Текст книги "(не) Моя доярушка (СИ)"

Автор книги: Анастасия Боровик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Марко

Спустя день...

Я бегу. Мои ноги словно сами несут меня, а тело пылает. Это невозможно… Это же бред, Толик нарочно врет! Но в груди уже сверлит холодное, липкое предчувствие.

Деревья мелькают, сливаясь в темные полосы. Воздух густой, пропитанный запахом мокрой земли и травы – дождь только что прошел. Но я не чувствую его свежести. Только стук собственного сердца, гулкий, как барабанная дробь перед казнью.

Вот её дом – аккуратный деревянный сруб, который мы недавно покрасили в приятный голубой оттенок. Наличники и ставни дома – ослепительно белые. Я с такой силой распахиваю калитку, что чуть не срываю её с петель. Вхожу в сени, дверь открыта. В коридоре я сразу иду к её комнате. Секунду стою на пороге, чтобы собраться с духом и не испугать её. Толкаю дверь – и вот я внутри.

Игорёк. Стоит полубоком, будто только что отстранился. А Маша у кровати, поправляет кофту. Губы её приоткрыты, глаза расширены – испуг или вина?

– Что здесь происходит?! – голос хрипит, будто вместо меня излагается чудовище.

Она вздрагивает, заикается:

– Он… он просто за банкой для бабушки пришёл! А я… я переодевалась, вот и всё.

Слова липкие, неровные. Врут. Врут так явно, что мне хочется схватить её за плечи и трясти, пока правда не выйдет наружу.

– Хватит врать! – рычу я. – Толик всё видел! Видел, как вы…

Голос срывается. Не могу сказать. Не могу даже подумать.

– Это ложь! Марко, Марко…

Её руки тянутся ко мне, но я уже не слышу. В ушах – вой. В глазах – красная пелена.

– Да ладно тебе, Машка, хватит врать уже, видели нас. Ну теребонькаемся мы, и что? Можешь ехать к себе на море, девка под присмотром будет с нормальным пацаном, – бросает Игорёк, и его голос – как спичка в бензин.

Потом – только обрывки. Крики. Глухой удар. Хруст. Кровь на руках. Все как в тумане. Пелена. Смазанно, не ровно. Боль притуплена, и только адреналин, заставляющий делать одни и те же движения, вбиваясь по обмякшему телу.

Кто-то тащит меня назад – слышу голос Митяя? Деда? Не понимаю. Всё плывёт.

– Митяй, он там не сдох? Проверь! – голос доносится словно из-под толщи воды.

Дед смотрит на меня с укором.

– Пульс есть, – отвечает Митяй, щупая запястье Игорька.

– Марко, тебя какая собака покусала?! – ругается дед. – Иди продышись.

Я понимаю, что произошло, и мне становится больно. Её глаза… Губы, искусанные до крови. Слёзы. Она что-то шепчет, оправдывается, но…

Толик был прав.

– Не подходи ко мне. Никогда.

Этот крик – не только для неё. Он и для меня самого. Чтобы не сдаться. Не остаться. Не поверить.

Дед вышвыривает меня на улицу, бормочет что-то про «одумайся», но я уже не здесь. Ноги сами несут меня прочь. Руки болят. Из разбитых костяшек капает кровь, оставляя на дороге чёрные следы.

А сердце… Сердце просто разорвалось. Дохожу на автомате до своего дома, тащусь, как человек, у которого зомбаки разорвали сердце, и теперь остались последние минуты, чтобы быть живым. Сажусь на скамейку, смотрю на ёлку.

И вот я – как последний дурак, как жалкая девчонка – закрываю глаза, реву.

Мне так больно.

Моя жизнь изменилась утром, со словами Толика:

– Видел Машу с Игорьком. Пока в магазин ходил.

Я, скрипя зубами: – Не понял, что нельзя ошиваться около неё, получит урод!

Но Толик поморщился.

– Вообще-то… она не против, что он там мнётся.

– Ты серьёзно? – голос мой стал тихим, опасным. – Ты же сказал, что видел...

– Видел.

Он странно смотрит на меня.

– И что ты видел?

– Ну они там целовались, обнимались...

Растираю кровь на костяшках. Никогда не думал, что этим летом стану мастером по боксу среди волевых. За всю жизнь столько не дрался. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Сзади ко мне подходит Серёжа и, рассматривая меня, качает головой, садится рядом.

– Я не верю Толику, – говорит он. – Может, он не так понял? Может, Игорь сам пристал?

– Ну да, и в комнате её сейчас он тоже стоял без приглашения, – встаю.

– Марко, ты очень импульсивный, ты помнишь, что надо иногда замедлиться и не рубить сгоряча.

– Да к чёрту всё! – кричу я. – Где она? Ты видишь её здесь, говорящую, что это неправда? Или ты слушаешь звонки, объясняющие всё это? – Я бросаю телефон на землю. – Уезжаем.

– Что?

– Я уезжаю. Оставайтесь здесь. Иначе я вернусь и убью его до конца.

– Марко, а что с ним?

Я молчу, глядя вдаль. Сердце уже не колотится, разум прояснился, и я действительно беспокоюсь о том, что мог навредить человеку. Я и правда чудовище.

Серёжа хватает меня за руку.

– Всё в порядке, он будет жить. Николай Степанович, когда выгонял меня, сказал, что мне повезло, что они пришли.

– Давай домой, собирай вещи. Марко, я тебя не узнаю. Через три дня вам с Беллой лететь на море…

Но я уже не слышу.

Сейчас я боюсь, что вернусь, что прощу... Боюсь узнать, что я ей на самом деле был не нужен. Перед глазами – наш смех, её руки в моих волосах, шёпот перед сном на итальянском. Все произошло так быстро. В голове хаос. Как будто это происходит не со мной и не здесь. Глупая шутка.

Телефон лежит на земле и молчит.

Она так и не звонит.

Я поднимаю мобильник с земли. Экран треснут. Как и всё остальное.

– Поехали, – говорю я. – Пока я ещё могу уехать.

И мы уходим. Оставляя позади голубой дом с белыми ставнями, разбитые мечты и девушку, которая, возможно, никогда не любила меня по-настоящему.

Глава 22

Машенька

Сентябрь.

В этом году осень выдалась тёплой, солнце ласково греет лицо, небо ярко-голубое. Но на душе у меня неспокойно, хотя я стараюсь улыбаться, несмотря ни на что.

Сегодня у меня выходной, и я приехала к дедушке, чтобы помочь. Он встретил меня с тревогой в глазах: «Машка, тебя скоро ветром сдует!» – недовольно ворчал он, суя мне пирожок с вишней. – Совсем дохлая будешь, как наша Муська. Может, тебе еды не хватает? Я только смеялась.

Хорошо, что он у меня есть.

– В холодильнике полно заготовок: варенье, лечо, огурцы. Девчонки тоже привозят своё. Голод мне явно не грозит, – успокоила дедулю.

Учусь в институте, живу в общаге с весёлыми подругами – Инной и Ариной. Они тоже из деревни, и мы понимаем друг друга с полуслова.

За мной даже в институте пытается ухаживать один парень, но я совсем не хочу отношений. Девчонки смеются надо мной: «Ты как дикая лошадь – чуть к тебе подойдут, так в сторону шарахаешься!»

А я… Наверное, до сих пор боюсь, что появится Марко и увидит меня с кем-то. Однажды даже померещился – только без кудрей, с гладкой причёской, и какой-то слишком накачанный… Сердце оборвалось, но парень так быстро исчез, что я поняла – почудилось.

Его больше нет в моей жизни.

Выхожу за калитку, сажусь на лавку рядом с дедом и Митяем.

– Там это… приехали из города, в красном доме, – бросает Митяй, ковыряя палкой землю.

Кровь стынет в жилах. Красный дом в деревне один.

– Понятно, – хрипло говорит дед и хлопает меня по руке. – Сбегай за хлебом, а?

Тело дрожит, но встаю с видом равнодушия: «Схожу».

– Проводить? – осторожно спрашивает дед.

– Не надо, – машу рукой.

Забегаю домой, причёсываюсь, накидываю кофту с кружевами, которую недавно связала. Заплетаю косу – глаза горят азартно. Сердце наполняется странной надеждой.

Иду быстро, но, приближаясь к красному дому, замедляюсь. Задерживаю дыхание: ворота открыты. Слышу оттуда музыку. Подхожу ближе, заглядываю – вижу красивую маленькую женщину с тёмными волосами, которая пытается обрезать тую, сделав из неё какую-то интересную форму. Она поворачивается и улыбается мне.

– Здравствуйте, – говорю неуверенно.

– Привет, – женщина делает музыку тише.

– Красивое дерево, – неловко продолжаю разговор.

– Ой, да я в журнале увидела, как шары из туи делают, тоже захотела, – смеётся женщина.

– Лучше сделать это по весне или ранним летом, когда растение активно растёт. И ещё хорошо бы сорт туи учитывать, у вас какой?

– Да фиг его знает. И что, не получится теперь?

Я подхожу к ней и беру секатор.

– Давайте попробуем подправить форму. Начнём лучше с нижней части растения, и нам надо определить направление роста основных ветвей.

Я начинаю кромсать тую, двигаюсь постепенно вверх.

– Нижние ветки чуть длиннее.

– Откуда ты всё это знаешь? – удивляется милая женщина.

– Интересовалась ландшафтным дизайном. Думала, куда пойти: на сельское хозяйство или на ландшафтный дизайн.

– И что выбрала?

– Сельское хозяйство.

– Какая ты умница, так здорово. – хвалит меня женщина, и я чувствую такое приятное тепло внутри. А потом она меня совсем добивает и гладит по спине.

Боюсь шелохнуться, ощущаю от неё такое материнское тепло, что в моменте становится трогательно и волнительно. Комок подкатывает к горлу, и я едва сдерживаю себя, чтобы не расплакаться от этой нежности.

– Может, чаю?

Её глаза тёплые, приятные, она обволакивает своей заботой и добротой.

– Нет, спасибо. Вот смотрите, чуток доводим до совершенства, – я делаю последние шаги, – и вуаля! Готово! Конечно, не идеально, но весной потом уже подправите.

– Да это идеально, спасибо тебе огромное!

Я умиляюсь, сначала переживала, что не получится, а теперь радуюсь, что смогла помочь. Решаюсь спросить волнующий меня вопрос, но зайти издалека:

– А Изабеллы дома нет?

– Нет, они не приезжают. Сын отказывается ездить, и Белла с ним, – поправляет свои волосы. Если это их мама, то им очень повезло. Присматриваюсь к её чертам и замечаю, что у неё и Марко одинаковая форма глаз.

– Я передам, что ты спрашивала… Как тебя зовут?

– Не стоит, они наверняка и не помнят, – отвечаю грустно.

Мне хочется сделать что-то хорошее, передать какую-то частичку себя, не требуя ничего взамен. Как прощальный подарок.

– Хотите варенья? Могу принести – и клубничное, и малиновое. И лечо есть, и молоко… – Голос дрожит, на глаза наворачиваются слёзы.

Женщина, наверное, думает, что я пытаюсь продать товар, который никто не берёт. Но смотрит без осуждения, больше с тревогой и пониманием.

– Давай, конечно, я не против.

– Я принесу тогда.

– Не таскай, мы скоро домой поедем, заедем к тебе. Где живёшь?

Прощаюсь и иду обратно готовить банки.

Он больше не приезжает…

Настолько ему противно быть со мной в одной деревне.

Слёзы катятся из глаз, как капли дождя. Добегаю до поля, где стоят стога сена. Облокачиваюсь на один и рыдаю, буквально вою.

Почему я не призналась? Не знаю. Наверное, потому что дура.

Или потому что у меня изменяющий тип, или нет, по-другому... Убегающий тип... А... Тьфу ты! Вспомнила... Избегающий тип привязанности – когда отталкиваешь людей, думая, что рано или поздно они всё равно уйдут. Одиночество кажется безопасным, и ты исчезаешь, вместо того чтобы решать проблемы. Это не я такая умная решила, а статья от психолога в интернете. Но если посмотреть правде в глаза, то я ведь и правда ждала, когда всё рухнет. Ну не рождена я для счастья, не для меня это всё...

В тот день я собиралась побежать за Марко. Но дед не дал – боялся, что он в ярости может что-то сделать мне. Сказал мне подождать, пока парень остынет. А потом нам пришлось приводить Игоря в чувство.

Бабушка Катя была в шоке, когда мы привели его к ней. Я всё настаивала на больнице, но всё-таки решили, что нужно просто отлежаться.

И уже поздно вечером я отправилась к дому Марко, но ворота были закрыты. И я поняла, что он уехал.

Я злилась. На него – за то, что поверил Игорю. На себя – за глупость. Я ведь знала, что Марко его ненавидит, но всё равно впустила, чтобы дать ему эти дурацкие банки. Сама побежала переодеть кофту – мокрую после работы. Кто же знал, что Игорь попрётся в мою комнату. Специально, наверно, так поступил, чтобы подставить меня, или хотел вернуть. Не знаю, потому что после того дня я его так и не видела, и не хочу.

Ну и я смирилась, решила, что раз мы разошлись с Марко, значит, так будет лучше. Нам не по пути. Но на душе было так плохо... Глупое сердце не принимало, что всё может закончиться. В голове стучали его слова: «Никогда не подходи ко мне».

Но я всё равно любила. Хотела написать ему, всё объяснить... Но боялась. Не ожидала от милого, солнечного Марко такой злобы. Он действительно чуть не убил Игоря. Поэтому сначала решила позвонить Белле – узнать, как у него дела. Может, он уже остыл? Может, после поездки на море я смогу с ним встретиться и поговорить?

Вот только...

Она тогда сказала: «Он как бешеный. Все разговоры о тебе вызывают у него агрессию. Маша, я хочу верить тебе, но не знаю, чем помочь. Толик сказал, что видел, как ты целуешься с Игорьком».

Вот и всё. Мои слова против «друга» – ничего не стоят.

Нужны доказательства, а у меня их нет. И я снова отпустила. Только последний месяц лета прожила как тень. Как-то баба Катя зашла к нам и, увидев меня, сказала: «Собирайся, пойдём в храм».

Дед только фыркнул – он с ней особо не разговаривал, всё ещё злился на «Игорька дурака», который дважды мне жизнь испортил. Я рассказала деду, как всё было на самом деле, и он меня понял.

Мне не хотелось, чтобы дедушка с бабушкой ругались, поэтому быстро собралась и вышла.

Пока шли с бабой Катей, она внимательно посмотрела на меня и покачала головой: «Плохо ты выглядишь, девка. Надо душу очистить, успокоиться».

Я горько рассмеялась: «И что мне для этого сделать?»

– Подойдёшь в храме к отцу Алексею, поговоришь. Может, легче станет.

И я почему-то согласилась. В церкви бывала редко, только по праздникам – меня никто особо не приучал к вере.

Зашла, взяла свечи, подошла к иконе и долго вглядывалась в лик, пока солёные слёзы не потекли по щекам. Стояла и шептала всё, что накопилось внутри: о боли, одиночестве, о том, как мне не хватало семьи. Отец бросил, мать выбрала бутылку, бабушка ушла слишком рано – только дед держался из последних сил.

Странно: пришла из-за Марко, а плакала о тех, кому была не нужна.

Вдруг стало легче, будто кто-то незримый обнял. Я смотрела на светлый образ и понимала: жизнь не заканчивается. Поставила свечи, вытерла слёзы – и тут навстречу вышел отец Алексей.

– Здравствуй, Машенька, – мягко сказал он. – Как дела? Рад, что пришла. С Николаем Степановичем всё в порядке?

Видимо, из-за моих заплаканных глаз он решил, что я пришла молиться за здоровье деда. Или, что хуже, хоронить его.

– Да, жив-здоров, слава Богу, – ответила я. – Баба Катя сказала, что мне станет легче… Вот я и пришла.

– Если хочешь, приходи завтра на исповедь. Только утром нельзя есть до причастия.

– Мне как-то… стыдно.

– Всем нам стыдно, – улыбнулся он. – Зато потом легко.

И я пришла. Рассказывала о своих грехах, сначала краснела, а потом будто камень с души упал. Прощала всех, отпускала обиды, злость и ненависть. Выходила из храма с верой, надеждой и… любовью.

Было всё равно больно, но теперь я знала – выживу.

Завела себе козу и козла. Козла назвала Марко – дед поржал и одобрил. Сказал мне козу назвать Катькой, но я, подумав, что они козлят делать будут, скривилась и назвала козочку Мари.

А потом я увидела у Беллы в соцсетях фото: Марко обнимает круглолицую загорелую девушку с огромными губами и глубоким декольте. Подпись на итальянском: «Наша малышка».

Я заблокировала его номер.

У меня впереди целая жизнь.

Итальянские каникулы закончены.

Глава 23

Марко

Раздался стук в дверь. Я машинально крикнул: «Войдите!» На пороге появилась мама, она стояла, прислонившись к косяку. Я продолжал работать, сосредоточенно глядя в монитор и создавая сайт для новой марки мороженого. Мне приходилось разрабатывать уникальные шрифты и стили, хотя это и не являлось моим основным профилем. Но я стремился пробовать себя в чем-то новом, чтобы мозг был сосредоточен только на работе. Недавно я написал простую программу для компьютера и уже начал думать о создании игры – о деревне, где главной героиней будет корова Бурёнка. Она должна пройти все испытания, чтобы добраться до итальянского дояра, а на её пути встанут коренастый бандит с ухмылкой и его худой напарник.

– Марко… – осторожно позвала мама.

Я повернулся.

– Мы в деревне были. Там девочка такая милая… С косой до пояса. Живет в голубом доме. Спрашивала, как у вас дела...

Я напрягся, пальцы замерли над клавиатурой.

– Столько вкусняшек передала… закрутки, клубничное варенье… и молоко.

– Молоко… – вздохнул я.

– Да, козье. Я ещё такого не пробовала.

– Козье? – удивился. – А коровье?

Мама прищурилась.

– Значит, знаешь, кто такая? Коровье тоже передала… Может, расскажешь, не из-за неё ли ты превратился в угрюмого итальянского халка?

– Тебе показалось, – отрезал я.

– Ну ладно. А что насчёт съехать от нас? – засмеялась мама.

– Боюсь, сопьюсь.

– Настолько хочешь с нами жить?

– Не хочу один жить. В следующем году съеду. Потерпите.

– А кудряшки вернёшь? – не унималась мама.

– Да.

Я понимал, что она пытается меня разговорить, но стиснул зубы. Все мысли теперь были на кухне – с моими банками.

– Ладно, пойду. А то твой папа всё молоко выпьет – мне не достанется, -сказала мама.

Я вскочил и быстрым шагом направился на кухню. Папа как раз наливал себе кружку – судя по банке, уже не первую. Ох, я-то знал: ему только дай волю – он и всю канистру залпом опустошит. Я схватил банку и прижал к груди.

Папа округлил глаза. Мама, стоя сзади, прикрыла рот ладонью, сдерживая смех.

– Senti, figliolo… (Послушай, сынок…)

– Papà! Questo è il mio latte! (Папа, это моё молоко!)

Мама вздохнула и покачала головой:

– Tale padre, tale figlio. (Яблоко от яблони недалеко падает. )

– Mi piace il latte freddo! ( Я тоже люблю молоко ) – заявил папа, делая большие глаза.

Я, конечно, выглядел как сумасшедший, но делиться не собирался. Это молоко было последней ниточкой, связывающей меня с той жизнью, с теми чувствами, которые уже никогда не повторятся.

Покачал головой, сказал отцу, чтобы ел варенье, а молоко – моё, и унёс банку в комнату. На прощание строго предупредил: банки не выбрасывать – сам вымою.

Мама только улыбнулась и крикнула вдогонку:

– А козье молоко тоже заберёшь?

– Козье пейте, – буркнул я.

– Кстати, помимо козы у неё и козёл есть. Марко зовут, – усмехнулась мама.

Папа заржал во весь голос и коряво выдал по-русски:

– Пуфти казла в агарод!

Я фыркнул и вышел. Чего обижаться? В конце концов, я и сам понимал, что выгляжу как полный дурак.

Навстречу бежала сестра Белла. Увидев меня с банкой, покачала головой.

– Тебе мама сказала, что Машу видела? Она, кстати, про тебя не спрашивала – только про меня, – язвительно улыбнулась сестра. – А ты так и будешь ходить с банкой? Отличная подружка.

Провела пальцем по стене и скрылась на кухне.

Семья тяжело переживала, что я стал другим. Прежний улыбчивый Марко куда-то исчез. Мои странные поступки сначала пугали близких, но теперь они уже потихоньку начали свыкаться и только гадали, что я снова выкину интересненького.

Когда я отправился получать права на трактор, мои родители смотрели на меня с настороженностью. Папа даже подумал, что я мог кому-то проиграть спор. Поэтому я не стал рассказывать никому о своём намерении записаться на курсы по сельскому хозяйству. Однако в моей комнате начала появляться рассада, саженцы помидоров черри и фиолетовая лампа – родители забеспокоились и устроили мне лекцию о вреде наркотиков. А когда я начал варить самогон, они не стали говорить мне о вреде алкоголизма. Мама просто решила, что мне пора съехать от них. Папа лишь вздохнул, но затем стал моим главным дегустатором. Мы даже попытались сделать самбуку вместе.

Белла, наблюдая за мной, понимала больше всех. Однажды попыталась залезть в душу:

– Я Маше верю.

– А Толику? – спросил я.

– Толику тоже верю.

– Вот и я верю…

Вернулся в комнату, сел на качающийся стул, поставил банку на стол. В свете лампы стекло переливалось, и я засмотрелся на блики.

Как она сейчас? Уже вернулась в общагу? Коз завела… И назвала одного в честь меня. Усмехнулся. Потом мысленно добавил с горькой иронией: будто это я налево сходил.

Провел рукой по коротко стриженым волосам, вздохнул и опустился на пол – отжиматься. Uno, due, tre, quattro... Раз, два, три, четыре… С каждым толчком от пола мысли теряли чёткость, расплываясь в монотонном ритме.

Вспомнил снова тот день, когда изводил Толика вопросами – вытягивал из него каждую деталь, каждую мелочь. Может, он что-то упустил? Может, недопонял? Но он лишь разводил руками – ничего нового.

Однако в тот день, когда он впервые узнал про Игорька – про то, как я застал его в Машином доме, – его реакция меня немного поразила. Он на мгновение замер, словно что-то обдумывая, а затем неожиданно усмехнулся и сказал с каким-то странным, почти довольным выражением:

– Ну что ж… Раз так вышло – значит, я молодец. Всё-таки помог тебе глаза раскрыть.

После я уехал на море. Каждый день размышляя: «Вот это место пришлось бы ей по душе… Я бы привёл её сюда… Показал бы ей эти мандариновые деревья…»

Собирался уехать сразу, но после того, как регулярно ввязывался в драки, родственники меня фактически заперли. Не отпускали, пока я не сдался и не признал: мне правда нужно прийти в себя. Белла и наша двоюродная сестра Лаура скрашивали моё одиночество.

Драки прекратились, и я начал активно заниматься бегом. Я бегал много и везде, и во время этих пробежек в моих мыслях была она. Это было похоже на наваждение.

По возвращении Толик пригласил меня на вечеринку, подсовывая разных подружек. Только меня тошнило от всех. Я улыбался, делал вид, что мне весело, а при первой возможности сбежал. Серёжа молча наблюдал. Потом предложил вымещать злость в спортзале. Я начал качаться, доводил себя до ломоты в мышцах, но постепенно втянулся. Толик махнул на нас рукой, назвал занудами, но поздравил:

– Ну хоть влюблённый этап быстро прошёл.

Но он не прошёл. Я всё так же горел.

И когда я случайно встретил её в том же учебном заведении, где я сам учусь, то потерял голову. Она шла в белой блузке и длинной голубой юбке. Волосы, собранные в хвост, переливались на солнце, словно золото. Я еле сдержался, чтобы не подойти и не провести по ним рукой.

Словно безумный, я проследовал за ней до самой аудитории, а затем бесшумно удалился.

Одержимость вернулась. Ни о чём другом я не мог думать. Десятки раз сжимал телефон в потной ладони. Доводил набор номера до последней цифры... и сбрасывал. Один раз всё-таки набрал полностью, но услышал короткие гудки – номер был заблокирован.

Зря я всё это затеял. Сам виноват. Поставил же точку для всех.

Но ходить за Машей тенью не перестал. Мне было спокойно, когда я её видел. Она всегда была с подругами. Стоило какому-нибудь парню приблизиться – её плечи напрягались, взгляд становился осторожным. Будто чувствовала моё присутствие где-то за спиной. Меня это радовало.

Один только не отставал, продолжал крутиться рядом, как назойливая муха. Каждый раз, когда я видел, как он "случайно" касается её руки, во рту появлялся вкус железа – я до крови прикусывал щёку. Я хотел бы сломать ему руку, но не имел права.

Псих. Это было понятно с нашей первой встречи. Любовь ли это? Или болезнь? Иногда мне снилось, как я запираю её в комнате без окон, где никто не сможет до неё дотронуться. А потом я просыпался в холодном поту, ненавидя себя.

Нельзя так относиться к женщине. Она не моя собственность. И свой выбор сделала.

Но я хотел другого. Запереть.

Сердце рвалось к её ногам, умоляло, но я знал – это неправильно. В какой-то момент, если бы я простил и мы начали заново, это убило бы меня ещё сильнее. Да и нужно ли ей это? Судя по всему, ее жизнь продолжается.

Слабак, Марко.

Но я не могу лишить себя права видеть, как она закусывает нижнюю губу, когда сосредоточена, как непослушная прядь выбивается из-за уха, как её пальцы теребят край блокнота. Проклятая привилегия. Я бессилен перед ней, даже зная – каждый такой миг впивается под кожу новой занозой.