Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"
Автор книги: Амабиле Джусти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
– Прошу прощения, что отняла у вас время, – заявляю я и встаю.
– Вы отказываетесь от иска? – спрашивает он с видом человека, который спокойно это переживёт.
– Да. Полагаю, я переоценила свою готовность к тому, что меня будут препарировать, как убитое животное.
– Не хотите ли спокойно всё обдумать? – продолжает он без всякого энтузиазма. Звучат обычные, совершенно неискренние фразы, какие говорят неплатёжеспособному клиенту, который хочет убраться ко всем чертям.
– Не притворяйтесь, что вам не нравится мой отказ, адвокат Ричмонд. Может, я несовершенна физически, но мой мозг – да, он работает прекрасно. Я сразу поняла, что заниматься мной и моим делом это даже не самое последнее из ваших желаний. Я должна что-то подписать? Документ о том, что не желаю продолжать?
Его взгляд более пытливый, чем я ожидала и хотела бы.
– Вы боитесь, что мы будем копаться в вашей жизни? Что, чёрт возьми, вы натворили? Вы выглядите как фея, раненая юная фея, одна из тех, что изображают в книжках с картинками для романтичных девушек, а вместо этого скрываете тёмные тайны?
– Мои тёмные секреты больше вас не касаются.
Я должна во что бы то ни стало добраться до двери, не хромая. Просто обязана выйти из этой проклятой комнаты, не выглядя, как побеждённый ребёнок.
Или раненая фея.
Он правда так меня назвал?
Не монстр, а фея?
Не то чтобы это изменило моё отношение к нему, теперь, когда я намерена уйти с не слишком уязвлённой гордостью. Ощущаю его взгляд, прикованный к моей спине. Арон ничего не говорит, не пытается меня удержать. А почему он должен? Это дело pro bono, его время не оплачивается, и нет никакой выгоды останавливать меня.
Выйдя из зала, я снова надеваю свою верную шляпу. Я ухожу, пока меня никто не заметил. Переполненный лифт позволяет мне чувствовать себя защищённой. Я прячусь среди всех этих кривляющихся людей, как крошка среди высоких камней, и покидаю здание, как покидают лабиринт зеркал и огненных ходов, которые заставили меня смотреть на себя и которые могли меня сжечь.
«Дыши. Дыши. Дыши».
Сердце колотится. Возможно, и не так сильно, но ощущается часто-часто. Я только что рассказала Арону Ричмонду о том, что со мной произошло. Он спросил меня, проникал ли в меня мужчина. Это кажется невозможным.
«И всё же возможно, Боже мой, возможно».
Теперь мне предстоит ещё одна война. Мне придётся не только продолжить думать о Джеймсе Андерсоне и страхе, который я испытала, снова став жертвой. Теперь мне также придётся смириться с мыслью, что Арон Ричмонд может представить меня в ситуациях, о которых ему рассказала, и, возможно, посмеётся надо мной с сарказмом человека, не способного понять, каково это. С сарказмом мужчины, которому интересно не то что я чувствовала, а то, как это возможно, что Джеймс Андерсон, который тусуется с элитными моделями, оказал мне честь, желая изнасиловать меня.
В толпе пешеходов я двигаюсь как автомат. Чувствую себя маленькой инопланетянкой, немного похожей на робота, который скитается по тротуарам Верхнего Ист-Сайда, недоверчиво озирается по сторонам и задыхается, потому что не знает дороги, а воздух здесь чужой и не подходит для неё.
«Маленькая раненая фея».
Я должна перестать думать об Ароне Ричмонде. Хотя мысли о нём помогли мне не думать о худших вещах, но с этого момента я должна убрать их в архив. Ничего серьёзного не произошло, просто нужно освободить больше места в ящике, полном призраков моей жизни, и запереть на тройной замок.
К сожалению, несмотря на эти намерения, воспоминание о его взгляде сопровождает меня всю дорогу до станции метро. У него красивые глаза. Если смотреть на них вблизи, они кажутся сделанными из лепестков. Однако, лепестки, погружённые в лёд, лишены мягкости. Кусочки василька, оторванные и утопленные в морозильной камере. Я не думаю, что он жестокий мужчина, как Джеймс Андерсон, но не из-за доброты характера. Возможно, он просто умнее.
И всё же он мне нравится.
В первый раз я увидела Арона почти год назад, это было поздно вечером. Он остался работать в офисе после закрытия. Мужчина снял пиджак, рукава шёлковой рубашки были закатаны до локтей, воротник расстёгнут, галстук брошен на стол, взгляд устремлён на монитор компьютера. Я сразу заметила ту устрашающую татуировку. Да, она показалась мне жестокой – чёрное морское чудовище, щупальца которого поднимались к лицу, обвивали шею и тянулись к одному виску. Руки Арона тоже покрыты татуировками. Хотя стояла далеко, я узнала племенные знаки, также пропитанные первобытной дикостью, усиленной рельефными венами на мускулистых предплечьях.
Арон не заметил, что из темноты коридора я наблюдаю за ним через открытую дверь кабинета. Его светлые волосы, короче, чем сейчас, были зачёсаны назад. Я смотрела около десяти минут, как чёрное щупальце царапает его ухо. Мне казалось, что это щупальце ползёт и по мне, то пытаясь задушить, то приятно лаская.
Моё сердце забилось быстро, и я испугалась, что его грохот разнесётся в тишине пустынного коридора. Удары усилились, когда он встал и вытянул руки. Затем Арон зажёг сигарету и начал курить. Его губы целовали фильтр с чем-то сродни ярости. Мне хотелось стать этим фильтром. Биение моего сердца превратилось в бурю.
Мне нужно было уходить оттуда, иначе на этот раз он услышит. Я сделала шаг назад, с нетерпением человека, который хочет убежать, хотя за мной никто не гнался. Грохот падающего объекта показался мне похожим на перекат лавины камней. По правде говоря, вышло не очень громко, но достаточно, чтобы привлечь внимание Арона. Он поднял голову, затушив сигарету в пепельнице.
– Кто там? – спросил он властно.
Я помалкивала, кроме сердца, которое не хотело ничего слышать. Я уронила корзину для мусора, и сразу наклонилась, чтобы собрать разбросанные по полу вещи, именно тогда его голос пробился сквозь удары моего сердца.
– Это вы подняли шум?
Я осталась в том же положении – наклонившись и намереваясь поднять упавшее. Прошептала в ответ слабое «да». Я извинилась, продолжая стоять к нему спиной. Не хотела, чтобы Арон меня увидел. Если бы он посмотрел на меня с ужасом, меня бы поглотило унижение. Внезапно его голос стал ближе: он наклонился рядом со мной, чтобы помочь собрать всю макулатуру.
Я продолжала не смотреть на него, а лишь показывала часть своего скрюченного тела, погружённого в темноту лестничной площадки, надеясь, что Арон уйдёт. До моих ноздрей долетел его пряный парфюм и лёгкий запах выкуренной ранее сигареты. Я не могла поверить, что Арон Ричмонд, внук и сын владельцев юридической фирмы, помогает мне.
– Забудь про мой кабинет и не мешай. Мне нужно работать, – сказал он, вставая. Серьёзный, но не злой. Решительный, но не жестокий.
Я снова кивнула, не произнося ни слова. Если бы Арон решил задуматься обо мне, возвращаясь в свой кабинет, он мог подумать, что я немая или, возможно, умственно отсталая.
После этого я видела его снова. Арон часто задерживался в офисе допоздна. Пару раз он проводил видеоконференции с кем-то на другом конце света, где был день. Я наблюдала за ним (хотя шпионить более подходящий глагол), незаметно и не роняя предметов, с более укромных мест. Он всегда был элегантен, всегда серьёзен, всегда печален.
Любой другой назвал бы Арона просто погружённым в работу, но когда он делал паузу, когда тёр лоб, веки и щёки, на которых быстро отрастала щетина, когда он курил или смотрел на мир за окнами без штор (Манхэттен, полный огней, живой как никогда), Арон казался терзаемым чем-то: воспоминанием, предзнаменованием, сомнением, которое не касалось ни его работы, ни настоящего.
Когда не заставала его в офисе, я испытывала разочарование. Тогда спрашивала себя: есть ли у него женщина и был ли он с ней. На его столе не было фотографий, и я не стала доводить своё безумие до того, чтобы рыться в ящиках. Я была очарована, заинтригована, увлечена, но не сошла с ума.
Потом стала немного сильнее. Сумасшедшей, я имею в виду. Но это была не только моя вина: это была судьба.
Если бы однажды судьба не подала мне знак, я бы ограничилась тем, что тайком вечно созерцала его в кабинете, не пытаясь узнать о нём больше. Но потом произошло событие, и я не смогла остаться равнодушной к намерениям судьбы привести Арона Ричмонда в мою жизнь.
По выходным я работаю официанткой в небольшом греческом ресторане в Астории (район Куинс), недалеко от места, где живу. Не то чтобы я имела греческие корни. Мои родители и предки на протяжении многих поколений были скучными американцами. На мой взгляд, владельцы «Аркадии» тоже не греки: они больше похожи на жителей Нью-Мексико, чем на афинян, но меню ресторана типично эллинское.
В один из вечеров уик-энда несколько месяцев назад это случилось.
За столиком сидел он. Арон Ричмонд. Сначала я подумала, что это кто-то похожий на него или даже совсем не похожий, просто я видела его повсюду, потому что не могла выбросить из головы. Потом увидела, как Дорота расстёгивает блузку, красит губы помадой и обмахивается меню, словно её хватил внезапный тепловой удар.
Дорота стала спорить с Артемидой, другой официанткой, о том, кто должен обслуживать тот столик, и поняла, что это правда: в ресторане действительно находился Арон Ричмонд, один, одетый в стиле кэжуал. Красивый, как слепящее солнце, и чувственный, как дьявол.
Я спряталась за перегородкой и ошеломлённо уставилась на него. Моё сердце пульсировало и билось так сильно, что казалось, оно выпрыгивало наружу и возвращалось обратно.
Я знала, что со мной произошло.
Это было просто смешно.
Отстойно.
Любовь с первого взгляда: вот что это было.
Бессмысленная влюблённость, потому что я ничего о нём не знала.
Притяжение, которое впервые за целую вечность заставляло меня пылать.
Cон наяву и с открытыми глазами.
Мечта каждой, судя по реакции Дороты и Артемиды.
Что Арон делал в «Аркадии»? Куинс – это не Манхэттен. Лонг-Айленд – это не Манхэттен. Даже в джинсах и джемпере он заставлял меня смотреть на него не отрываясь.
В конце концов к своему столику пошла Дорота. Когда она вернулась, не хватало только пены изо рта. Я подслушала их с Артемидой разговор в кладовке, и всё сводилось к тому, чтобы заметить татуировку, и плечи, и глаза, и «если он встанет, чтобы сходить в туалет, мы посмотрим на его задницу», и «по-моему, у него огромный член», и «с таким языком я бы позволила ему лизать меня где угодно», и другие фразы, похожие на те, что говорят мужчины, когда видят красивую девушку. Те, кто считает, что женщины более романтичны, не слышали пикантного разговора Дороты и Артемиды тем вечером.
Арон же ничего не сделал в ответ на сальные взгляды двух официанток. Думаю, он их даже не заметил. Поел, заплатил и ушёл. Арон выглядел грустным, а если не грустным, то глубоко задумчивым.
Мне захотелось приласкать его. Я бы с удовольствием последовала за ним. Но я ничего не сделала, только прячась, обслуживала свои столики, подальше от места, где сидел он. Я не переставала задаваться вопросом, почему Арон покинул Верхний Ист-Сайд и что хотела сказать мне судьба, приведя его прямо сюда. В мегаполисе почти девять миллионов жителей и такое количество ресторанов, что человек может прожить шестьдесят лет и каждый день питаться в разных местах. И всё же однажды вечером Арон оказался в ресторане, где работала я, по случайности, которая, возможно, не была случайностью, возможно, это был знак.
Совпадение, которое хотело дать мне какую-то подсказку.
Если бы у меня была другая жизнь, я бы попыталась с ним познакомиться. Будь я красивой или хоть немного интересной, я бы не стала просто шпионить за ним. Будь я той, кем хотела быть, у меня имелось бы мужество.
Но я не была той, кем хотела быть, моя смелость мертва, и Арон никогда не смотрел на меня так, чтобы мне не хотелось утонуть.
Мне оставалось только мечтать. А мечты нужно подпитывать.
Так я узнала, где он живёт. Роскошный и неприступный небоскрёб, непременно на последнем этаже. Иногда по утрам, прежде чем отправиться в офис, он выходил на пробежку в Центральный парк. Арон выглядел сексуальным даже в спортивном костюме, с надвинутым капюшоном и наушниками iPod в ушах. Интересно, какую музыку он слушал. Громкая музыка, подумала я. Тяжёлый рок. Музыка, способная отуплять мысли.
Я искала новости в интернете, набирая его имя в Google. Любовные похождения Арона были более известны, чем профессиональные достижения. У него не было недостатка в красивых женщинах. Попадались фото с актрисами и моделями, с известной писательницей, с телеведущей. Но всегда только короткие романы, временные и все они заканчивались, как костры из соломы. Не считая, конечно, отношений на одну ночь: о них в сети ничего не говорилось, но я уверена, – их было гораздо больше.
Если бы Арон однажды женился, то выбрал бы великолепную, культовую, богатую женщину, одну из тех, кто обычно сопровождает успешных мужчин. Или ему хватило бы красоты, и он наплевал бы и на культуру, и на деньги, потому как у него достаточно и того и другого. Конечно, ради красоты он не станет заключать сделку. Я уверена в этом так же, как была уверена в том, что схожу с ума, и то чувство (иногда тёмное, иногда невинное), состоящее из порывистого желания и немотивированной сладости, пожирало куски моей души.
Когда Джеймс Андерсон сделал со мной то, что он сделал, я возненавидела и Арона. Не знаю почему. Он никогда не прикасался ко мне. Он даже не знал, что в мире существует фея Джейн. И всё же мне хотелось убить их обоих.
Две недели я не ходила на работу, взяла больничный и заперлась дома. На две недели мне показалось, что я вернулась в прошлое, где меня пугал даже ветер, и тени, и звуки деревьев, качающихся в ночи.
Тогда я решила заявить на этого склизкого червяка, но лучше бы не делала этого.
Теперь я больше не увижу Арона Ричмонда, и я использую глагол «увидеть» в самом буквальном смысле.
Попрошу в клининговой компании отправить меня в какой-нибудь другой офис.
Я перестану думать о нём.
Нельзя вылечить одно зло, вылепив другое.
Глава 3
Арон
Сомнений нет, отец родился с единственной целью – доставать меня. Как только он узнал, что эта девушка, Джейн Фейри, решила отказаться от иска и уехала, сразу обрушил на меня такую лавину обвинений, что будь я менее толстокожим, мог задохнуться от чувства вины.
По его мнению, я ошибся.
Я напугал её.
Они не должны были оставлять нас наедине.
Определенно, я сделал это намеренно.
Может, я боюсь встретиться с Эмери Андерсоном?
С тем, как выгляжу, у меня имелась тысяча способов удержать её!
Всё, что от меня требовалось – посмотреть на неё так, будто она мне не противна, притвориться в человеческой причастности к её делу, пообещать, что она добьётся справедливости. И Джейн Фейри с закрытыми глазами доверила бы мне свою судьбу.
Вместо этого, я с самого начала дал ей понять, что она ужасна, и отпугнул.
К тому же я не смотрел дальновидно. Этот иск мог разорить Андерсонов. Их фирма – наш главный конкурент, а если бы нам удалось довести дело до суда, на нас бы обратили внимание. Мы бы предстали в образе хороших парней, защитников бедной девушки, которую несправедливо обидели. Андерсоны выглядели бы семьёй извращенцев.
Не знаю почему, но я не сказал этому придурку, что девушка что-то скрывает. Такое, что будь оно обнаружено, возможно, сделало бы менее очевидными как нашу победу, так и поражение Андерсонов. Возможно, Джейн уже участвовала в подобном деле? Уже пыталась одурачить папенькиного сынка ложным обвинением в изнасиловании? Или это что-то другое?
Честно говоря, я сомневаюсь, что она мне солгала. Когда Джейн подумала, что я хочу её ударить, у неё проявилась инстинктивная реакция человека, пережившего насилие. Реальное, конкретное, постоянное насилие, которое приучает бояться любого, кто приближается с минимумом ярости. Она бросила на меня испуганный взгляд, отпрянула назад, скрестила руки перед лицом, а затем опустила веки с видом отчаянной покорности, ожидая, что я сделаю что-то ужасное, от чего она не сможет защититься. Одна мысль о том, что Джейн ожидала этого от меня, да и от любого другого, вызывала у меня приступ тошноты. И я почувствовал себя мудаком за то, что сомневался, и за то, что ненавидел её только потому, что ненавижу отца и деда, а она – просто козёл отпущения.
Уверен, Джеймс Андерсон на самом деле сделал с ней то, о чём она призналась мне шёпотом. Но ещё я уверен, что Джейн Фейри хранит секреты, раскрытие которых может сделать девушку менее невинной, чем кажется.
Потому как глядя на неё видишь действительно невинный образ. Я не знаю, сколько ей лет, определённо чуть больше двадцати. Она тонкая и хрупкая, как стеклянная статуэтка. Самое абсурдное, что без этого шрама на правой щеке она была бы даже красивой. Большие тёмные глаза, пухлые губы и красивая шея.
Не знаю, почему я обратил внимание на её шею, как не понимаю, почему заметил и другие детали. Мне следовало остановиться только на уродующем её шраме. Но я обращаю внимание на всё. Всегда ищу подвох в сноске, создаю примечания, чтобы обойти правила, а красота её глаз, губ и шеи подействовала на меня как малозаметная оговорка об освобождении, вставленная в контракт висельника.
Отец убеждён: теперь Джейн обратится к другому адвокату, и это выводит его из себя. Я же уверен, – она ни к кому не обратится. Девушка поняла, что независимо от того, дойдёт ли дело до суда или закончится во внесудебном порядке, её таинственное прошлое всплывёт наружу. Чего она не хочет. Джейн хочет спрятать и похоронить, что бы это ни было.
Пусть делает, что ей заблагорассудится. Не мог же я привязать её к стулу, чтобы она не ушла. А что касается вежливости или даже «небольшого ухаживания» за ней, если воспользоваться отвратительной фразой Корнелла Ричмонда, когда он упрекал меня за то, что позволил Джейн уйти, то я не ухаживаю даже за цыпочками, с которыми трахаюсь, или богатыми клиентами. Невозможно и представить, чтобы я ухаживал за молодой девушкой ради преимущества, которое меня не волнует.
И я совсем не боюсь встретиться лицом к лицу с Эмери Андерсоном. Я только хочу, чтобы он и его семья держались от меня подальше, потому что, если столкнусь с ними снова, возможно, именно мне понадобится адвокат. В прошлом я избил его до полусмерти и чуть не убил, и хочу избежать повторения этого опыта.
***
Следующие два дня я держусь от офиса подальше. Мне не хочется ни поздравлять этого грёбаного француза, ни терпеть обвиняющие взгляды отца. Чем меньше я его вижу, тем лучше.
Свободное время я использую, чтобы пообедать с мамой в Лонг-Айленд-Сити, где она управляет художественной галереей. Не понимаю, как она умудрилась выйти замуж за своего бывшего мужа. У них абсолютно разные характеры, и не такие, что друг друга дополняют. Это был настоящий союз враждующих противоположностей. Они разошлись, когда я был ещё ребёнком; их брак развалился, не продержавшись и семи лет. Меня оставили с отцом, пока мама путешествовала по миру.
В детстве я терпеть её не мог, но не потому, что мама уехала, а потому, что не взяла меня с собой. Теперь я больше не играю роль зануды-сына, который вспоминает старые грехи. Время от времени мы встречаемся. Вместе обедаем. Мама рассказывает о последних организованных выставках и даёт советы по поводу современных работ, которые могу купить. Она знает, что я увлекаюсь абстрактными картинами и скульптурами. Я люблю искусство без чёткой формы, которое не говорит всем одно и то же, которое нельзя понять только одним способом и, конечно, не только глазами.
Встреча назначена в ресторане рядом с её галереей. Маме около пятидесяти, а одевается она так, будто ей двадцать, но причудливо, как художник. У неё голубые глаза, как и у меня, у нас схожие вкусы в еде, но, в отличие от меня, она всё ещё ищет любовь.
Мы здороваемся и садимся за стол. Едим без лишних разговоров, в ресторане под открытым небом, несмотря на то, что сейчас конец октября. Когда мы дошли до десерта, Мередит (Дит для своих друзей и для меня, кто уже много лет не называл свою маму мамой), уставилась на меня и спросила:
– Что Корнелл сделал на этот раз? Когда ты мне звонишь ни с того, ни с сего и приглашаешь на обед в рабочее время, я знаю, что ты хочешь насолить отцу.
– Я не настолько ребячлив, Дит, – заверяю я, хотя и не уверен в этом. – Но то, что он мудак, не вызывает сомнений. Иногда я думаю, что его земная миссия состоит в том, чтобы изо всех сил пытаться сломить меня. А моя задача – не сломаться, даже если он будет давить меня бульдозером.
– Главное, чтобы твоё решение не ломаться основывалось на правильных причинах.
– Это способ сказать мне, что я должен позволить ему сломить меня?
– Нет, милый. Просто иногда я задаюсь вопросом, является ли это стремление работать до изнеможения, производя в три раза больше, чем он когда-либо делал в твоём возрасте, достижением того, чего хочешь ты, или это просто показуха. Ты работаешь как сумасшедший в изматывающем ритме, у тебя даже нет достойной личной жизни…
– У меня прекрасная личная жизнь. Достойная – слово, которое даже не приходит мне в голову.
– Прыгать от одной женщины к другой – не значит иметь прекрасную личную жизнь. Влюбиться – да, почувствовать бабочек в животе – да, заснуть с женщиной, которая тебе нравится на самом деле – да. Или планировать совместное будущее.
– Для женщины, у которой за плечами неудачный брак и художника, рисующего работы, похожие на окровавленные, разорванные тела, ты произносишь речи, слишком похожие на фразы, встречающиеся в некоторых шоколадных конфетах.
Она расхохоталась, ничуть не обидевшись.
– Мои кровавые работы, по сути, представляют собой любовь. Я, несмотря на крах моего брака, не перестала верить в настоящую любовь, ту, без которой не можешь дышать и которая удовлетворяет сексуально больше, чем любая посредственная интрижка.
– Я отказываюсь вступать с тобой в определённые дискуссии, однако знай, – сексуально я очень удовлетворён.
Она смотрит на меня, как на наивного ребёнка, и жалеет с высоты неизвестно каких знаний и опыта совершенной любви.
– Ты думаешь, что это так, потому что никогда не мог провести сравнение между чисто плотскими отношениями, которые оставляют для себя то время, которое находят и часто даже отнимают что-то у тебя, и глубокими отношениями, которые не остаются на поверхности, а потрясают до глубины души.
– Дит, если ты собираешься пожелать мне снова испытать нечто подобное, позволь сказать тебе, чтобы ты отправлялась в ад. На этом фронте я уже побывал. Мне достаточно чисто плотских отношений, и я не желаю эмоций, которые потрясут меня до глубины души.
– Какая чушь! – говорит она со снисходительной улыбкой. – Ты никогда не был влюблён в Лилиан, если имеешь в виду это. Ты думаешь, что любил её, потому что она, несомненно, была прекрасна и вошла в твою жизнь в определённый период, когда ты чувствовал себя очень растерянным и очень одиноким. Это была и моя вина; я точно не намерена прятаться за соломинкой. Теперь, спустя столько лет, ты по-своему сублимировал эти чувства и страдания. Но это была не любовь, а лишь её плохая имитация. Если бы вы жили вместе, вы бы закончили, как твой отец и я. Вы бы поняли, насколько вы разные, но, прежде всего, как каждый из вас сумел выявить худшее в другом. Лилиан капризная, непостоянная и очень хитрая маленькая карьеристка. Ей нравилось держать тебя на грани, тебя и этого придурка Эмери. Слава богу, что ребёнок, которого она ждала, не твой, иначе это разрушило бы твою жизнь. Не появление ребёнка, а Лилиан, с её эгоизмом примадонны.
– Видимо, у тебя с отцом всё-таки есть что-то общее, – заявляю я. – Что ты знаешь о том, что произошло? Как ты смеешь судить о том, что я чувствовал и насколько это было для меня важно?
Несмотря на мой яростный взгляд, Дит не перестаёт смотреть на меня с нежностью.
– Дорогой, я не сомневаюсь, что это было важно для тебя. Важно в то время. Я появлялась нечасто, твоего отца было слишком много, ты не знал, что делать со своей жизнью. Ты начал заниматься ерундой, а потом появилась она, и ты почувствовал, что она тебя спасла. Но, смею надеяться, ты сам мог спасти себя. Ты никогда не был придурком, у тебя было мужество короля, а ошибки закончились. Она соблазнила тебя своими мягкими манерами и притворной миловидностью, и то же самое она делала с Эмери. В конце концов, она предпочла залететь от того, кого считала в то время скакуном-победителем. История доказала, что она ошибалась. Эмери никогда не будет тебе ровней. Ты победил его по всем фронтам. Вот почему я задаюсь вопросом, являются ли твои рабочие ритмы тем, чего ты действительно хочешь, а не способом доказать отцу и Лилиан, что они всегда ошибались на твой счёт и ты – чистокровный скаковой жеребец. Именно поэтому я надеюсь, что ты влюбишься и твоё сердце будет занято. Я боюсь, в противном случае эта ведьма попытается напасть снова. Ты видел себя в зеркале, мой мальчик? Ты считаешь, что выглядишь заурядно? А ты видел Эмери Андерсона? За четырнадцать лет он постарел на тридцать. Конечно, Лилиан помогла их уничтожить. Наряду с проблемами, создаваемыми его младшим братом, конечно.
Неприязнь мамы к Лилиан – история очень давняя. Время от времени Дит впускает её через окно в наших разговорах. Лилиан никогда не нравилась Дит. И хотя они редко встречались, мама всегда утверждала, что ей достаточно взгляда, чтобы оценить человека. Оглядываясь назад, можно сказать, – мама не ошиблась. Мне не было и 20, когда Лилиан познакомила меня со значением слова «боль». Она выбрала Эмери не потому, что любила его; то же самое можно сказать, если бы она выбрала меня. Она выбрала того из нас, кто казался более амбициозным и перспективным.
Дит не ошибается в этом. Но она ошибается, когда утверждает, что я не любил Лилиан. Полюбив её, я совершил ошибку. Но я любил Лилиан. Я был от неё без ума. Из-за неё я до полусмерти избил Эмери. И я никогда не буду испытывать таких чувств к кому-либо ещё, проживи хоть сто лет. В конце концов, жизнь показала мне это. Моё сердце – это камень без вибраций. Ни одна из женщин, с которыми у меня завязывались короткие отношения, не была для меня важной. Я не стремлюсь к глубоким историям, и мне плевать на планы. Просто живу настоящим, трачу деньги на то, чтобы окружить себя красивыми вещами, офигительно трахаюсь, и этого достаточно.
Разговоры Дит о Лилиан, пусть редкие и дозированные, как капельница, всегда похожи. Но мама впервые упоминает младшего брата Эмери, и это вызывает у меня любопытство, учитывая последние события.
Возможно, мама ожидает возражений по самым эмоциональным для меня вопросам, а я удивляю её, спрашивая, что она знает о маленьком негодяе. Я узнаю, что Винсент, художник, который в прошлом году выставлялся в галерее у Дит, какое-то время часто бывал в одном кругу с Джеймсом, и однажды разговорился о нём. Он рассказал ей о различных подвигах, совершённых этим засранцем.
Например, однажды вечером, уезжая с вечеринки, Джеймс сел за руль, несмотря на то, что был пьян и под воздействием наркотиков, что привело к неизбежной аварии. С ним в машине находилась подруга, которая после аварии осталась парализована ниже пояса. Джеймс же чудом остался невредимым. Этот мудак и его не менее мудаковатые родственники выписали большой чек семье девушки, которая была не в состоянии отказаться. Они также смазали нужные шестерёнки, чтобы новость не просочилась наружу. Что-то всё равно стало известно, но не в такой степени, чтобы доводить дело до суда.
Винсент, который был на той вечеринке и видел, как парочка выходила вместе, пытался предупредить девушку, что Джеймс – плохой парень, он избивает девушек, с которыми встречается, и если у него на шее не висит обвинение в изнасиловании, то только потому, что его семья зашила много ртов.
– Почему ты интересуешься этим маленьким монстром? – спрашивает мама.
В моём сознании появляется искалеченное лицо Джейн Фейри. Испуганные глаза. Неровный шаг. Её тело, которое, казалось, было сделано из тонких прутиков. Не могу не думать о том, что в молодости я тоже был засранцем, но я никогда не обижал женщин.
Вкратце рассказываю маме кое-что об этой странной девушке, не раскрывая её имени, словно это проблема, относящаяся к прошлому, с которым я не хочу иметь дело.
Дит смотрит на меня широко распахнутыми глазами.
– И ты позволил ей уйти? – с упрёком спрашивает она, растерянным тоном.
– Не вмешивайся, Дит. Не читай мне нотаций, как твой бывший муж. – И кратко объясняю ей причины, по которым отец хотел, чтобы я взял это дело. Мама наблюдает за мной с явным раздражением.
– Проповедь Корнелла цинична и затрагивает материальный аспект, моя же, напротив, думает только о бедной девушке. Ты уверен, что не пытался намеренно поставить её в неудобное положение, пока она не дала задний ход? Я знаю, тебе не нравится заниматься юридическими вопросами, отличающимися от привычных контрактов. Имея дело с людьми, а не с компаниями или банками, ты боишься, что твоя броня, воздвигнутая вокруг сердца, может треснуть.
– Как много ты знаешь, Дит, вернее, как много думаешь, что знаешь. Уверяю, она ушла по собственной воле и с определённой решимостью. Что я должен был делать? Заставить её?
– Убедить. Подбодрить. Заставить чувствовать себя в безопасности. Защитить её.
– У тебя очень нереалистичное представление о том, что обязан делать адвокат!
– Но у меня есть вполне реалистичное представление о том, что могла чувствовать эта девушка. Она пережила то, что пережила. Должно быть, она долго думала, прежде чем решиться на поступок – обратиться в вашу фирму, где ей пришлось столкнуться с твоей твёрдой незаинтересованностью. Для тебя это просто скучное дело (которое к тому же может вынудить тебя иметь дело с Эмери), в то время как для неё это драматический эпизод в её жизни. Будь осторожен, Арон. Будь очень осторожен. Я говорю тебе от чистого сердца.
– Ты слишком остро реагируешь! Ты её даже не знаешь, впрочем, как и я. Только я абсолютно уверен, – за её решением отступить стояли далеко не невинные мотивы. Чего мне следует остерегаться?
– Не превратись в засушливого обывателя, как твой отец. Его интерес к этой девушке мало чем отличается от твоей незаинтересованности. Вам обоим на неё наплевать. Отнеслись к ней как к пешке, которую нужно использовать, чтобы выиграть партию. Корнелл хочет поставить тебя на место и отрезать ноги конкуренту, а ты противоречишь ему любым способом, даже перешагивая через труп этой бедняжки.
– Ради всего святого, мама, теперь ты преувеличиваешь!
Я понял, что назвал её мамой. Я не делал этого с подросткового возраста, возможно, потому, что с тех пор она никогда не говорила со мной тоном, пропитанным изнурительным упрёком, который умеет выражать только мать, когда решает перестать вести себя как подруга. Тон, который она выбрала сейчас. И по какой причине? Ради незнакомки, которая решила не добиваться справедливости из-за неизвестно каких постыдных секретов?
