Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Я наклоняюсь к ней и хватаю за руку.

– Что происходит? – спрашиваю шёпотом. – Кто такой этот Марк Арунделл?

Голос Джейн едва слышен.

– Тот… тот парень, с которым…

– Парень для секса без поцелуев?

– Да.

– Что он мог сказать, чтобы навредить тебе? – Она не отвечает мне и кажется, находится на грани срыва. Я бегло просматриваю остальное. – Сколько из этого правда? – спрашиваю её снова.

Парень утверждает, что познакомился с Джейн в колледже. Якобы она буквально умоляла его о сексе. Настойчиво и вульгарно. Она чуть не изнасиловала его, если верить словам этого засранца.

Джейн качает головой, её глаза остекленели и выглядят несчастными.

– Мало, очень мало. Я… я не умоляла его. И не заставляла. Просто… я сделала предложение, вот и всё. Я сделала первый шаг. У меня не было иллюзий, что я найду кого-то, кто… полюбит меня. Мне просто нужен был тот, кто захотел бы меня. Но это неправда… это неправда, что здесь написано. Я никогда не делала этого раньше. Он… он выставляет меня…

– Не дрожи, Джейн. Никто на суде не поверит в эту чушь, – говорю ей. Я не добавляю, что мы почти наверняка не дойдём до суда, потому что судья во всё это верит.

– Арон, у меня кончается воздух, – бормочет она.

– Дыши, держись, – успокаиваю я. – Если уйдёшь сейчас, ты покажешь, что боишься.

Джейн храбро кивает, а я избегаю прикасаться к ней (обнять или взять за руку), чтобы не доказать судье, что это правда, – она соблазнила меня, пусть даже и не тем грязным способом, который представляет себе его извращённый разум.

Она покорила меня.

Она преобразила меня.

Она сделала меня своим.

Я никогда не смогу быть ничьим другим, потому что я без ума от неё.

Я влюблён в неё.

Я-люблю-Джейн.

Какой прекрасный момент осознать это. В зале суда, посреди толпы придурков, делающих всё возможное, чтобы уничтожить её. Прямо сейчас, когда я не могу ничего сделать или сказать, если не хочу усугубить и без того висящую на волоске ситуацию.

Пока Эмери излагает судье свои доводы, мой гнев нарастает, пока полностью не затмевает свет разума.

Засранец с добродетельным видом, словно Джеймс – это настоящая жертва ухищрений шлюхи, заинтересованной в получении материальных выгод через секс, заявляет, что это Джейн соблазнила его брата.

– Джейн Фейри обвела его вокруг пальца, но поскольку она неудачница и имеет историю насилия в прошлом, она без всякой причины ударила его. Женщина, убившая в детстве свою мать, – какие гарантии равновесия она может дать? Разве она не соблазнила также Марка Арунделла, университетского однокурсника на год младше её? Я не думаю, что это совпадение – Марк Арунделл тоже хорошо обеспечен. И как заявила Дженна Грандалл, не повторяла ли Джейн Фейри ту же схему с Томасом Муром? Свидетельница несколько раз видела их в интимной и доверительной обстановке, вплоть до того, что ему даже захотелось написать её портрет. У меня нет намерения судить людей по внешности, для меня важны факты и совершаемые действия, и именно в свете последних я задаю себе законный вопрос, предлагая Вашей чести оценить внимательно: как могла такая девушка с внешностью, которую нельзя назвать привлекательной, привлечь внимание всех этих мужчин, красивых, богатых, классом, заведомо более высоким, чем у неё, если не с помощью искусства и лести хищника, что совершенно несовместимо с её претензиями на роль жертвы? – Эмери поворачивается ко мне, окидывает меня язвительным взглядом. – Арон, разве ты тоже не переспал с ней? А ведь тебе обычно нравятся шлюхи, не так ли?

Наступивший хаос сравним с библейской неразберихой в Вавилонской башне. Судья не может удержаться от того, чтобы не отчитать Эмери за использованную лексику; Мелинда решительно возражает против этой произвольной и спекулятивной реконструкции; Джейн встаёт с бледным лицом, как человек, которому осталось жить недолго, а я понимаю, что у меня нет выбора.

Бывают в жизни моменты, когда нужно поступить правильно, даже если это, вероятно, тебя погубит. Бывают моменты, когда справедливость должна уступить место мести.

Так, в разгар предварительного слушания я перепрыгиваю через стол защиты, добираюсь до Эмери, хватаю его за лацкан пиджака и наношу удар такой силы, что, уверен, у него ломается челюсть. Эмери смотрит на меня с ненавистью, как я смотрел на него четырнадцать лет назад, когда он забрал Лилиан. Тогда его выражение лица было торжествующим, теперь же оно налилось синевой, и я не уверен, что это только потому, что он всегда тот, кто никогда не отступает от своих идей. Я знаю, что он думает. Что я собираюсь отомстить и вернуть женщину, которая когда-то была моей. В другой раз я бы сказал ему, что если он и истолковывал неверно реальность в жизни, то никогда не искажал её так сильно, как сейчас. Но повод неподходящий, да и, думаю, у нас не будет возможности поговорить о том, о чём мне больше не хочется говорить. Поэтому я просто бью его, как он того заслуживает, и в этот момент понимаю, что не мщу за Лилиан. Я причиняю Эмери боль не за то, что он сделал в тот день в прошлом, а за то, что он сделал в этот день в настоящем. За то, что обидел Джейн, напугал её, позволил себе судить её.

Эмери кричит, кровь хлещет из его губ, из носа, от испытываемой боли, что удовлетворяет меня до глубины души. Затем, через мгновение, когда Эмери падает на пол, не в силах даже защитить себя, я посвящаю себя его брату, человеческому дерьму, кто продолжал смотреть на Джейн с вызовом и злобным желанием на протяжении всего слушания. Я снова бросаю его на пол, как в ту ночь в клубе, и обрушиваю на него шквал ударов такой силы, что, если бы кто-нибудь не остановил меня, если бы я не почувствовал на себе решительные руки двух офицеров, которые тянули назад, я бы непременно оставил его мёртвым там, где он находится.

Я знаю, что произойдёт сейчас. Я отдавал себе отчёт в тот самый момент, когда решил действовать так, как действовал. Но я бы снова так поступил. Более того, возможно, я бы сделал это гораздо раньше.

Пока двое охранников удерживают меня, пока кто-то говорит кому-то другому вызвать скорую помощь для этих двух полумёртвых засранцев, я ищу глазами Джейн. Её нет в зале суда, она ушла, надеюсь, ещё до того, как поднялась шумиха.

– Позаботься о Джейн, посмотри, куда она делась, – говорю я Мелинде в тот самый момент, когда судья с удовлетворением человека, выполнившего свой долг наказанием преступника, объявляет:

– Дело, по которому было назначено слушание, прекращается. Доказательства в пользу истца расплывчаты и носят чисто косвенный характер, их недостаточно для судебного разбирательства. А вы, адвокат Ричмонд, проявили свои дурные качества во время одного из моих слушаний, и приговариваетесь к шести месяцам тюремного заключения за неуважение к суду!

***

– Ты сошёл с ума! – восклицает мой отец в тюремной комнате для свиданий. – Как тебе пришло в голову совершить подобное? И прямо на глазах у судьи Тру! Это доказательство того, что сделать партнёром Мишеля Робера было лучшим решением! Даже в шестнадцать ты не был таким идиотом!

Я встаю и киваю охраннику, чтобы он разрешил мне вернуться в камеру. Лучше буду сидеть в одиночной камере в стиле Алькатраса или даже приговорён к каторжным работам, чем останусь здесь и буду терпеть истеричный гнев отца. Для меня достаточно того, что мне на самом деле придётся отсидеть шесть месяцев, от первого до последнего, без всякого сокращения срока. В сущности, я могу считать себя счастливчиком, учитывая, что в прошлом судья Тру осудил за неуважение к суду заявителя, имевшего наглость, зевнуть ему в лицо.

– Куда ты идёшь, Арон? Нам ещё нужно поговорить, – упрекает меня засранец, благодаря которому я появился на свет.

– Ты уже всё сказал, причём о вещах, на которые мне наплевать, так что я ухожу. Даже уборка туалетов будет предпочтительнее, чем оставаться здесь с тобой.

– Не понимаю, как твой дед может говорить, что у тебя есть высшие качества. Ты до сих пор панк, которому нравятся шлюхи. По крайней мере, Лилиан была красивой, а вот эта… Если уж на то пошло, ты мог бы почитать о её прошлом и нравственности!

Я наклоняюсь к нему. Отец не коротышка, он почти такого же роста, как я, но сейчас я похож на дерево, а он на червяка.

– Я уже в тюрьме, – предупреждаю, – если надеру тебе задницу, моё положение не сильно изменится, так что заткнись.

Отец выглядит настолько потрясённым, что теряет своё пресловутое благоразумие.

– Так это правда, ты влюбился в эту девушку? Без сомнения, Арон, ты сошёл с ума. Интересно, нет ли в семье твоей матери генов безумия? Было бы лучше, продолжай ты работать бизнес-адвокатом. Ты был роботом, но лучше робот, чем мудак.

Я подхожу к двери, в моём взгляде сквозит испытываемое презрение.

– Когда-нибудь я попытаюсь понять, почему ты на меня злишься. Почему никогда не упускаешь возможности унизить меня и указать на мои невыносимые для тебя недостатки. Какая неразрешимая проблема сидит у тебя в закостенелом мозгу, что не позволяет даже случайно проскользнуть доброму слову. Когда-нибудь. Но не сейчас. Сейчас я должен думать только о себе. Не приходи ко мне больше. Иначе эти шесть месяцев могут стать пожизненным заключением.

***

У дедушки противоположная реакция, и он не может удержаться от смеха.

– Прости меня, Арон, мне, наверное, следовало подражать возмущению твоего отца и выложить весь сборник твоих недостатков как юриста и как мужчины, но я не могу. Мысль о том, что благодаря тебе этот наглец Колтон Тру стал ещё краснее, просто уморительна. Я бы радовался ещё больше, если бы ты ударил и его. Корнелл думает, у меня слабоумие, раз я так говорю. По правде говоря, Колтон Тру заслужил быть поколоченным в тёмном переулке так, что, возможно, его эго наложит в штаны. Ты знаешь, что около тридцати лет назад во время одной из вечеринок, когда Тру ещё был адвокатом, он осмелился сделать нежелательные знаки внимания твоей бабушке? Через несколько дней он обнаружил свою прекрасную новую машину с кузовом, отрихтованным кувалдой.

– Это была клюшка с перламутровой ручкой? – спрашиваю я, имея в виду его изысканный набор для гольфа.

На его лице появляется издевательски шокированное выражение.

– Я бы никогда не решился на подобное варварство, – отвечает он. – Испортить такую ​​превосходную клюшку. Для таких подвигов всегда предпочтительнее бейсбольная бита.

– Если кто-нибудь нас услышит, ты будешь следующим, кто отправиться в тюрьму, – замечаю я, совершенно не волнуясь.

– Это не тюрьма строгого режима, мой мальчик, и мы не террористы. Однако я уверен, достаточно назвать имя Колтона Тру любому другому судье, чтобы получить полное оправдание и медаль за гражданскую доблесть.

– В любом случае теперь я знаю, откуда у меня это.

– Я всегда тебе говорил, что не родился графом. Я родился уличным мальчишкой, который стремился к социальному искуплению, но, хотя я и зарабатываю деньги, в моей крови всегда будут улица и простые люди. Именно поэтому мне так жаль ту девушку, Джейн Фейри. Она не заслужила, чтобы с ней обращались как с грязной девкой. Показания под присягой, представленные на слушаниях, полная чепуха, и только такая предвзятая и продажная свинья, как Колтон, мог принять их во внимание. На суде их бы уничтожили один за другим… – Дедушка делает паузу, глядя на меня менее воинственно, почти с глубоким соучастием. – Ну… почти все они были ерундой. Кроме одного, видимо. Значит, Дит не ошиблась. – Я хмурюсь, и, хотя ни о чём его не спрашиваю, на моём лице появляется озадаченность. – Дит была уверена, что ты влюбился в мисс Фейри, но ещё не осознал этого. У твоей матери определённо есть свой нюх. Она приходила к тебе? Джейн, я имею в виду.

Я отрицательно качаю головой. Она не приходила и не связывалась со мной. Дит искала Джейн всеми возможными способами, даже ездила к ней домой, разговаривала с мистером Рейнольдсом и с владельцами греческого ресторана, но ничего не добилась. Джейн переехала, возможно, сменила город. Она не оставила адреса для пересылки и даже выключила свой мобильный телефон.

Она не уехала. Она сбежала. Из города, что причинил ей боль, от меня, кто не смог её защитить и не знал, как её любить. Слушания и вся ложь, которую ей пришлось услышать о себе, наверное, нанесли ей последний удар, который она смогла выдержать. Я уверен, Джейн не смогла выдержать ещё одной боли и нового предательства со стороны правосудия.

Я способствовал тому, чтобы она ощутила боль. Своей глупостью. Мне следовало позвонить ей раньше, когда я мог, когда у меня было время, а не позволять своей гордости управлять мной. Я испугался, идиотский страх, как у имбецила, которому никогда не приходилось сталкиваться с реальными проблемами, а потом, чтобы сделать себя крутым, превратил четырёх ящериц своей жизни в драконов.

Никогда не прощу себя. Я скучаю по ней. Здесь у меня есть время подумать. У меня есть время пофантазировать. Нам было бы прекрасно вместе. Я знаю это, как знаю и то, что не забуду Джейн даже через четырнадцать лет.

– Ты нашёл кого защищать, – комментирует дедушка. – Помнишь, что я тебе говорил? Найди женщину, ради которой будешь работать, бороться, стремиться стать лучше, и твоя жизнь изменится.

– Что толку в том, что я нашёл её, если уже потерял? – рычу в ответ.

– Ты не потерял её, это невозможно.

– Не придумывай всякую чушь о том, что она всегда будет в моём сердце. Я не изменился до такой степени, чтобы довольствоваться романтической ностальгией. Я не знаю, что делать с мечтой. На самом деле, необходимость довольствоваться мечтой бесит меня ещё больше.

– Каким бы старым и каким бы романтичным я ни был, я всё ещё юрист, и предпочитаю факты мечтам, мой мальчик. Ты не можешь её потерять, так было бы, если бы Джейн умерла. Но она жива. Она точно жива где-то там, и ты её найдёшь. И тогда ты станешь лучшим адвокатом в мире.

Мои кулаки сжимаются, они словно железные молоты.

– Где-то там? – восклицаю я со злостью человека, у которого связаны руки. – Если «где-то там», о котором ты говоришь, был только Нью-Йорк, он уже стал бы гигантским стогом сена. Но, боюсь, Джейн действительно уехала за пределы города, начала в другом месте, и это уже грёбаный триллион стогов сена!

***

На свободу я выхожу совершенно другим человеком. Я был бы им в любом случае, даже без тюрьмы, но тюрьма с её ритмами, молчанием и злостью так глубоко зарылась в меня прежнего, что я превратился в нечто, имеющее другую форму и суть.

Прежде всего, форма. Не имея возможности плавать или заниматься упражнениями на свежем воздухе, я сосредоточился на тяжестях. Если раньше я был молодым адвокатом в идеальной форме, с несколькими татуировками, спрятанными под сшитыми специально для меня костюмами, то теперь я выгляжу как классический зэк с татуировками на виду, десятью килограммами лишних мышц, львиной гривой, длинной бородой и спортивным костюмом массового производства.

Затем – суть. Моя природная интроверсия превратилась почти в мизантропию. Если я верил, что время заставит меня забыть Джейн, (а я, признаться, надеялся, что так и будет), то вынужден признать, что время ни хрена не помогло. Я не ожидал, что шесть месяцев сотрут мою память и эмоции, но хотя бы сгладят острые углы. Но нет: я постоянно врезаюсь в эти грёбаные края и причиняю себе ещё большую боль, чем раньше.

Но как ни странно, я по-прежнему хочу быть юристом. Я не собираюсь становиться байкером-бунтарём или завсегдатаем худших баров Бронкса. Я стану адвокатом по уголовным делам. Хочу вернуться в залы судебных заседаний, где стирается грязная, жестокая жизнь людей и где судьям вроде Колтона Тру, к сожалению, позволено неиствовать.

И я хочу найти Джейн.

Меня не волнует, что это сложно. Я хочу знать, где она, как живёт, хотя бы это. Я не хочу, чтобы она была моей. Я просто хочу, чтобы с ней всё было в порядке.

Эмери и Джеймс не донесли на меня. Я не знаю, какой расчёт стоит за этим. Они точно не воздержались по доброте душевной. Не то чтобы меня волновало это. Меня реально бесит только то, что Джеймс не умер и, скорее всего, продолжает мучить какую-нибудь другую девушку, попавшую в его лапы.

А вот новость о том, что адвокат Арон Ричмонд выбил всё дерьмо из адвокатов другой стороны и получил шесть месяцев за неуважение к суду, просочилась и распространилась повсюду. Мне всё равно, что думают люди. Полагаю, у многих будет такое же мнение, как у моего отца, кто продолжает верить, что у него сумасшедший сын, а отец страдает слабоумием. Но я уверен, что найдётся ещё немало тех, кто, выражаясь фразой моего деда, захочет вручить мне медаль за отвагу.

Конечно, швейцар и охранник дома, где я живу, выглядят очень озадаченными. Они проводили уважаемого джентльмена, похожего на герцога, и сейчас встречают какого-то пирата-викинга с бородой, превосходящей бороду дровосека.

Оба смотрят на меня с откровенным шоком, после минутного колебания, когда почти блокируют меня, словно я незнакомец, пытающийся пробраться внутрь.

Поднимаюсь в пентхаус, где нахожу идеальный порядок. Служба уборки продолжала работать даже в моё отсутствие. Я балую себя джентльменской роскошью: горячей ванной, которая длится не менее часа. Затем бреюсь – не настолько, чтобы снова стать безволосым, как в юности, но достаточно, чтобы снова увидеть своё лицо. Кажется, что контуры стали жёстче. Кажется, у меня больше морщин. Мне кажется, что прошло больше шести месяцев. Это невозможно. Невозможно так сильно измениться за шесть месяцев. Мне хочется, чтобы кто-нибудь успокоил меня, поклялся, что время не бежало в три раза быстрее, что я не сбился со счёта и не оставил больше кусочков себя по пути.

Только тогда я захожу в спальню.

Огромная картина, изображающая танцевальный класс в современном ключе, занимает и сжимает пространство. Несколько месяцев она находилась в галерее, хотя и не выставлялась на всеобщее обозрение. Я попросил Дит доставить картину сюда к моему возвращению. Я попросил поставить в мою спальню, чтобы полотно не оказалось передо мной сразу же. Чтобы предвкусить ожидание и боль.

И на самом деле боль пришла сразу после ожидания.

Видеть её чертовски больно, но эта боль особая, такую испытывает несчастная дворняга, закиданная камнями, старая и больная.

Джейн с оторванными крыльями. Выпуклые лопатки. Кровь на перьях. Представление о ней такой не просто разбивает мне сердце. Это убивает моё сердце.

Как она сейчас?

Где находится?

Выросли ли у неё крылья?

Научилась ли она снова летать, танцевать, жить?

Думает ли она иногда обо мне?

Звонок внутреннего телефона прерывает эти грустные размышления.

Портье сообщает, что посыльный несёт мне пакет.

– Вам просила передать молодая леди, когда… э-э… когда вы вернётесь из…. того места.

– Молодая леди? Какая молодая леди? – Мой голос становится хриплым, полным предвкушения.

– Та, что навещала вас пару раз в прошлом. Она приезжала сюда несколько месяцев назад и оставила для вас пакет. Я пропустил его через металлодетектор, кажется, в нём нет ничего опасного. Молодая женщина была вашей гостьей, так что я не считаю, что нарушил какие-то правила, оставив у себя этот предмет, и…

Моё сердце собирается по кусочкам, когда я приказываю ему:

– Немедленно доставьте мне эту чёртову штуку, что бы это ни было!

***

В упаковке два предмета.

Картина.

Письмо.

Картина, очевидно, написана Томасом Муром, стиль его. На картине изображена Джейн. Она согласилась написать свой портрет.

Поначалу то, что она позировала ему, вызывает яростную ревность. Когда появилась эта картина? Было ли что-то между ними? Дит не знала или скрыла от меня?

Потом я сосредотачиваюсь на портрете, и для всего остального не остаётся места, кроме неё, – Джейн, – сожаления, что пожирает меня, потребности, поглощающей сожаление, и любви, которой я не ожидал.

Томас изобразил Джейн в виде балерины, и это снова грызёт мою печень, потому что я понимаю, – она рассказала ему о себе, возможно, сказала, что узнала себя в раненой танцовщице на другой картине.

Только эта танцовщица торжествует.

Маленькая, хрупкая, стройная, с глазами, волосами и губами Джейн. На ней фиолетовое платье-пачка, которая не пачка, а очень странное нечто среднее между стальными доспехами и платьем из листьев. Джейн не танцует, у неё нет типичной позы балерины, несмотря на пуанты.

За её спиной можно различить очертания трона. Не изящного кресла, а царского трона с золотом и пунцовой обивкой. Непонятно, сидит ли Джейн или собирается встать: она слегка наклонилась вперёд, словно хочет заглянуть за пределы холста, в мир зрителя, в реальное пространство, что окружает, нарисованное на картине.

За её спиной красиво раскинулись два крыла, но не израненные, а упругие и стремительные. Кажется, будто они шевелятся, а одно пёрышко вырвалось и сейчас приземлится у меня на полу. Она улыбается, Джейн с портрета, улыбается так чувственно, что непривычный к такой плотской, такой физической ревности, в мою печень снова вонзаются когти.

Тут же вскрываю конверт и обнаруживаю внутри два листа, написанные от руки. Я читаю, и сердце бьётся так, словно я не мужчина, только что вышедший из тюрьмы и похожий на дикого зверя, а хрупкий мальчишка.

Не знаю, будет ли тебе приятно получить моё письмо, и, главное, не знаю, будет ли тебе приятно получить картину. Я даже не знаю, будет ли тебе до меня дело и захочешь ли ты что-нибудь вспомнить.

Если захочешь, это мой подарок. Если нет, можешь делать с картиной что хочешь.

Я решила написать свой портрет не из тщеславия, а чтобы проверить свою смелость. Потому что мне нужно начать не бояться.

Ты протянул мне руку помощи.

Ты был первым, кто не увидел во мне монстра. Я говорю о внутреннем монстре, об убийце, о маленькой психопатке, о той у кого бог знает какие жестокие мысли. А потом ты перестал замечать и мой шрам, я знаю. А потом ты избил Джеймса Андерсона и сделал это ради меня. Ты попал в беду из-за меня.

Спасибо тебе, Арон, правда.

Я знаю, что ты из кожи вон лез, чтобы стать моим другом, знаю, что ты испытывал ко мне сострадание и нежность, и я знаю, что тебе нравилось целовать меня, хотя я никогда ни с кем раньше не целовалась и почти наверняка была ужасна. Я знаю, что по-своему ты любил меня.

Если теперь у меня есть силы противостоять моим самым страшным кошмарам, тем, которые заставили меня чувствовать себя неадекватной в жизни, то это также благодаря тебе.

Я не знаю, увидимся ли мы ещё. Мне больно говорить «прощай», поэтому ничего не напишу.

Я даже не сказала Дит, которая была так добра ко мне и которая не знала о портрете, если тебе интересно. Это был наш с Моррисом секрет. И если тебе интересно и это, то нет, между ним и мной ничего не было. Я согласилась позировать, приходила к нему домой, но ничего не было.

Ничего и не могло произойти.

И не потому, что он не способен разглядеть во мне какую-то красоту: он показал её на картине. Ты заметил, какая красивая и крутая эта девушка? Ты видел эти прекрасные крылья? Ты заметил, что у неё нет шрамов?

Ничего не произошло и не потому, что он не показался мне привлекательным, интересным, выдающимся. Моррис подарил мне картину, он не просил платы, он сохранил тайну, сделал меня красивой, потому что его сердце тоже прекрасно.

Но ничего не могло случиться, потому что… Я люблю тебя.

Вот, я сказала это.

Я люблю тебя.

Это неправда, что ты мне недостаточно нравишься.

Я не знаю, насколько тебя могут волновать мои чувства, не знаю, что будет между тобой и Лилиан, не знаю, насколько ты изменишься после шести месяцев в тюрьме. Я не знаю ничего, кроме этого: я люблю тебя.

Ты всегда будешь здесь, где здесь – это сердце, желания, память, мечты.

Ты всегда будешь во всём, за что я буду цепляться, чтобы не упасть, когда мне снова станет страшно.