Текст книги "Кыыс-Хотун"
Автор книги: Анастасия Сыромятникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
X
Буокай смиренно сидел в углу, сложив на коленях обветренные красные руки. Трубка его давно погасла. Всем своим видом старик выражал глубокое раскаяние. Нюргуна ни в чем не упрекала его.
Нет, просто охотник сам, увидев ее опечаленное лицо, вдруг ощутил, в какой пропасти оказался. Действительно, теперь у него не было ни чума, который разграбил Хохунча, ни всей зимней пушнины, пропитой и проигранной в карты. Пушнина же была просто необходима, чтобы оплатить проезд Нюргуны на юг. Кто согласится задаром везти, да еще и кормить ее долгие месяцы дороги?
Выход нашелся неожиданно, но был он таким, что говорить Нюргуне Буокай побаивался. Поэтому старик начал издалека – именно с того, что у них кончилась пушнина.
– Понимаешь, дочка, – бормотал он, пряча глаза, – однако, потратился я… Лекарь проклятый обобрал. Да еще дружки его. Словом, нет у нас ни одного песца. Горностая тоже нет.
Нюргуна молчала. Она поняла невысказанную мысль старика. Значит, ее побег из тундры, месяц болезни – все это напрасно…
– Вот я того… подумал: а не вернуться ли в тундру? – с надеждой сказал охотник. – А? Чум смастерим, небольшой труд. Были бы руки, все будет… Хохунча, наверно, больше приставать не станет. Грех ему теперь в родню набиваться.
Нюргуна печально покачала головой. Она давно уже была в душе на родине. Мысль о возвращении в тундру стала для нее невыносимой.
– Тогда вот что, детка… Не хотел говорить, да придется. Появился тут купец издалека. С Юга. Сам я его не видел, от лекаря слыхал.
Болтал лекарь, будто бы тот купец сюда за тобой приехал. Прослышал и приехал.
Нюргуна вскочила па ноги.
– Лекарь так и говорил, – растерянно пробормотал Буокай, глядя на озаренное радостью лицо Нюргуны.
– Что же ты сразу не сказал… Молодой? Старый?
– Да как сказать, ни молодой и ни старый. Лет тридцать, однако, есть.
– А как зовут?
– Забыл я.
– Василий, может?
– Не помню, дочка. Может, и так.
– Василий… – прошептала девушка, закрывая глаза. Неужели то, о чем она мечтала во сне и наяву, сбылось? Нет, не зря она верила, не зря ждала. Василий не мог забыть о ней. Он нашел ее на краю света – изнемогающую от болезни и тоски по нем. Все это – болезнь и тоска – забудется скоро. Главное, что он здесь – самый родной для нее человек…
Буокай был неприятно поражен. А дело было так: ему действительно лекарь сказал, что приехал какой-то купец с Юга: наслышался о красоте Нюргуны и хочет потолковать с ее отцом, Буокай был уже слегка под хмельком, немедленно согласился и с лекарем отправился к приезжему.
Купец расположился в собственной палатке в двух шагах от поселка. Когда они ввалились в палатку, у торговца было несколько окрестных охотников. Все они сидели за столиком, перед бутылкой со спиртом. По-видимому, обмывали сделку.
– Хэ, Угунский! – осклабился торговец – невысокий длиннорукий человек с небольшими усиками на желтоватом плоском лице. – А кто с тобой?
– Это старый Буокай, охотник. Я о нем тебе говорил, – отозвался лекарь.
– У которого дочь красотка? Садись, отец. Дели!
В руках у Буокая оказалась колода новеньких карт.
– Ну что же ты? Действуй! Смотри, какие новенькие, аж треск от них идет. Все пятьдесят две подмигивают, – смеялся лекарь.
Буокай поколебался и стал раздавать карты. Потом был спирт, и не один раз, так что старик и вправду забыл, как звали купца. Запомнил одно: приезжий хочет взять у него Нюргуну за новое ружье, пуд дроби и сто рублей.
– Соглашайся, старик! – рявкнул лекарь. – Наш купец – парень хороший, неженатый. Сюда не раз еще приедет. Не потеряется твоя Кыыс-Хотун!
– Моя дочка не продается, – твердил Буокай. – За кого хочет, за того и выйдет.
– А ты спроси ее! Может, и не будет упираться. Сама же хочет на Юг. Парень-то свезет. А иначе как ее отправишь? Заплатить тебе нечем, все равно кого-то просить придется. Можешь нарваться на такого негодяя – наговорит, намелет, с три короба наобещает, а потом надругается над девушкой и на полдороге оставит. А наш купец – парень серьезный, жену ищет. Я его знаю. Не первую зиму приезжает.
– Да чего ты его уговариваешь? – рассердился торгаш. – Еще неизвестно, понравится ли мне его девка.
Я-то ее не видел, по твоим словам сужу.
– Ээ, правда твоя. Чего уговаривать. Он на нее и права не имеет. Кто не знает, что она не родная дочь Буокая. Смотри, старик, не промахнись! Само счастье в руки плывет! Этот парень дочь твою прокормит, а ты сможешь ли? В конце концов, продашь опять тому же Хохунче или Куонаскы.
– Не бывать этому! – Буокай попытался приподняться, но ноги его не держали.
– Надумаешь – приходи, – сказал торгаш, выпроваживая пьяного старика на мороз…
Такая история случилась накануне со стариком. Торгаш ему не понравился. «Ненадежный человек», – подумал он…
– Так ты его знаешь? – как бы с упреком спросил Буокай девушку.
– Наверно, да! Кто же мог приехать за мной, как не Василий! Кто еще обо мне вспомнит? – словно в бреду, твердила Нюргуна. Щеки ее порозовели, глаза блистали. – Позови его скорей!
Буокай, пожав плечами, вышел. Нюргуна вскочила и стала лихорадочно примеривать украшения, с которыми когда-то в последний путь отправила ее Хоборос. Серебро нежно зазвенело у нее на груди и плечах. Нюргуна взмахнула руками и исполнила какую-то странную пляску, не отрывая ног от пола.
– Что это ты вырядилась? – услышала она за спиной удивленный голос Мироновны.
– Мироновна! Голубушка! – бросилась Нюргуна ей на шею. – За мной приехали!
– Кто?
– Тот, кого я ждала.
– Приходил сюда?
– Скоро придет.
– Что-то я не слыхала ни о каком приезжем… Разве тот купец… Ты о нем, что ли?
– О нем, Мироновна! Он не купец, он меня ищет!
– Не знаю, не знаю… – с сомнением произнесла старуха. – По всем слухам – торгаш, да еще и жадноватый. Люди говорят, шкурки за бесценок берет. Обдирает тундровиков наших.
– Врут люди! Он нарочно торгует, для вида! Услышал, что я здесь, и примчался.
– Смотри, дочка, твое дело. Только я тебе одну сказочку расскажу. Хочешь послушать?
– Рассказывай! – откликнулась Нюргуна, поглядывая в осколок зеркала, мерцающий на стене.
– Было это не вчера и не позавчера – давно было, – неторопливо начала Мироновна. – Говорят, шнырял в верховьях Вилюя богатый купец из Якутска. Куда только жадность не заведет! Ну, и попал однажды в беду, заблудился в тайге. От страха-то чуть не спятил. Хорошо, нашлись люди, приютили. Однако бедные были люди… Угостить купца и то нечем. Достал торгаш из сумы лепешку, съел, да и на боковую. В полночь снится ему, будто встал хозяин юртенки, стал варить саламат[31]31
31 Саламат – похлебка из муки.
[Закрыть] мясо. Рассердился гость во сне. «Вот какой жадина», – думает. Вдруг садится ему на плечо птичка клест и человеческим голосом бает: «Девочка, которую в этом доме увидишь, – будущая жена твоя». Замахнулся купец на птичку, чтоб убить, да и проснулся. А утром хозяин ему говорит: «У нас в полночь дочка родилась». Вспомнил купец свой странный сон, думает: «Неужели женюсь на дочери таких бедных людей?» Отрезал несколько аршин ситца, дал хозяевам. «Уступите мне вашу девочку, я ее воспитаю, выращу, богатой будет». Нищим людям лишний рот – обуза. Обрадовались, завернули ребенка в тряпье и дорогу купцу указали. Поскакал купец. Проехал с десяток верст – заплакал младенец. Взял купец да и швырнул девочку в снег.
– Неужели? – расширились глаза у Нюргуны.
– Истинно так. Нашел ребенка чужой человек, везший домой дрова. Старый был человек, старый… Взял девочку себе. Выросла красавица, каких свет не видал. Как-то приехал к ним купец средних лет, увидел девушку, и закружилась у него голова. Свататься стал. А девушка соглашается при одном условии: «Отвези меня в Якутск, на полгода свадьбу отложи и дай мне полную свободу. Хочу одного человека найти. Он меня ребенком в снег бросил, оттого я ногу отморозила, видишь – двух пальцев нет. Хочу ему сделать то же самое». Как услышал это жених – онемел.
– Как онемел?
– Да так вот! Не может языком пошевелить. Посмотрела на него девушка с презрением – догадалась. «Уберите этого дурака», – сказала…
– Вот видишь, как хорошо все кончилось!
– Так это же сказка, милая. В жизни всегда страшней.
– Ох, не пугай меня, Мироновна! Люди идут!
– Помни сказку!
В дом через открытую дверь хлынул морозный туман. Вошли трое. Один из них был Буокай, другой, высоченный и толстый, как бочка, – лекарь, третий… Кто же третий? Василий? Нюргуна задохнулась от волнения. Дверь хлопнула, туман осел, вошедшие сняли шапки, и тогда Нюргуна увидела, что Василия среди них не было.
– Отец… – прошептала она. – Ты же обещал привести…
– Вот я и привел, – пьяно улыбаясь, откликнулся Буокай и почти упал на табуретку.
– Наш гость – купец Аким Атласов, большой барин с большой реки Алдан! – загромыхал лекарь, хлопая купца по плечу. – А может, ты и не барин? Просто добрый человек?
– Не богатый, но и не бедный, – заплетающимся языком проговорил Атласов. – Сам проживу и семью прокормлю… и еще останется.
– Кыыс-Хотун! – повернулся к ней лекарь. – Скажи, кто тебя вылечил, вторую жизнь дал? Я. Значит, я тебе вместо отца родного. Ты меня слушайся. Это чучело забудь! – махнул он в сторону ослабевшего Буокая. – Не я буду, если не сосватаю за этого молодца. Смотри, каков! Отчаянной смелости человек! Каждый год приезжает в нашу глухомань, не боится! Он на днях на Алдан свой отправляется. Поезжай с ним!
Он на руках тебя до Алдана донесет. Если, конечно, брыкаться не будешь. Не так ли, Акимушка?
– Ээ, такую девку готов куда угодно нести, – глазки купца плутовато сощурились. – Твоя правда, Угунский, хороша девушка!
– Ну как, дорогуша? Конечно, купец он так себе, у других на побегушках, – продолжал «сватовство» лекарь. – Зато челове-ек хо-роший. За таким как за каменной стеной!
Ошеломленная Нюргуна плохо понимала его. Где Василий, почему его нет? Наконец страшная правда дошла до ее сознания. Василия нет потому, что его и не было. Она неправильно истолковала слова Буокая. Как могла она вообразить, что Василий приедет за ней под видом купца? Всякий торг вызывал в нем отвращение. Недаром же Хобо-рос так злилась на мужа…
– Где эта старуха? Опять печка пуста. Жена, дров принеси! – закричал лекарь. Он открыл дверцу. Набитая дровами печка выстрелила горящим угольком.
– Ай! – завопил лекарь, потирая обожженную руку. Вид этого огромного человека, прыгавшего на одной ноге от боли, был так смешон, что Нюргуна не могла удержаться от улыбки. – Ну, ничего не поделать, придется лечиться. Лекарь не должен болеть, иначе ему никто не будет верить. Уу, толстуха, натопила до отупения.
Он погрозил перегородке кулаком и полез в угол за бутылкой спирта.
Из-за перегородки вышла Мироновна.
– Опять нализался? Все тебе мало. Постыдился бы чужих!
– Не твое дело, старая! Настрогай-ка лучше рыбки. Живо!
Мироновна, недовольно ворча, пошла за мороженой рыбой.
– Еще и бурчит! Смотрите на нее, люди добрые! Сама натопила так, что чуть без руки не остался, и еще лечиться не дает! – бушевал лекарь.
Вскоре на столе появилась строганина, зазвенели стаканы. Разговор становился все беспорядочней и оживленней. Нюргуна сидела в углу, сжавшись в комочек, и наблюдала за пирующими. Атласов, сидевший к ней вполоборота, сначала делал вид, что девушка его не интересует, но по мере того, как пустела бутылка, все чаще оглядывался и обшаривал Нюргуну взглядом с головы до ног.
– Да, – разглагольствовал он, – на Алдане живут богато. Места у нас прекрасные, хватает и скота, и хлеба. Есть и у меня дом. Чего скрывать – не маленький дом. Только я в нем редко бываю. В четырех стенах – все равно, что в мешке, согласен, Угунский? Да и некому меня дома ждать. Есть, правда, тетка Бочуона, так она всему селу тетка! За всех заступница. Вот единственный человек, кого видеть хочется. А прочие… не понимают меня, не ценят. Ну да ладно, я им покажу, вернусь домой с красавицей. Ха-ха, поедешь со мной, девушка? Я твоему отцу дам новое ружье, пуд дроби и сто рублей.
Нюргуна вздрогнула. Боже, думала она, почему все они вяжутся к ней, неужели нет на свете других девушек? Неужели не видят, что вызывают у нее только тошноту?
Разговор за столом ушел в деловую сферу. Под мерный храп старика Буокая купец хвастался, как здорово повезло ему нынешней зимой: у охотников голод, и они отдают шкурки чуть ли не даром.
– На этот раз я с барышом! – гордо закончил он.
– С двойным, – кивнул лекарь в сторону Нюргуны.
– Да! Да! Двойная удача! На, девушка, хлебни за удачу!
Атласов вскочил и неуверенными шагами, расплескивая спирт, направился к Нюргуне.
– Держи покрепче! Не урони! Спирт – святое дело! – шумел лекарь.
Нюргуна с отвращением оттолкнула руку купца.
– Не троньте девушку, ироды! Она же больная! – крикнула Мироновна.
– Значит, не пьешь? – Аким пристально взглянул в глаза Нюргуне. – Ладно, это и к лучшему. Что толку в жене-пьянице. Угунский, давай – во здравие красавицы… Как тебя зовут, душа моя?
– Кыыс-Хотун… ее зовут… – с усилием приподняв голову, промычал неожиданно проснувшийся Буокай.
Пьяные угомонились только к рассвету. Мироновна давным-давно махнула рукой и отправилась спать. Она звала с собой и Нюргуну, но девушка почему-то не могла выйти из своего угла. То со страхом, то с надеждой вслушивалась она в болтовню купца, ставшую под конец нечленораздельной.
Сон застал пирующих на их табуретках. Буокай свалился первым. Он уперся в край стола и уронил руки. Лекарь навалился на стол всем своим огромным телом.
Купец вообще оказался под столом. Положив под щеку пухлую ладонь, он по-детски посвистывал носом. С презрением смотрела Нюргуна на человека, собиравшегося купить ее за пуд дроби и сто рублей. Но, что же делать, как поступить, как вырваться из ледяного плена, как добраться до родного Кыталыктаха, где ее давно заждались?
День за днем перебирала она в памяти всю свою недолгую жизнь. В детстве она мечтала поскорее вырасти, чтобы не зависеть от жестокой тетки, чтобы свободно распоряжаться собой. Прошли годы, и вот она – вполне взрослый человек, а желанной свободы все нет и нет. Неужели так будет вечно? Неужели таков удел женщины – в детстве бояться тех, кто тебя кормит, взрослой – того, кто вздумает тебя купить?
Все женщины, которых она знала, страдали. Бог знает какие думы навещали бессонными ночами голову старухи Боккои, похоронившей мужа и детей. А разве легче жизнь Варвары оттого, что ее муж – полуидиот Ланкы – жив? Страдала Мироновна от пьянства и самодурства своего лекаря, уславшего неведомо куда единственного сына. Погибла на заре жизни Туллукчана…
Только одна женщина из всех известных Нюргуне ни от кого не зависела. Это была ее тетка, Хоборос. Ее никто не истязал, наоборот – она истязала многих, потому что была ' богата. Так что же, главное – богатство? Может, лучший выход – действительно стать женой торгаша?
Нет… нет… только не это.
Так ли уж счастлива была Хоборос, не только хозяйка, но и рабыня своего добра? Как это, должно быть, противно – трястись над каждым снопом ржи, над каждым теленком, над каждым рублем!
Как, должно быть, ужасно жить с человеком, вызывающим омерзение!
Но что же делать? Что делать? Если отказать Атласову, когда еще подвернется случай вернуться домой! Что ждет ее здесь? Вечная борьба за жизнь, за честь? Прощайте мечты о Василии, о свете знаний, о том просторном мире, дверцу в который приоткрыли ей книги.
Мысли путались в голове. Ясно было одно: пришла пора самостоятельных решений. От того, на что решиться она сейчас, зависит все.
Довольно быть игрушкой в руках судьбы. Человек сам должен быть кузнецом своего счастья – так прочла она в одной книге.
Нюргуна еще раз взглянула на купца. Распростертый на полу страшной силой алкоголя, он казался тщедушным и слабым. Не верилось, что в этом жалком теле таилась хватка матерого хищника, способного на что угодно ради барыша.
Что, если просто попросить его взять с собой за плату? Он жаден, согласится. Но где взять деньги?
А ее украшения? Как мало их уцелело!..
Согласиться-то он, пожалуй, согласится. И возьмет с собой. Но что потом? «Помни о сказке, Нюргуна!»
Нюргуна на цыпочках прошла на другую половину дома.
– Мироновна, – осторожно позвала она, потрогав плечо старухи, – проснись, прошу тебя…
Мироновна, кряхтя, приподнялась на постели.
– А я и не сплю, признаться. Прошел сон из-за этих иродов. А ты что же не ложишься, милая?
– Я думаю… думаю… ничего не могу придумать. Посоветуй, Мироновна. Будь вместо матери…
– И думать нечего. Не верь прощелыге этому! Он тебе не пара.
– Я не об этом. Я совсем замуж не пойду. Но мне в Кыталыктах вернуться надо… Да и твой хлеб даром есть не хочу.
– Что ты! Не говори об этом. Не должен человек человека в беде бросать.
– Все равно… Все равно когда-то надо домой. И как бы я ни хотела, все равно придется кому-то довериться. Этот купец – человек слабый, неужели я с ним не справлюсь?
– Всей подлости таких людей не угадаешь.
– Вот потому… прошу тебя, Мироновна: я видела у тебя много разных ружей. Помнишь, ты сама показывала? Там было такое маленькое ружье, меньше локтя.
– Пистолет, что ли?
– Ну да. Подари мне его.
Старуха испытующе взглянула на Нюргуну.
– И ты не побоишься нажать курок?
– Может, и побоюсь. Но пусть он будет у меня.
Мироновна тяжело прошлепала в угол, открыла комод. В ее руке блеснула синевой вороненая сталь.
– Смотри же, – сказала она, подавая пистолет. – Не бойся в нужную минуту выстрелить. Но и от страха не стреляй. Пули – не игрушки.
Нюргуна порывисто обняла и поцеловала старуху. Потом она осторожно обошла пьяных и спрятала пистолет под подушку. Вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд и резко обернулась. Это поднял от стола голову Буокай.
– Эх, погуляли, – пробормотал он, ощупывая голову. – А ты, дочка, уже на ногах? Рассвело, что ли?
– Светает, – шепотом отозвалась Нюргуна, чтоб не разбудить купца и лекаря.
Буокай встал и заковылял к окну. Прилепив лоб ко льду, он несколько минут постоял в такой позе, затем повернулся к Нюргуне.
– Уж ты не сердись, дочка. Перебрал на радостях. Твой человек прибыл, как не выпить.
– Это не мой человек. Совсем другой, – сказала Нюргуна.
– Не твой?… А ты говорила…
– Не важно, отец, что я говорила и что вышло на самом деле. Я все равно еду с ним. Тише, – предостерегающе подняла она руку, заметив, что Буокай расплылся в улыбке. – Ты не так меня понял. Я поеду с ним просто, как попутчица, ясно? Ты скажи ему: у меня дочка гордая, ей понравиться надо. Поедет с тобой на родину. Придешься по сердцу – выйдет за тебя, без всякого калыма, не сойдетесь– заплатит за дорогу серебром.
– Где серебро возьмешь?
– Все свои побрякушки отдам… Ты прости меня, отец, не бери ни ружье, ни денег. Если возьмешь – мне уже не вырваться.
– Что ты, дочка! И в мыслях не было.
– Он говорил, что оленей купил, а погонять их некому. Сам не умеет и дороги не знает. Наймись к нему, довези до первого якутского жилья. Мне бы только из тундры вырваться…
XI
И опять снег, снег, снег.
Бесконечная дорога без дороги.
Старик-тунгус вел маленький караван по одним ему известным приметам. Лишь раз в жизни, далекой молодостью пришлось ему ехать по этому пути, но цепкая память охотника сохранила все важные подробности. Тогда он вез удивительного человека, сосланного в тундру самим царем. Хохунча надеялся, что этот человек умрет по дороге, но Буокай не дал ему умереть. Он зорко озирал окрестности, выбирая из безжизненного однообразия самое необходимое: кратчайшие тропы, охотничьи логовища, сытую дичь.
За тридцать лет мало что изменилось в тундре. Буокай этому не удивлялся.
Опыт его долгой жизни говорил о том, что природа меняется лишь там, где действует человек. Места же, по которым он гнал оленей, были совершенно безлюдными.
Ровесники Буокая давно уже не обходились при ходьбе без палки. Никто из них ни за что не согласился бы отправиться в такой дальний путь. Да и сам Буокай едва ли принял бы предложение купца, нс имей к этому Нюргуна никакого отношения.
Он знал, что умрет от тревоги за девушку, если отпустит ее в тундру без надежной поддержки. Торгаш впечатления надежного человека не производил. Буокай даже удивлялся: как это купец, ничего не умея из того, что должен уметь делать человек в тундре, умудрялся ежегодно добираться не только до Ледовитого моря, но и назад? Когда он об этом спросил Атласова, тот самодовольно похлопал себя по карману: «Деньги, старик, хоть до Америки, хоть до Китая довезут!» Буокай с сомнением покачал головой: деньги – бумажки. В тундре нужны железные руки, крепкая память, прочный навык…
Считая, что нанял его, купец время от времени покрикивал на старика. Но Буокай не обращал на его ругань внимания. Он гнал свою нарту, куда считал нужным. Купец едва поспевал за ним. Тем более что нарта Атласова была доверху наполнена пушниной. На крутых поворотах не умевший управлять оленями купец опрокидывал нарту в снег, и тогда истошный вопль оглашал тундру. Буокай удерживал своих оленей и, посасывая трубочку, спокойно поджидал, пока купец не приведет в порядок свою поклажу.
Нюргуна ехала на нарте Буокая. Болезнь ее не осталась у моря. На какое-то время она отступила в глубь организма, чтобы в удобную минуту вновь выпустить когти. Нюргуну постоянно бил озноб. Она не подавала вида, как ей тяжело. Часто она соскакивала с нарты и бежала, держась за край, но с каждым днем ее движения становились все более механическими. Она ловила себя на мысли, что ей все безразлично; прикажи кто-либо: «Умри!» – и она тут же умрет. Сначала на привалах девушка отворачивалась от сладострастных взглядов купца, но потом и они стали ей безразличны.
Буокай понимал ее состояние и всячески старался облегчить путь: при малейшей возможности объявлял привал, никогда не сокращал дорогу, если можно было проехать по ровному месту.
Питались они куропатками, в изобилии вспархивавшими из-под оленьих копыт. Можно сказать, вся эта длинная дорога купцу ничего не стоила – из своих запасов он тратил только чай и табак. Старик бил куропаток ровно столько, сколько нужно было, чтобы накормить трех человек.
Их путь пролегал то по узким ущельям, то по руслам замерзших рек. Горы, суровые и загадочные, со всех сторон окружали их. Над вершинами курился снежный дым, предвещая лавины. По ночам из-за скал слышался заунывный волчий вой.
Однажды старику показалось, что перед ними расстилается широкое незамерзшее озеро. Он свернул в сторону и только через много верст, когда они объехали препятствие, понял, что на самом деле это была отсвечивающая на солнце слюдяная гора. В другой раз им пришлось огибать настоящую воду. Откуда она берется зимой в тундре, где реки промерзают, кажется, до самого дна – никто не знает…
Иногда им везло, и они попадали на ночлег в охотничью избушку, укрывшуюся под снегом. По утрам старик вставал первым, тщательно осматривал полозья нарт, перекладывал груз. Услышав его скрипучие шаги, купец тоже торопился наружу.
Он почему-то вбил себе в голову, что охотник может бросить его одного, забрав пушнину. Буокай с презрением отворачивался от торгаша и трогал оленей.
За долгие недели пути купец, казалось, съежился до немыслимо малых размеров, охотник же, наоборот, неизмеримо вырос. Они поменялись ролями и в обращении друг с другом: купец все реже позволял себе повышенный тон, тунгус все чаще посмеивался над незадачливым ездоком.
Попав в охотничью избушку, Атласов первым делом обшаривал полки в поисках съестного. Обнаружив рыбу, он сразу хватался за нож, чтобы строгать ее.
– Ну что же, – язвительно улыбался Буокай, – придется нам завтра с утра заняться рыбалкой.
– Почему? – вскидывал голову Атласов.
– А что же ты положишь взамен съеденного чира?
– Ничего.
– Так не годится. Эта рыба оставлена для того, кто умирать от голода будет. Ну как, будешь завтра прорубь долбить?
Торгаш отдергивал руки от охотничьего запаса…
Нюргуне казалось, что они давно сбились с пути, кружатся на одном месте, но она не высказывала своих опасений, чтобы не обидеть старика. Горы, горы. Как черные стражи, высились скалы. Иногда они казались Нюргуне живыми людьми с настороженными хмурыми лицами. «Какую тайну сторожите вы, горы?» – тоскливо спрашивала их она.
…И вдруг горы расступились, и Нюргуна ощутила под ногой укатанную колею проселочной дороги.
Да, это была действительно колея, пробитая многими полозьями. Нарта легко скользила по ней, и пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать. Сзади что-то весело кричал торговец, Буокай хранил невозмутимое молчание. По обочинам дороги темнели деревья – это были сосны! Правда, невзрачные, правда, корявые, искривленные морозом и ветром, но все-таки это уже не тундра!
Олени бегут все быстрее и быстрее. За ними невозможно успеть. Нюргуна попыталась вспрыгнуть на нарту, но поскользнулась и упала. Колючий снег ожег разгоряченное лицо. Нюргуна привстала и увидела то, что раньше закрывали оленьи спины: якутскую юрту, обмазанную землей и навозом, и искры над этой юртой. Они так и сыпались в ночное небо, освещая край трубы. Явственно почуялся запах дыма.
Нюргуна замерла. Ей никуда не хотелось идти. Ей было хорошо вдыхать дым и смотреть на искры. Не хотелось ни о чем думать, кроме того, что от этой юрты Буокай вернется назад, в тундру, что дальше ей придется идти по жизни одной.
Где-то у самого уха раздался храп, упряжка шарахнулась в сторону. Чья-то сильная рука обхватила Нюргуну, подняла и уложила на мягкое. Опомнившись, она увидела над собой смеющееся лицо Атласова. Куда девались его страх и затравленность, появившиеся у него за многие дни пути! Рот его был раскрыт… Но смеялся он, пел или только подгонял оленей – понять было невозможно.
