Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

– Это моё дело. Я не оставил надежду убедить вас подать иск против Джеймса Андерсона, и как ваш адвокат, не могу позволить вам умереть.

– Вы не мой адвокат, и что касается иска, я бы хотела, чтобы вы перестали о нём говорить.

– Я бы не добился того, чего добился, если бы позволял клиентам взять верх над собой.

– Я вас не понимаю. Мне показалось – вы были не рады взяться за моё дело, а теперь настаиваете. Мне звонила и ваша коллега. Что вы хотите от меня? Разве у человека нет права передумать?

– Любой человек имеет право передумать, я тоже. А теперь идёмте.

– Куда мне идти?

– Я провожу вас домой.

В знак протеста я плотно смыкаю губы.

– В этом нет никакой необходимости, – возражаю я, пытаясь придать своему голосу твёрдость.

– Я не понимаю причины этого всплеска гордости. Мне неинтересно оценивать вашу силу или слабость, мисс Фейри, я лишь хочу, чтобы вы не загнулись здесь и сейчас. Я не причиню вам вреда, если боитесь этого. Я лишь хочу знать, что вы в безопасности.

– И тем временем выяснить, что я скрываю?

Ироничная улыбка растягивает уголки его губ.

– Это вы сказали, а не я. Значит, признаёте, что что-то скрываете?

– Мы все что-то скрываем.

– И всем нам время от времени нужна помощь. Теперь ваша очередь. Воспользуйтесь моей доброй волей, я не всегда так доступен. Не обращайте внимания на то, что думаю, позвольте проводить вас и перестаньте вести себя так, будто я делаю непристойное предложение. Я не из тех мужчин, которые домогаются женщину против её воли.

– Я… Я никогда… Я никогда не думала о подобном! Не поэтому… это…

– Хорошо, тогда пойдёмте, – говорит Арон деловым тоном.

Он подходит ближе, протягивает мне руку. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, и прищуриваюсь, как это делают перед солнцем. Затем, без дальнейших раздумий, на грани сердечного приступа я принимаю его руку и чувствую, что лечу.

***

Другая девушка обратила бы внимание на его машину, тогда как я даже не знаю, что это за модель. Конечно, вне всякого сомнения, машина дорогая, словно вышла из фильма, но мне всё равно. Это мог быть и трактор, и рикша, и сани, запряжённые эльфами.

Я чувствую, что парю. Ощущаю себя пустой и лёгкой.

Я в машине Арона Ричмонда. Или на его тракторе, рикше или в его эльфийских санях.

«Я должна успокоиться. Я должна успокоиться. Я должна успокоиться».

Пристёгиваю ремень безопасности и молчу. Одной рукой я вцепилась в ткань платья, выдавая парадоксальное напряжение. Разжимаю ладонь и стараюсь не выглядеть на грани паники, но предпочитаю не говорить.

Не то чтобы Арон был особенно разговорчив. Я смотрю на его медленные, уверенные движения, на то, как он переключает передачи, на его изящные ладони, тыльную сторону которых избороздили чувственные вены. Мне интересно, есть ли в мужчине что-то некрасивое, неприятное или посредственное?

Машина покидает Манхэттен и доезжает до моста Роберта Ф. Кеннеди, а затем сворачивает на шоссе. Я пялюсь в окно справа от себя, чтобы не смотреть на него, даже краем глаза.

Внезапно, среди вечных огней этого никогда не спящего, никогда по-настоящему не затихающего города, Арон спрашивает меня с обескураживающей откровенностью:

– Какие секреты вы скрываете, Джейн Фейри?

– Вас это не касается.

– Я знаю, что на ваше имя есть закрытое дело, в котором упоминаются события, произошедшие, когда вы были несовершеннолетней. Не так давно, заметьте. Сколько вам лет? Или это тоже секрет?

– Вы… пытались… узнать… Вы не можете этого делать! Ваша настойчивость…

– Возмутительна? Бесчувственна? Даже вульгарна? Возможно. Но мне всё равно любопытно. Я не могу ассоциировать вас с насильственными действиями.

Робкое беспокойство, которое испытывала несколько минут назад, превращается в ярость, не вызывающую ничего, кроме страха. Я расстёгиваю ремень безопасности, будто хочу разорвать тот в клочья, хотя главное, что хотела бы сделать, это разорвать в клочья Арона за то, что позволил себе копаться в моей жизни.

– Остановитесь здесь, – приказываю ему, – я выхожу!

– На I-278? Даже не думайте об этом.

Я пытаюсь открыть дверь, но та заблокирована.

– Выпустите меня! – настаиваю я. Его ладонь с неожиданной нежностью ложится на мою руку. Я смотрю на его пальцы, кажется – они горячие и могут проникнуть сквозь ткань, обжигая мою кожу.

– Успокойтесь, – говорит он ободряющим тоном. – Я заблокировал дверь не для того, чтобы удерживать вас против вашей воли, а для того, чтобы вы не выскочили из машины на большой скорости и не попали под колёса. Не смотрите на меня так, будто у меня притязания, как у Джеймса Андерсона.

По правде говоря, я ни о чём подобном не думала. И меня удивляет, что не подумала об этом. Я злюсь на его бестактность, а не из-за страха, что он хочет причинить мне боль.

– Неужели вы решили подвезти меня только для того, чтобы разузнать побольше?

– И по этой причине. А ещё вы выглядели так, будто вот-вот сломаетесь.

– Поберегите свою жалость и позвольте мне выйти.

– Не здесь, говорю вам, это опасно. Какой вы странный человек, мисс Фейри. Обычно женщины не предпочитают совершать самоубийство на скоростной дороге, лишь бы не находиться со мной в машине.

– Я не… Меня не волнует, как ведут себя другие. Я просто хочу выбраться. Тот факт, что вы богатый, влиятельный и красивый, не даёт вам права делать всё, что ни заблагорассудится, не соблюдая границ, – Я краснею с неумолимой скоростью. Смотрю вперёд, на дорогу, на которую падает свет уличных фонарей и фар, растекаясь, как желтоватый дождь. Я держу пальцы на рычаге, открывающем дверь машины: причин для желания выйти и убежать стало вдвое больше.

Арон повторяет, заставляя меня смутиться.

– Красивый? – переспрашивает он. – Вы меня понизили? Мне помнится, вы считали меня самым красивым в мире… – Арон не выглядит ироничным или провокационным, он говорит об этом так, словно просто рассуждает о факте.

Решаю оставаться молчаливой и неподвижной. Я не делаю никаких дальнейших комментариев или жестов. Мы почти приехали, и я должна просто немного потерпеть эти эмоции, потому что через несколько миль всё закончится.

Внезапно движение на I-495 заставляет нас сбавить скорость. Затем Арон двигается, поворачивается, наклоняется ко мне. Я издаю тихий вздох, немного напуганная, немного удивлённая, фантазируя о невероятных вещах, которые оказываются невозможными. Мужчина просто поправляет мой ремень безопасности. При этом он прикасается ко мне, и я чуть не умираю, задаваясь вопросом: закрыла ли я глаза. Боже мой, я опустила веки и он заметил? Я не помню, сделала ли я это, дав ему понять, что ожидаю поцелуя?

Я кусаю губы, сжимаю кулаки под рукавами пальто и с нетерпением жду завершения поездки.

Спустя чуть больше часа после выхода из Линкольн Центр Плаза я замечаю свой дом, и мне кажется, что вижу землю после кораблекрушения.

– Спасибо, за поездку, – говорю я, готовясь выйти. Дверь открывается, я заставляю себя встать, не спотыкаясь и не падая. Он не должен видеть меня хрупкой, я хочу показать свою расторопность. Это нелегко, потому что тело собирается предать меня. Тем не менее я выхожу, с невероятной силой закрываю дверь, дохожу до тротуара и направляюсь в подвал. Я не оборачиваюсь, хочу, чтобы вечер поскорее исчез.

– Джентльмен провожает даму до дверей дома.

Я вздрагиваю, когда оборачиваюсь.

Рядом со мной снова Арон, хотя я не понимаю зачем. Чего он хочет? Почему он это делает? Почему он протягивает руку, чтобы помочь мне спуститься по ступенькам?

Жалость.

Милосердие.

Сострадание.

Добрый поступок вечера. Или, возможно, всей жизни.

Надежда на то, что, проявив доброту, я что-то ему открою, а затем позволю зарезать себя в зале суда.

Но я опираюсь на его руку. Моё колено почти не реагирует на нагрузку спуска. Я достаю ключ, вставляю в замочную скважину, приоткрываю дверь и уже собираюсь сказать Арону что-то, похожее на прощание, когда дверь самостоятельно распахивается, и как порыв ветра, на меня обрушивается неожиданный гул.

– Сюрприз! – восклицает Натан вместе с полудюжиной других людей; они выскакивают из немногочисленных углов моей маленькой квартиры. – С днём рождения, дитя!

Я недоверчиво моргаю, а Натан замечает позади меня Арона Ричмонда. Старик бесцеремонно подмигивает мне, хватает Арона за руку и заявляет:

– О, адвокат, вы тоже здесь! Заходите! Джейн исполнилось двадцать три года! Прекрасный возраст, вы не находите? Нам обязательно нужно отпраздновать!

***

Не будь ситуация такой трагичной, она была бы гротескной. Натан буквально затаскивает Арона в квартиру и знакомит с теми немногими друзьями, которые у меня есть. В основном это соседи, средний возраст которых около семидесяти лет и выше. Клянусь: я не знаю, смеяться мне или плакать.

Нельзя не назвать сцену комичной, когда почти двухметровый мужчина в смокинге и с волосами, непомерно длинными для буйного адвоката, пожимает руки группе маленьких, говорливых незнакомцев, которые по сравнению с ним выглядят как гномы. Но, к сожалению, эта сцена и драматически комична. Потому что более чем очевидно, Арон, несмотря на ироническую резкость, которой отмечено его выражение лица, – человек воспитанный, не говорящий всё, что думает, именно тогда, когда думает (по крайней мере, не всегда). И уж точно не сейчас. Уверена, он хотел бы сказать всему этому сборищу пожилых людей, заваливающих его вопросами, что он сожалеет, что довёз меня до дома, и кто знает, что бы отдал, чтобы развернуться и дать мне замёрзнуть до смерти перед фонтаном. Но Арон не воплощает это чувство в действиях и словах, которые покажут, насколько он действительно раздражён. Он позволяет моим гостям вести себя, как им хочется, несомненно, мысленно их проклиная, но его внешний вид невозмутим.

Я знаю это, вижу, как он ошеломлён всеми этими морщинистыми маленькими руками, тянущимися к нему, но мужчина не вздрагивает, не показывает презрения и отстранённости. Арон по-своему подыгрывает им. Когда миссис Клей, почти 80-летняя женщина, живущая романтическими романами, спрашивает его щебечущим голосом, не мой ли он парень, я прошу, молю все божества небес разверзнуть пропасть под моими ногами и поглотить меня навсегда. Я пробираюсь к Арону, намереваясь крикнуть «нет», которое будет слышно во всём Бронксе, но вынуждена остановиться.

Свет гаснет, кто-то везёт тележку с праздничным тортом, освещённым двадцатью тремя свечами, и моя спасательная операция упирается в обязанность проявить доброту к человеку, устроившему вечеринку, которую я не хотела.

Впрочем, я немного тронута.

Никто никогда не отмечал мои праздники, и хотя присутствие Арона заставляет чувствовать себя неловко, часть меня отчаянно благодарна за этот сюрприз.

Кто-то предлагает мне загадать желание, прежде чем задуть свечи.

– Дорогая, ты можешь попросить выйти замуж за этого красивого молодого человека!

Я даже не смотрю на этого красивого молодого человека, о котором идёт речь: я слишком боюсь встретиться с его испуганным взглядом или, более того, с той пустотой, которую он оставил, убегая. Однако теперь я знаю, о чём просить: чтобы Арон Ричмонд не поджёг дом со всеми нами внутри.

Когда снова зажигается свет, я замечаю Арона в глубине комнаты. Он выглядит суровым, скрестив на груди руки и прислонившись к стене. Один из моих соседей протягивает ему кусок торта. Отказываясь, Арон качает головой. Возможно, он ненавидит нас, хотя я не понимаю, почему он до сих пор не ушёл. Я прохожу мимо гостей, подхожу к нему с недоумением во взгляде, и киваю, чтобы он шёл за мной к входной двери.

– П-почему вы до сих пор здесь? – спрашиваю я.

– Меня пригласили на вечеринку, – отвечает он, с загадочной улыбкой.

– Уходите, вам не обязательно оставаться.

Арон устремляет на меня взгляд, от которого бросает в дрожь.

– У вас странные друзья, Джейн Фейри. Не то чтобы меня это удивляло, потому что вы тоже довольно странная. У меня не получается с вами определиться, что ещё более странно, потому что обычно я умею навешивать ярлыки на людей и редко ошибаюсь. В вас же есть что-то, что ускользает от моего понимания.

Я не хочу, чтобы он классифицировал меня, формулировал идеи, считал меня каким-то уродцем. Поэтому отрезаю:

– Спасибо, что проводили меня, можете идти.

– Вы делаете всё возможное, чтобы избавиться от меня, потому как боитесь, что я снова спрошу вас о вашем таинственном прошлом.

Джейн, маленькая девочка, которая так и не выросла, которая заикается и прячется, та, кто осталась привязанной к тем дням, тем событиям, той панике, отходит в сторону, уступая место женщине, которая ненавидит тех, кто смеётся над ней. Я могу быть уродливой или, что ещё хуже, ничтожной, но я не заслуживаю того, чтобы надо мной смеялись.

– В моём «таинственном прошлом» нет ничего, что могло бы вас заинтересовать, – заявляю я, внезапно ожесточившись. – Возможно, сегодня вечером вам скучно, не понравился балет, подруга оказалась менее возбуждающей, чем ожидалось, и вы ищете альтернативное развлечение. Ну знайте, я не намерена становиться объектом чьего-то любопытства, или потакать вашему интересу, вызванному только желанием насолить своему отцу. Вы поэтому настаиваете, не так ли? До тех пор, пока ваш отец хотел, чтобы вы занимались моим делом, вы были категорически против. Едва поручили вашему коллеге связаться со мной, вы вдруг оказались заинтригованы моей историей.

Арон Ричмонд хмурится, его губы сжаты, ноздри слегка раздуваются.

– Вы думаете, что много знаете, мисс Фейри, – говорит он сквозь стиснутые зубы.

– Вы ошибаетесь, я не… Я не настолько самонадеянна.

– У меня сложилось чёткое впечатление, что вы такая. За вашим покорным видом и повадками бабочки с порванными крыльями скрывается осторожная ведьма.

– А за вашим надменным видом и манерами лидера скрывается незрелый подросток!

Ярость Арона колет меня, словно она твёрдая, даже если мужчина не прикасается ко мне. Он едва приближается, наклоняется и говорит близко у моего уха. Его голос, хотя и почти шёпот, входит в меня с агрессивностью ножа, полного ржавчины.

– Но ты бы с удовольствием переспала с этим незрелым подростком, правда, маленькая Джейн?

Моя реакция быстрая и импульсивная. Одной рукой я закрываю лицо, а другой даю ему звонкую пощёчину. Я чувствую удар на фоне биения сердца и бешеного дыхания.

Понятия не имею, какого цвета у меня лицо – огненно-красное или мраморно-белое.

Я не знаю, какое выражение лица у Арона, я не смотрю на него, чтобы не узнать. Всё, что понимаю, это как указываю ему на дверь и больше ничего не добавляю и не позволяю ему сделать это в свою очередь.

Итак, я отворачиваюсь и возвращаюсь к своим странным друзьям, вечеринке, которую не хотела, к торту, который не буду есть, и к боли, которую изо всех сил постараюсь скрыть под своей кожей.

***

Нелегко обуздать любопытство группы пожилых людей. Они продолжают спрашивать меня, когда я выйду замуж за «того красавца», «того великолепного молодого человека», «того высокого сексуального блондина» и даже (после нескольких бокалов дешёвого шампанского), за «того, с ощутимым оттенком быка». Нелегко заставить их понять, что бык, о котором идёт речь – это мираж, как и то, что он проводил меня домой, больше не повторится, и в любом случае мне хорошо одной.

Это нелегко, потому как они не верят в одиночество. Они не верят в тишину. Может, они боятся тишины. Старость и тишина – заклятые враги.

Я люблю тишину и одиночество.

Мне нравится, когда никто не говорит мне, что и как делать. Например, когда есть, что есть, что носить и в какого Бога верить. Мне нравится приходить домой и не слышать зовущий меня голос, готовый бросить слова, полные упрёков. Мне нравится, что из-за скудной мебели мои шаги на деревянном полу отражаются эхом.

Мои соседи верят в большую любовь. Ту из сказок, другими словами. Про принцесс, заключённых в темницу драконами, и рыцарей, которые пересекают мир, чтобы спасти и защитить. О поцелуях, пробуждающих от глубокого сна.

Очевидно, они много любили и были любимы. Я же знаю, что любви не существует. По крайней мере, любовь не предназначена для меня. Никто никогда не полюбит меня. Я не создана для любви, я слишком много делаю неправильно, у меня нет таланта, я не смешная и не красивая. Это не принижение себя, это правда. Вот почему мне хорошо одной.

Однако время от времени и я предаюсь мечтам.

Арон Ричмонд был одной из самых смелых. Я осмелилась, раздвинула границы дозволенного даже в фантазиях. Я занималась с ним любовью. Мы вместе обедали. Мы вместе смотрели старые фильмы, которые я так люблю. Он любил меня с нежностью и страстью. Конечно, только в моём воображении.

Но мои мечты ничего не стоят, это банки с дыркой на дне, туфли из дутого стекла. Хрупкие, бесполезные, просроченные. Пришло время разбить стекло, выбросить банки и вернуть пустые фантики.

Поэтому, как только я остаюсь одна, я твёрдо решаю, что с завтрашнего дня попрошу клининговую компанию направить меня в какой-нибудь другой офис. Задача не из лёгких: я уже просила освободить меня от работы в здании, где располагается юридическая фирма Андерсонов, и не уверена, что мне снова пойдут навстречу.

В любом случае у меня больше нет намерения иметь дело с Ароном. Он ранил меня. Обидел тем, что плохо сказал правду.

Может быть, я на самом деле ведьма, внутри и снаружи.

Меня переполняют гнев и обида.

Я никому не доверяю.

Иногда, хотя мне стыдно в этом признаться, я действительно боюсь, что завидую. Я не хочу, чтобы так было, но когда вижу счастливые семьи или влюблённые пары, я завидую. Я смотрю на них и говорю себе, – они почти наверняка не счастливы и не влюблены, и утешаю себя, представляя, что они скрывают секреты, более разрушительные, чем мои. Словно такое возможно.

Но именно последний комментарий Арона задел меня больше всего.

Потому как это мучительная правда. Он слишком много понял обо мне. Я хочу переспать с ним. Отчаянно хочу. Хотя бы один раз. Я бы хотела чувствовать себя красивой, желанной, нормальной. Но у меня этого нет, и это делает меня несчастной, завистливой, хрупкой и грязной.

Я одинокий человек, с огромным скелетом в шкафу. И я ведьма. Ведьма, жаждущая непристойных удовольствий.

По этой самой причине я никогда больше не должна его видеть. Даже на расстоянии.

Глава 5

Арон

– Сделай перерыв, – предлагает мне дедушка несколько дней спустя во время обеда в своём гольф-клубе с видом на мост Верразано.

Спенсер Ричмонд родился и долгое время жил в Бруклине и остался привязан к этому району города. Хотя дедушка прекрасно понимает, что человек его положения должен жить на Манхэттене, он не устаёт повторять, что когда отойдёт от дел, то, несомненно, переедет в Уильямсберг. Роскошная пенсия, если учесть, что на его банковском счёту больше цифр, чем ног у сороконожки, а обставленный дом, в котором он пока проводит только День благодарения, Рождество и любые праздники, стоит не менее пятнадцати миллионов долларов.

– Разве я не должен сначала разобраться с этим интересным делом жильцов дома? – спрашиваю с сарказмом и тоном человека, который предпочёл бы повеситься на колючей проволоке.

Дедушка смеётся, покачивая головой и своими длинными серебристыми волосами.

– В своё время я имел дело с многочисленными случаями такого рода, – замечает он, не подавая виду, что собирается поучать меня.

– Прими мои искренние комплименты, но я не пойду в грёбаный гражданский суд разбирать спор, достойный начинающего адвоката, да ещё и бесплатно, – протестую я. – Особенно если этого хочет кукловод-мудак твой сын.

Говоря это, признаюсь, я инстинктивно вспоминаю Джейн Фейри. По её словам, я этакий избалованный подросток, который в свои тридцать продолжает вести битвы капризного и мятежного пятнадцатилетнего.

Я прихожу в бешенство, думая об этой фразе, потому как знаю – маленькая ведьма всё поняла. Когда мне указывают на мою ошибку, вместо того, чтобы признать неправоту, я становлюсь тигром. Полагаю, такая позиция тоже незрелая, но мне всё равно. Сука, которая ничего обо мне не знает, и вероятно, скрывает гораздо более серьёзные проступки, не может себе позволить выплёскивать осуждение.

Спустя три дня мой гнев так и не прошёл. Спустя три дня я не сожалею, что так с ней говорил. По прошествии трёх дней мне и в голову не пришло извиниться перед ней.

Всё должно быть наоборот. И если уж на то пошло, то просить прощения должно это ужасающее ничтожество за неуважительное обращение ко мне, после того как я, к тому же был настолько любезен, что подвёз её до самого Куинса! Я проявляю к тебе жалость, а ты, маленькая сучка, даёшь мне пощёчину? Хотя её рука лишь пощекотала меня, жест был вульгарным и неуместным.

Ну, не более вульгарный, чем мои слова и их тон.

Вспоминаю, как она рассказывала мне, что Джеймс Андерсон пытался с ней сделать. Вспоминаю её сжатые кулаки. Панику, вытатуированную в глазах. Она выглядела испуганным ребёнком. Она и сейчас в ужасе, без сомнения. Свои коготки девушка выпускает, чтобы защититься.

То, что Джейн нужно было защищаться и от меня, вызывает в животе спазм. Я был чуть менее мерзким, чем Джеймс. Я не поднял на неё руку, но словами всё равно ударил. Не то чтобы это была неправда. Уверен, я нравлюсь ей так, как обычно нравлюсь женщинам, с самыми дикими желаниями. Но дело не в этом.

Суть в том, что я действительно незрелый мудак. В конце концов, она всего лишь несчастная неудачница, которую тянет ко мне; вероятно, у неё было очень мало секса и с мужчинами, не способными доставить ей удовольствие, даже если она сама пыталась задавать тон. Я повёл себя как вероломный придурок.

Филе «Веллингтон» вдруг кажется мне неаппетитным. Даже красное вино, «Каберне-Совиньон» за двести долларов, становится безвкусным.

– Арон, твой отец не отрицает, что ты очень хорош в своём деле, – продолжает дедушка. – Скажем так, нелегко признать, что ты менее хорош, чем кто-то другой, даже если этот кто-то – твоя собственная плоть и кровь. Корнелл всегда был очень конкурентоспособным. Он живёт с вечным страхом быть превзойдённым. Это не так уж необычно для отца и сына.

– Почему ты не живёшь с этим страхом?

– Потому что у меня не было сына, способного превзойти меня, – отвечает Спенсер Ричмонд с удовлетворением, малохарактерным для отца. – А тебе это под силу, но ты недостаточно стараешься. Не пойми меня неправильно: ты очень много работаешь и добиваешься отличных результатов, но, как я уже сказал, тебе следует вкладывать больше страсти. Если бы ты стал лучше меня, я бы гордился тобой. Но, к сожалению, ты не хочешь мараться. Уверяю, несколько безвозмездных судебных процессов по жилищным конфликтам в «грёбаном гражданском суде» пошли бы тебе на пользу. Ты станешь сильнее как юрист и как человек. Тот иск о преследовании был бы идеальным, впечатляющим. Корнелл передал его Люсинде Рейес, но она не подходит. Мужчина должен представлять женщину, подвергшуюся насилию, точно так же, как женщина должна защищать насильника. Это оказывает большее влияние на судей и, если дело дойдёт до суда, на присяжных.

– Суда не будет, дедушка. Девушка что-то скрывает.

– Знаю, я тебе говорил это с самого начала, в суде по делам несовершеннолетних есть закрытое досье на неё.

– Нельзя пойти в суд, не зная, что натворила эта девушка.

– О, но я знаю, что она сделала.

– Знаешь?

– Неужели ты думаешь, что у меня нет достаточных возможностей, чтобы получить всю нужную мне информацию, даже ту, которая недоступна простым смертным?

– Я в этом не сомневаюсь, – соглашаюсь я. – То, что ты не простой смертный, знаю уже несколько десятилетий, – я делаю паузу, делая глоток вина, мой взгляд устремляется на панораму Нью-Йоркского залива, что открывается за большими окнами ресторана клуба. – И что же она сделала? – спрашиваю наконец с напускным безразличием. На самом деле мне чертовски любопытно.

– Я не настолько бесчувственный, чтобы сплетничать об этом, – заявляет дедушка, дразняще хихикая. – Я и так уже достаточно форсировал события. Ты узнаешь об этом только тогда, когда официально станешь её адвокатом или когда у тебя будет достаточно знакомств, чтобы получить эти документы. Пока что я буду держать информацию при себе. Она очень интересная. Мисс Фейри через многое пришлось пройти.

– Ты надеешься, что я соглашусь представлять её? Этого не случится. Мне всё равно, не говоря уже о том, что у неё нет намерения возбуждать судебный процесс. И, даже если она сойдёт с ума и решит продолжить, а я потеряю разум и решу стать её адвокатом, уверен, что её «через многое пришлось пройти» не поможет ей в суде.

– Я не отрицаю, она совершила действия, которые назвать серьёзными – это выразиться мягко, но ты смог бы с этим справиться. Впрочем, нет смысла говорить на эту тему, поскольку никто из вас ещё не сошёл с ума.

– Ты покажешь эти документы Люсинде?

Дедушка не ответил на мой вопрос, но задал другой.

– Ты спишь с ней, Арон? Ты знаешь, что это противоречит политике фирмы?

– Твои «достаточные возможности» подглядывают и в мою спальню?

– Нет, как правило, меня не интересуют твои романы, юноша. Обычно, хочу пожелать тебе наслаждаться как можно больше не задумываясь. Но только не с Люсиндой. И не только потому, что она юрист нашей фирмы. Я был бы озадачен, если не сказать раздосадован, даже если бы она работала в другом месте. Она неподходящая женщина для тебя. И с этим я подхожу к главной причине моего приглашения на обед.

Я смеюсь со вспышкой сарказма.

– Ты пригласил меня в свой клуб, чтобы заставить бросить Люсинду? Напрасные усилия: мне на неё наплевать, и если хочешь знать, я даже не хочу с ней трахаться.

Дедушка одаривает меня довольной улыбкой.

– Рад этому, но я попросил тебя пообедать со мной по другой причине. Мне нужно поговорить с тобой более обстоятельно.

– Мне стоит волноваться?

– Тебе следовало беспокоиться, если бы я решил этого не делать, ведь это означало бы, что ты для меня недостаточно важен.

– Итак, позволь мне прояснить – ты собираешься прочитать мне лекцию, а я должен быть благодарен за это?

– Что-то вроде этого, – он снова улыбается, в своей манере, которая одновременно нежная и острая. Так улыбаются старые лисы, которые знают больше, чем дьявол. – Арон, я хочу, чтобы ты совершил квантовый скачок в своей работе. Но чтобы это произошло, ты должен, так сказать, снять с себя часть брони. Я надеялся, что ты сможешь браться за более сложные дела, чем те, какими занимаешься обычно, и что это разовьёт твою интуицию, чувство защищённости и в конечном счёте твою страсть к нашему ремеслу. Пока ты не будешь работать на кого-то, ты никогда не достигнешь своего максимума. Ты станешь таким, как твой отец. Он никогда не поднимался выше определённого уровня, потому что никогда не хотел защищать никого, кроме себя. Неудачный брак, слабые отцовские инстинкты, плохо скрываемый комплекс неполноценности сделали его посредственным человеком и посредственным адвокатом.

– А он знает, что ты о нём так думаешь?

– Если бы не знал, он не был бы так обижен на тебя. Ещё Корнелл знает, что я лучшего мнения о внуке, чем о своём сыне. У тебя есть превосходные качества, но ты рискуешь совершить те же ошибки, что и он. Арон, если хочешь стать лучшим, ты должен бороться за кого-то другого.

– О чём…

– Я стал тем, кто я есть, потому что рядом со мной была твоя бабушка. Не проходит и дня, чтобы я не скучал по ней. Она была той пружиной, которая помогла мне самоутвердиться. Если рядом с тобой никого нет, ты будешь довольствоваться тем, что имеешь, и не будешь двигаться вперёд. То, что ты имеешь, не так уж мало, но я хочу, чтобы эта фирма просуществовала дольше. Подводя итог, я хочу, чтобы ты влюбился, женился и родил детей.

Я снова смеюсь, испытывая всё больший шок и одновременно забавляясь всё сильнее.

– Это очень похоже на внушение 19 века! Из серии: «Если ты не женишься и не заведёшь детей, наш драгоценный род вымрет!» Ну, к чёрту род и фирму. В конце концов, наследники Мишеля Робера позаботятся об этом, верно? Вы предпочли его мне, значит, вы должны были признать, что его качества превосходят мои, и не в последнюю очередь его намерение произвести на свет значительное число потомков, желающих стать юристами.

– Я понимаю, ты до сих пор можешь быть раздражён нашим выбором. Могу это понять и рад, потому что это значит, – тебе не всё равно. Однако я повторяю, что ты ещё не готов. По крайней мере, не сердцем. Не брюхом, то есть. Мишель почти ни в чём тебя не превосходит, кроме одного: преданности фирме и профессии. Он вкладывает свою душу. К тому же он гей. Адвокат-гей, который страстно борется за права меньшинств, делает нас передовой фирмой, внимательной к меняющимся общественным настроениям. Нужно развиваться, мой мальчик. Работа на общественных началах и с ущемлёнными меньшинствами, даже если на первый взгляд кажется, что это отвлекает от заработка, в долгосрочной перспективе создаст имиджевую отдачу, которая будет работать в нашу пользу. Мир меняется, и мы тоже должны меняться. Однако, даже если Мишель усыновит двенадцать детей, все из которых соберутся пойти в юристы, я всё равно хочу, чтобы во главе фирмы стоял Ричмонд. Кровь не вода. Я говорю это не только для себя, но и для вас. Если ты не борешься за кого-то, значит, ты вообще не борешься.

– У меня нет желания сражаться. Я не собираюсь жениться, а что касается рождения детей, думаю, что стерилизуюсь именно для того, чтобы избежать риска. Как можно скорее сделаю вазэктомию, поскольку сама мысль о потомстве вызывает у меня отвращение. Это будет преимуществом, вот увидишь. Если кровь гуще воды, то может появиться ещё один неумелый придурок вроде моего отца.

– Корнеллу не хватало подходящей жены. Дит – прекрасная женщина, но она никогда ему не подходила. Ты знаешь, я обожаю твою мать. Культурная и красивая, она из Бруклина, как и я, и мы до сих пор обедаем вместе ради удовольствия пообщаться, но их связь была классической вспышкой на сковородке. Ты должен найти спутницу, с которой сможешь сформировать прочную связь, кто заставит тебя чувствовать потребность стать лучше.

– Дедушка, я никогда не женюсь, тебе нет смысла повторять этот бред.

– Из-за Лилиан? Потому что ты любил и можешь любить только её?

Я моргаю, глядя на него так, словно он вдруг стал врагом.

– Ты собираешься прочесть мне проповедь о том, что я никогда её не любил? Что я был просто глупым ребёнком?

– О, нет. Я собираюсь сказать тебе совсем другое: если ты до сих пор любишь Лилиан, почему бы тебе не принять её обратно?

– Что? – восклицаю я. Такого совета я не ожидал и не могу отрицать, что поражён.

– Их брак с Эмери – полная катастрофа. Даже камни это знают.

– Ты предлагаешь… что именно?