту. Как-то возвращался из дальнего леса, увешанный дичью. Устал донельзя и пить захотелось, вдруг видит – юртенка. Зашел воды попить, а застрял на два часа – больно занятным оказался старик. Понравилась Василию и его семья – бойкая, смешливая Олексас и кудрявый ласковый Нюку – сын Мики от первой жены. Жила эта троица, как все бедняки – вечно им чего-либо не хватало, но не переводились в юрте шутки и улыбки. Василию полюбились неунывающие люди. Летом их дома не найдешь – сено косят, рыбу ловят в речке. Василий и вчера видел, как они таскали на спинах к юрте сено.
– Гм… По-моему, там как раз изгородь, коровы на Мининой стороне, – отозвался Василий присмотревшись.
– Ну и что? Трудно, что ли, им голову сквозь жерди просунуть? Подумай-ка, сколько саней сена они сожрут, обойдя вокруг?!
– Да какой резон им голову просовывать, если трава есть и по ту сторону изгороди.
– Какая там трава! Разве у Мики трава? Они давным-давно ее вытоптали и сжевали, эти коровы. Я Мики насквозь вижу. Он нарочно так делает. Еще в хлеб их загонит. Сам продал мне свою землю и злобствует. Вечно мое добро ему глаза мозолит. У него отобрано, что ли? Да если б не я, они бы все с голоду подохли. Жену его выкормила, сына растила, пока он бездельничал, землю свою в пустошь превращал. Там и теперь ничего не растет. Зря я ему за этот надел корову дала, молодую, стельную – вон уже две у него! Пристал – купи надел, дай корову, не выживу… Обижается, что не дала Олексас приданое. А за что ей давать, потаскухе? Вышла за сопливого старика, чтобы бегать направо и налево… Небось еще и обо мне всякую несусветицу плетут… Наслушался, а?
– А ты как думаешь? Отняла за бесценок землю и думаешь – тебе спасибо скажут? – вырвалось у Василия.
Его неприятно поразил тон, которым Хоборос говорила о своей бывшей батрачке. Самому ему никогда в голову не приходили такие мысли об Олексас, он и не задумывался никогда, почему она вышла за Мики – настолько дружно жила эта необычная семья.
– Если хочешь знать, то она, наверное, от твоих оскорблений к старику сбежала, – добавил он.
Хоборос была ошарашена. Никогда не слыхала от мужа таких резких слов. Правда, давно замечала, что Василий душевно как бы сторонится ее, а когда она пытается поговорить начистоту, отмалчивается или отшучивается, но такого разговора между ними еще не было. Что же случилось? Чем околдовали его старик и разбитная батрачка? А может, все дело в ней? От этих мыслей Хоборос стало зябко.
– Друг мой, с чего тебе вздумалось за них заступаться? – как можно мягче спросила она.
– Кто же еще пожалеет бедных людей, – хмуро произнес Василий.
– Пожалел… Так ты их пожалел? – вскинулась Хоборос. – Своих врагов пожалел! Да они во сне нас в гробу видят. Тонуть будешь – хворостину не протянут! У этого нищего все богатые люди – сволочи. Хоть князь, хоть поп – все едино. А запасы кончатся – к кому пойдет? К тому же князю или попу. Или к тебе. Поможешь ему, а он через пять лет скажет, что ты его ограбил. Вот каков этот Мики! Мутит людишек, на бунт подговаривает. Думаешь, не знаю? С сопляком, сыном Ланкы против меня ополчаются. Дурачье. А ты знаешь, за кого заступаться, – она язвительно захихикала. – Слыхала я, Олексас на тебя глаза пялит, как полоумная. Старик, наверное, уже никуда не годится. Она девка расторопная, кого хочешь на крючок поймает.
Да и ты сам хорош, нюхом чуешь, где поживиться можно.
Вот уже полтора года терзает Хоборос Василия беспричинной ревностью. Сначала он пробовал переубеждать ее, но быстро понял, что это бесполезно, и перестал возражать ей. Когда она заводила любимую «песню», он хмуро и надолго умолкал. Не знал, что тем самым еще больше растравлял воображение Хоборос: раз молчит, значит, нечего сказать, в самом деле виноват!
Опять о том же… Как не стыдно ей оскорблять своими подозрениями, так унижаться. Василий гневно хлестнул лошадей. Рысаки понеслись вскачь. Впереди из легкого марева выплывал огромный черный дом без единого огонька. Казалось, не бричка мчится к нему, а он сам движется ей навстречу. Из-за рощи поднималось раннее летнее солнце. Последнее усилие разгоряченных коней – и экипаж влетел в распахнутые ворота.
– Я на охоту, а ты? – проронил Василий, соскакивая с брички.
– Я? На охоту? – удивленная Хоборос повернулась к мужу, но тот уже входил в дом. Рассвирепевшая женщина бросилась в сарайчик, где отвернувшись к стенке, сладко всхрапывал Беке, семнадцатилетний сын Ланкы.
– Вставай! Слишком много спишь! Масло разгрузить надо! – громко крикнула она, но Беке лишь повернулся на другой бок. На шум прибежала Боккоя, которая в ожидании хозяев заснула во дворе, прислонившись к стене сарая. Всю ночь этот Беке, не давая ей заснуть, прошагал в своей клетушке. Какая муха укусила его – откуда знать Боккое? Лег только под утро – не прошло и получаса.
– Проснись, лентяй! – старуха вцепилась в волосы и хорошенько тряхнула Беке, но на него не подействовала и эта мера. Тогда Бок-коя единым духом слетала в свою юрту, вернулась с ковшом холодной воды и со словами «пора умываться, дурень» плеснула ему в лицо. Парень вскочил, ничего не соображая, и ринулся вперед головой, едва не сбив с ног Хоборос.
Боккоя чуть не упала от ужаса. Пробормотав что-то бессвязное, она поволокла Беке к бричке. Тот наконец опомнился, бросился к огромным туесам, помещенным в задней части повозки, и стал снимать их.
У брички стоял Василий и, пощипывая черные усики, улыбался. Очевидно, он все слышал и видел. Хоборос окинула его испепеляющим взором. Василий, все так же улыбаясь, стал помогать Беке.
Боккое не понравилась усмешка хозяина. «Как можно смеяться над женой», – подумала она.
– Я всю ночь не спала, вас ждала, – сказала Боккоя. – И малый тоже.
– А он с какой стати? – возвысила голос Хоборос.
Боккоя не знала, что и ответить.
Между тем Василий и Беке перешли в амбар. Беке спустился в подполье. Хозяин подавал сверху туеса. Был он в перчатках, да еще белых, и берестяные посудины брал осторожно, кончиками пальцев. «Как будто брезгает», – подумалось юноше.
– Вы слыхали? – крикнул он Василию. – Народ против царя восстал! – Он вылез по пояс из подполья и стал, захлебываясь, рассказывать все, что узнал вчера вечером от Мики.
К старику время от времени наведывался сударский[4]4
4 Так называли якуты политссыльных (от «государственный преступник»).
[Закрыть] Иван Иванович и рассказывал о событиях, происходивших в далекой России.
– М-да, – задумчиво произнес Василий. – Восстал, говоришь?
– Представляете – против царя, за свободу бедняков!
Вот почему он не спал всю ночь.
Василия не удивило, что Беке стал делиться с ним такими новостями. Они и раньше говорили на столь же рискованные темы: учителю нравился пытливый, порывистый парень. Но сейчас его стоило предостеречь.
– Видишь ли, Петя [5]5
5 Беке – один из якутских вариантов имени Петр.
[Закрыть], – начал Василий, – или ты не понял, или тебе не так сказали. Действительно, была революция, но с тех пор уже шесть лет прошло. Восстаний в истории России было много, и все они кончались ничем. Народу от них только тяжелее становилось. Так что ты… болтай поменьше… держи язык за зубами.
– Василий! Ты где пропал! Выходи! – послышался голос Хоборос.
– Ты меня понял? – сощурил глаза Василий.
– Понял, – разочарованно протянул парень.
Он опустил голову. Хлопнула дверь амбара, заскрипели удаляющиеся сапоги хозяина. Хозяин… Беке чаще видел в Василии Макаровиче учителя, чем господина. Только что закончившийся минутный разговор словно ушатом холодной воды окатил юношу. Народ, говорил Иван – сударский, восстает, чтобы отнять у помещиков землю и наделить ею бедняков. А что будет делать Василий Макарович, когда батраки придут за добром Каменной Женщины, за его добром?
Беке выпустил из рук туес, и тот с грохотом покатился вниз, подпрыгивая на перекладинах лесенки. Беке, ахнув, настиг его и поставил к другим туесам. Потом он торопливо выбрался наверх. В амбаре больше туесов не было. Кончились, что ли? Он выбежал наружу. В бричке стояло еще несколько туесов.
Парень ожесточенно сплюнул. Он сжал кулаки и оглянулся – во дворе никого, кроме Боккои, не было.
– Ах вы, ненасытные! – Беке с яростью рванул туес. – Бабуся, неужто во всех этих ведрах масло? Зачем им столько масла? У всех бедняков Кыталыктаха, наверное, меньше осталось, чем отдали. Зачем же отдают, спрашивается? Чем страшна эта женщина? Дураки люди, дураки – вот в чем беда! В России у богачей землю отбирают, дома их жгут, а мы… Эх, был бы хоть один богатырь, за людей заступник, я бы к нему пошел! Скажи-ка, мудрая старуха, появится ли у якутов новый Манчары?[6]6
6 Манчары – легендарный борец за справедливость, реальная историческая личность (1801–1869).
[Закрыть]
– Замолчи! – сердито прошипела Бок-коя. – Слишком распустил ты свой язык.
– Ага, и ты про язык! Точь-в-точь хозяин. В одну дудку с господами дуешь!
– Тоже мне бунтовщик! На губах молоко материнское не обсохло. – Боккоя с горечью покачала головой. – О чем это ты откровенничаешь с мужем хозяйки? Ты его знаешь, что ли? Пуд соли с ним съел? Смотри, допрыгаешься! Самое малое отцу твоему нагоняй дадут, так он с тебя шкуру спустит. Не дай бог Ланкы рассердить – чистый медведь.
Старуха повесила на дверь амбара огромный, с телячью голову замок и забренчала ключами, выбирая нужный.
– А бывает и хуже, – продолжала она уже спокойнее. – Бросят в темницу – что будешь делать? Или искалечат, как Мастера Морджо. Слишком ты прыток, друг. Могучих не касайся, себя погубишь!
– Ха-ха! Могучих! А где их сила? В наших же руках! Сама, что ли, Каменная Женщина на меня с кулаками пойдет? Нет, моего же отца натравит. В том-то и дело, что дураки мы! Не захочешь бить сына – никто не заставит! Я дураком не буду. Из меня битьем холуя и придурка, как моего отца, не сделают. Не дамся! – Лицо юноши пламенело гневом.
Боккоя отвернулась, чтобы Беке не увидел ее любящих глаз. Втайне она гордилась смелым, непримиримым юношей, сердитыми нравоучениями она прикрывала постоянную тревогу за него.
– Этой женщине и кровью не искупить всего зла, которое натворила за свою жизнь. Я еще отомщу ей за отца.
Неужели и Василий Макарович станет, как Таскины?
«Уже и о мести заговорил!» Боккоя пристально всмотрелась в парня, словно впервые увидела его мальчишеский, острый подбородок и спадавшие на лоб жесткие волосы. Старуха вздохнула. Слишком юн и слаб. Свернет себе шею на первом же перекрестке.
Она перевела взгляд на длинный ряд сэргэ[7]7
7 Сэргэ – коновязь.
[Закрыть]. На самом мощном, самом высоком из них, сколько помнит себя Боккоя, сидит громадный орел. Не верится, что он деревянный: как живой смотрит прямо перед собой, настороженно приподняты крылья, глубоко ушли в столб чудовищные когти…
Якуты издревле «сажали» на сэргэ для охраны домашнего очага хищных зверей и птиц. Кто волка, кто медведя, кто ворона… Защитник рода Таскиных – орел. Может, сто лет назад врыли в землю это сэргэ под дикие заклинания шамана. К нему привязывают коней лишь самые именитые гости, для прочих – сэргэ с простенькими узорами или чоронами[8]8
8 Чорон – березовый кубок для кумыса, украшенный узорами.
[Закрыть].
– Уйду, убегу я отсюда. К настоящим людям… – как сквозь сон слышит Боккоя слова Беке.
А сама не отрывает глаз от страшного сэргэ. Кажется, взлетит через мгновение когтистая птица, зашуршат над усадьбой саженные крылья – горе тому, на кого она бросится! Мешает она Боккое, заслоняет хищным телом далекий уголок на Кыталыктахе. Там, у веселой березовой рощицы, когда-то густо росла трава и стояла крохотная юрта. Теперь от нее остались лишь четыре угловых столба. На подворье, где некогда топали босые детские ножки, разрослись сорняки, над столбами, что некогда крепили собой стены жилья, кружат черные жирные вороны.
Ходят слухи, что на старой усадьбе Боккои нечисто. Говорят, по ночам столбы выходят из земли и начинают плясать. У Боккои ничего, кроме тех столбов, не осталось, и первое время она обижалась, что о них так плохо думают. Как-то вечером, обиженная госпожой, побежала она к тем столбам с твердым намерением не возвращаться. Упала ниц у детской могилы, и не было у нее ни сил, ни желания встать. Заходящее красное солнце обволакивало столбы своим последним светом, и показалось Боккое, что плачут они кровавыми слезами. Вдруг померещилось ей, что это не столбы, а муж и дети, и она протянула к ним руки. Теперь у нее появилось страстное желание встать, но сил по-прежнему не было.
Так и осталась бы, наверное, Боккоя у родных развалин навеки, если б не Нюргуна. Тогда она совсем еще маленькой была. Прибежала, бросилась с плачем к Боккое и трясла до тех пор, пока не прояснилось сознание женщины. Нет теперь у Боккои человека родней, чем Нюргуна. И живет старая ради нее.
– Я уйду, да, уйду, но я еще вернусь, чтобы мстить, как Манчары!
Старуха очнулась. И в кого этот парень уродился? Во всяком случае, не в отца – губошлепого Ланкы.
Она осторожно приблизилась к Беке и погладила его непокорные волосы.
III
Сильное летнее солнце пронизывает насквозь кроны берез, шелестят под ветром трепетные листья осинок. Хороший денек. Нюргуна и Аныс еще утром договорились навестить Мастера Морджо. Как можно быстрее управились они с дневной дойкой – иначе Боккоя не отпустит. Аныс давно уж готова – оделась почище и завернула гостинец Мастеру. А Нюргуна замешкалась: никак не заплетет свои длинные, ниже пояса косы.
– Скорей, Нюргуна, – умоляет Аныс. – Госпожа вернется, достанется нам…
Девочки шмыгнули за ограду. Мастер, наверное, уже ждет их. Тяжело ему, одиноко. Правда, в последнее время он чувствует себя лучше и иногда встает с постели, но ходить еще не может.
Вот и юрта Морджо. В прежние годы, когда Мастер был здоров и силен, его жилье было лучшим в округе, если не считать, конечно, богачей. Теперь его усадьба пришла в упадок. Некому поправить провалившийся погреб, заменить подгнившие колья в изгороди. Некому скосить бурьян у дверей юрты. Если не знать, что за этими дверями все же теплится жизнь, можно подумать, что усадьба давным-давно заброшена.
– Смотри, глина с юрты обвалилась, даже жерди видны. Когда успела?… – недоуменно произнесла Нюргуна.
– Ничего, сейчас замесим и обмажем! – отозвалась неунывающая подруга.
Для работящей умелой Аныс залатать прореху в обмазке – пара пустяков.
– Давай, заходи первой!
– Нет, ты!
– Обе сразу! Вы народ худенький, влезете! – раздался веселый голос из юрты. Мастер лежал у самого порога. Очевидно, ему захотелось выйти во двор, но у самой двери он поскользнулся, выронил посох, который упал за дверь, и теперь не мог, ни достать его, ни встать.
– Ну зачем ты торопишься, зря встаешь с постели, – выговаривала Нюргуна, приподнимая Мастера. – Дождался бы нас, мы бы тебя вынесли.
– Да я нарочно упал. Вижу – вы идете, и упал, чтобы меня подняли такие мягкие ручки. Старик хитрый, – отшучивался Морджо.
Нюргуна смахнула непрошеную слезу. Она представила себе, как Мастер, напрягая иссохшие мускулы, тянется и не может дотянуться до предательского посоха, до ясного солнышка, до зеленой травки…
Девочки перенесли больного через порог и усадили на мягкий лужок перед юртой. Мастер на мгновенье зажмурил глаза: так резко по ним ударил ослепительный свет солнца.
Нюргуне внезапно припомнились слова Хоборос: «Зачем живет этот человек? Все равно же сдохнет, вот и подыхал бы побыстрее. Никому от него никакой пользы, одно беспокойство». У Нюргуны от них до сих пор все внутри переворачивается. Она хорошо знает, что случилось с Мастером. Тогда он достраивал большой господский дом, в котором живет Хоборос.
Сделал все: дом, подвалы, поставил изгороди и сэргэ… А когда закапчивал крышу» сорвался. Тетя может считать себя невиноватой, это ее дело, но как она может желать смерти человеку, который возвел ей жилище? Одно несчастье влечет за собой другое: лишившись кормильца, умерли от голода жена и ребенок Мастера. Только два бугорка с покосившимися крестами остались от них у Морджо. А он и до могил доползти не может. Разговаривает с ними издали.
– Вот тебе гостинец – юрюмэ[9]9
9 Юрюмэ – тонкие молочные блинчики.
[Закрыть] маслом! – протянула Нюргуна.
Юрюмэ она взяла тайком от Боккои, когда старуха пекла их для господского стола. Кроме того, она оставила от своего обеда кусок мяса. Аныс раздобыла где-то плитку зимнего чохона [10]10
10 Чохон – замороженная смесь молока и масла.
[Закрыть].
Девочки быстро вскипятили чайник. Мастер с удовольствием принялся за еду.
– Я еще встану, дети мои, – сказал он, погладив косы Нюргуны. – Не могу же я вас подвести: вы так обо мне хлопочете… Будьте всегда добрыми: кто добр, тот счастлив. Хотелось мне вас хоть чем-то отблагодарить. А чем? Давно я тебе подыскиваю хорошее имя[11]11
11 В старину у якутов, кроме имени, данного при рождении, бывали часто прозвища, становившиеся вторым именем.
[Закрыть], Нюргуна. Только не получается пока. «Цветочек»? «Былинка»? Все это не годится. Я хочу, чтобы ты в этом имени была не такой, какая ты сейчас, а какой станешь позже: мудрой женщиной, уважаемой госпожой. Ты будешь подругой большого человека. Большого не богатством, а сердцем, душой…
– А зачем мне новое имя? – прищурилась Нюргуна. – Или мое сегодняшнее неправильное? Ошибся, наверное, пьяница-поп!
– Имя твое хорошее, и выбирала его твоя мать, а не поп, но такие бывают у многих – и у хороших девушек, и у неважных, и у красивых, и у дурнушек. Я же хочу, чтобы тебя звали как никого.
– Прозвище, что ли, выдумываешь? – фыркнула Аныс.
– Нашел! Нашел! – вдруг закричал с торжеством в голосе Мастер. – Кыыс-Хотун [12]12
12 Кыыс – девушка, хотун – уважаемая госпожа, хозяйка.
[Закрыть] – вот как буду звать тебя я и все прочие! Да, только так, и не иначе. Имя это годится уже сейчас и будет годиться всегда. Ты вечно будешь молодой, как девушка, и ты уже сейчас хотун – маленькая хозяйка всего, на чем останавливается твой взгляд. А то ли еще будет лет через десять! Будь, Нюргуна, богатой и счастливой, и доброй, как сейчас. Да, только так – Кыыс-Хотун… – Морджо в возбуждении потер руки.
Пробравшись украдкой в усадьбу, девочки увидели, как из амбара стремглав выскочил Беке. Подруги расхохотались. До чего чудной парень. Увидел возвращающегося с охоты Василия Макаровича и помчался к нему навстречу – докапываться до истины.
Василий Макарович пропадает на охоте чуть ли не каждый день. Человек он городской и никогда этим делом не занимался, но в Кыталыктахе пристрастился. Чаще всего он возвращается ни с чем, а иногда приносит какую-либо птицу и спрашивает, как она называется. Этим он ошарашивает всех. Что за странный якут? Не знает, во что стреляет. Но он упорно охотится – может, потому, что не любит оставаться дома. Короткую куртку подпоясывает ремнем, на ремне патроны. Ходит спокойно, с улыбкой, кого ни встретит – заговаривает первым. Сразу видно – добрая душа учитель. У самого последнего бедняка нет – нет да и шевельнется желание попросить его, чтобы научил сына-подростка разбирать мудреные буквы. Боятся госпожи: стоит Василию написать за кого-либо письмо или прошение, как его расчетливая жена требует отработки – косить луг или возить дрова. А сколько за учение она заломит? Э, нечего и заикаться о такой бредовой мечте.
– Царь людей расстрелял, – донеслись до Нюргуны слова Беке. – Приказал – и все тут! Много-много людей!
– Где же? – не повышая голоса, спросил учитель.
– Да там… Где-то там… где царь! – запутался Беке.
– Гм… Русские сказки часто начинаются так: «В некотором царстве, в некотором государстве». Так и у тебя. Такие вещи надо точно знать, а если не знаешь – не пересказывай.
Нюргуна ничего не поняла. Вечно этот Беке мудрит, говорит не зная что. Она остановилась поодаль, прислушиваясь к разговору.
– Слухи часто бывают преувеличенными, – продолжал Василий Макарович. – Мало услышать новость.
Надо знать не только, что произошло, но и почему. Только после этого можно правильно судить о событии. Нельзя, как ты: «В некотором царстве, в некотором государстве…» В жизни сказок, Петя, не бывает.
– Да я своими ушами от Ивана – сударского у Мики слышал. Уж он-то не будет врать. Умный, образованный человек, оттого и к нам попал. Вот вернется от друга своего – сами расспросите.
– А где его друг?
– Забыл где, в соседнем улусе. Их вместе сослали. Только Иван Иванович каким был, таким остался, а тот разбогател. У нашего Ивана не появляется.
– Вот видишь, ссыльные тоже разными бывают. Об одном и том же тот скажет одно, этот – другое. Кому верить? Допустим, Иван Иванович скажет – народ восстал. А может, ему просто этого хочется, потому и скажет. Я этих людей знаю, встречался в городе с ними. Много они говорят, но, кажется, делают мало. Высокие путаные фразы, пустословие… Надоело мне с ними. Обещают райскую жизнь… Все это сказки, Петя. Не верь им. В жизни надо пробиваться самому, не надеяться на случай.
– А Иван Иванович…
– Ссыльных поменьше слушай. Не все, что они толкуют, для нас подходит. Твой Иван Иванович подбивает бедняков отбирать земли у тех, кто побогаче. Может, там у них, в России, и вправду земля несправедливо разделена, а у нас, якутов, земли на всех хватает. Так ведь?…
Зачем отбирать у тех, кто на ней уже трудится? Зачем затевать братоубийственную ссору? Зачем натравливать людей друг на друга?… Выбрось все это из головы. Тебе учиться надо. Теперь такое время, что неграмотному дороги нет. Дьячок учил тебя?
– Хотел, да не получилось: умер, бедняга. Какая там учеба – дорога у меня батрацкая, как у отца. Хочу уйти на прииски, счастья попытать.
– Вот как?!
Василий Макарович уже несколько раз оглядывался на Нюргуну, стоявшую под березкой, недоумевая: чего ей надо? Окончательно убедившись, что она прислушивается к разговору, он весело обратился к Нюргуне:
– Эй, красавица, что сторожишь под своим белоствольным древом?
Нюргуна покраснела, но быстро оправилась от смущения.
– Слушаю, как некоторые хвастают. На прииски собираются… – насмешливо улыбнулась она.
Ее бесконечно раздражал задиристый тон Беке, потуги говорить с учителем на равных. Ну что за чепуху мелет он о царе, о ссыльных, о непонятном и непостижимом? Неужели с Василием Макаровичем больше поговорить не о чем? Лучше расспрашивал бы, а не спорил. Учитель так много знает – и о дальних странах, и даже о звездах… Жаль, что сама Нюргуна не может подойти к нему так же запросто, как этот парень.
– Ты что насмехаешься? – накинулся Беке на Нюргуну. – Думаешь, если племянница хозяйки, так тебе все позволено? Смотри, косы откручу!
– Э-эй, Петя, некрасиво так нападать на девочку! – засмеялся Василий Макарович. – А ты, Нюргуна, не смейся над Петей. Он парень понятливый, пытливый. Побольше знать, надо, приятель! Тогда и меня перестанешь терзать вопросами. Ты бы, Нюргуна, попросила тетку в школу его пристроить.
– Как же, пристроит, – хмуро пробурчал Беке. – Жди! Лишней минуты поспать не дает, а вы – об учебе… «Работай, работай», – единственное, что слышу. Еще дьячку говорила: «Зачем батрацкому сыну учиться? Для его дела грамота не нужна». А чем я хуже этого выродка, сынка князя Федора? Дьячка до слез доводил тупоумием. Василий Макарович, помогите мне, – расхрабрился он. – Вы мне только буквы покажите и книжку какую-нибудь дайте… а дальше я сам…
– Да-да, он сам! – захихикала Нюргуна. – Он у нас умница! Все поймет, а чего не поймет – догадается!
– Да замолчишь ли ты? – взвился Беке. – Знаешь только спать до полудня да еще издеваешься!
Нюргуна обиженно выпрямилась.
– Это ты, может быть, валяешься до полудня! А я на заре готовлю завтрак!
Она сердито взглянула на Василия Макаровича: мог бы и заступиться. Василий удивленно вскинул брови. Он словно впервые увидел племянницу жены. Она накрывает на стол и тут же исчезает – Хоборос не любит, когда во время еды кто-либо маячит перед глазами. Так же расторопно посуду убирает. За это время, как Василий живет в Кыталыктахе, выросла, похорошела. А чем жила, о чем мечтала, чем занималась – об этом Василий никогда не задумывался.
Оказывается, для Хоборос племянница мало чем отличается от обычной батрачки, той же Аныс. Или она принуждает Нюргуну работать из жадности? Сама и то косила до седьмого пота, что ж жалеть воспитанницу? Не сладка, наверно, жизнь этой девочки.
– Ладно, Петя, оставь Нюргуну. Давай договоримся: ты не обижаешь мою племянницу, а я научу тебя читать. Идет?
Беке остолбенел.
– Научите?
– Да. Только… Нюргуну лентяйкой и прочим не называй. Договорились?
Беке чуть не подпрыгнул от радости.
– Я – обижать Нюргуну?! Это она меня обижает!
Он подбежал к Нюргуне:
– Ты не сердись на меня! Я сдуру ругал, сам же знаю, что ты и старательная, и добрая. Олух я, оказывается, на сироту накинулся… Василий Макарович, а книжка для меня у вас найдется?
– Обязательно найдется! – воскликнул Василий, любуясь парнем. – Учить тебя на охоте буду! Ну? Пойдешь со мной на охоту?
– Госпожа разрешит?
– Разрешит, не беспокойся. А для начала отнеси-ка в сарай мой трофей. Сделаю чучело.
Только теперь поняла Нюргуна, что за бесформенная, черно-серая куча перьев лежала у ног учителя. Василий поднял птицу за горло и встряхнул над головой. Это был невиданной красоты и мощи орел.
