Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

– Она имеет, – поправляю я и спрашиваю себя, смогу ли я, играя в техасский холдем, облапошить даже чемпиона мира, с таким покерным лицом, как у меня. – И ещё какое.

– Ты с кем-то, кого… любишь? – спрашивает она всё более озадаченно.

– Уходи, Лилиан.

– Ты влюблён? – настаивает она.

– Это не касается тебя в любом случае.

– Нет, меня касается, потому что я более чем решительно настроена вернуть тебя. Арон, ты нужен мне. И я не намерена проигрывать одной из твоих интрижек на одну ночь. Я хочу тебя, и я верну тебя. И ты тоже хочешь меня. Твоя гордость велит тебе заставить меня немного пострадать, и я это принимаю. Это цена, которую я могу заплатить. Я заслужила, чтобы заплатить. Но после этого ты снова будешь моим. Никто не сможет отнять тебя у меня.

– Я тоже так думал, – мой немедленный ответ такой лаконичный, что кажется почти правдой. – Но ей это по силам. Бля, как верно, она сможет.

Лилиан корчит гримасу, которая делает её кислой и менее красивой. Она отшатывается, качает головой, и если бы у неё в руках была шлифовальная машинка, она бы непременно швырнула ту в меня.

– Я в это не верю, – продолжает она. – Я ухожу. Позволяю тебе снова заставить меня страдать, но я не верю ни единому слову. Ты любишь меня и будешь любить всегда.

– Я давно разлюбил тебя, и вполне возможно, никогда не любил.

– Посмотрим, – её последнее слово.

Лилиан уходит, нарочито медленно и чувственно, показывая мне свою мягкую попку, обтянутую узкими джинсами; бёдра покачиваются, как у дивы, волосы лежат золотой волной на розовом фоне шали.

Она уходит, а я остаюсь стоять, размышляя о своих чувствах, и особенно о том, почему между одной чушью и другой из множества тех, что я ей сейчас всучил, внезапно, как безумная шутка техника монтажа, вставляющего кадр, не относящийся к сцене фильма, в моей голове появилась Джейн, в короткой, но ослепительной вспышке, от которой стало больно глазам.

Глава 8

Джейн

Я вызываю у него жалость. Теперь, когда Арон знает мою историю, я больше не уродливая маленькая девчонка, к которой приставал полусумасшедший – возможно, даже полуслепой – а уродливая маленькая девчонка с трагическим прошлым из мыльной оперы, и только каменное сердце не найдёт его слезливым. Конечно, то, что испытывает жалость, а не ужас – это уже что-то. Короче говоря, Арон не считает меня монстром, потенциальной душевнобольной матери-шизофренички, бывшим ребёнком убийцей, с которой нужно быть начеку. Он принял меня в свой дом и почти наверняка не спал с заряженным пистолетом под подушкой, на случай, если у меня возникнет искушение воткнуть ножницы и ему в живот.

Арон оправдал меня. Не могу не быть благодарной ему за это. Он поверил в меня больше, чем я сама.

И Арон нашёл мне работу.

Его мать – очень добрая женщина. Она решила, что ей нужен ещё один помощник, и наняла меня. Сомневаюсь, что это правда, но мне так нравится в этой галерее, иметь возможность сотрудничать за кулисами выставки, что я не собираюсь ей противоречить.

Конечно, та картина меня напугала.

Как только увидела полотно, моё сердце остановилось. Оно на самом деле остановилось, я не преувеличиваю. На мгновение мне показалось, что герои картины, прорвав ткань и вымысел, шагнут на пол комнаты и окружат меня. На мгновение я испугалась, что из полумрака появится мама с горячим утюгом в руках.

Не думаю, что Арон подстроил нарочно. Но всё равно очень больно. Поэтому я избегаю проходить мимо этой картины, а если прохожу, закрываю глаза. Не хочу видеть себя, такую обнажённую, такую худую и такую одинокую.

Дит, так попросила меня называть его мама, дала мне несколько заданий, в общем-то, совершенно бесполезных. В том смысле, что их могла бы выполнить её настоящая секретарша, Дженна, исполнительная девушка в очках и с кожей цвета чёрного дерева, которую, конечно же, сын не навязывал Дит из жалости.

Она сказала, что у меня красивый почерк, и поручила мне написать адреса на приглашениях. Узнав, что у меня есть опыт работы с кейтерингом, Дит дала мне телефон кейтеринговой компании, чтобы я согласовала меню фуршета. Наконец, даже если нет ни одной веской причины, она всегда спрашивает моего совета по тому или иному поводу.

Как смотрятся вместе картины. Свет. Запахи. В каждом зале галереи будут распространяться ароматы, соответствующие возможным эмоциям от различных групп картин.

Прошло несколько дней без новостей об Ароне, в течение которых я не переставая думала о нём, как Дит решила спросить меня – что, по моему мнению, является грустным ароматом. Нужна подходящая эссенция, чтобы распылить её в том месте, где находится картина, которой я боюсь.

У меня вырывается спонтанный ответ:

– Что-то вроде дождя, снега, дров и рождественских свечей. Да, запах Рождества будет идеальным.

Только сказав, я понимаю, насколько абсурдно это звучит. Для всего мира Рождество пахнет радостью. Для меня же оно пахнет подавленностью, несовершенством, разочарованием и страшной усталостью.

Праздники, которые весь мир привык проводить в мире и любви, для меня всегда были мукой. Мама в этот период становилась более претенциозной, не терпела непослушную дочь, старалась направить моё настроение в заданное ею русло идеальных размеров и формы. Идеал, в котором не было ни много ни мало, он должен был быть ровно посередине.

Всё, от улыбок до поздравлений, и доброты в адрес нуждающихся, которых мы бесплатно кормили, – не должно было выходить за рамки ни одной из сторон. Те, кто делал слишком много – гордые, высокомерные, хвастливые; те, кто делал слишком мало – эгоистичные и поверхностные. Мне не следовало даже думать о том, чтобы наесться досыта. Никаких сладостей и никаких претензий к подаркам. Но если у меня блокировало желудок, и я не хотела есть, я превращалась в капризную девочку, которая думает только о себе. И если я выказывала неприязнь к священным текстам, призванным исправить моё непослушание, или к средствам для дома, которые лучше его уберут (вместо куклы или детской книжки), то я была неблагодарной, заслуживающей того, чтобы меня шлёпали по рукам или должна была драить полы языком.

Очень редко к нам приходили гости. В эти моменты мама становилась неузнаваемо весёлой, но стоило мне обмануться, что она изменилась, и ответить ей улыбками, как сразу же после ухода гостей начинался дождь критики и наказаний. Поэтому я вела себя хорошо, всё подавляла, была похожа на бессловесную марионетку.

На суде некоторые благочестивые друзья моей матери свидетельствовали, что я была скороваркой, которая вот-вот лопнет. Они видели, что я фальшива и подавлена. А моя доброта – притворство. Что я подчинялась, как повинуется прирученный лев с ненавистью к своему укротителю. Сравнение со львом было не лишним, но в моём случае это была не ненависть, а страх. Я жила с постоянным ощущением совершаемой ошибки. Я боялась дышать слишком много или слишком мало. Поэтому для меня Рождество всегда будет иметь вкус поражения, грусти, одиночества и детей, которые мечтают убежать, но не знают, как это сделать и куда идти.

Дит смотрит на меня предсказуемо нерешительно. Я встаю спиной к картине, неловко отвечая ей; хватит пары вопросов, чтобы понять, что я за псих.

– Всё в порядке, детка? – спрашивает она ласковым тоном.

– Да, – шепчу я, упрямо не оборачиваясь, чтобы не видеть огромную, похожую на скелет балерину, почти больше меня.

Я знаю, Дит хотела бы спросить меня, почему, когда я прохожу по этой части галереи, всегда выгляжу торопливой и скрытной. Она не делает это из вежливости, и моя замкнутость, как у дикобраза, не располагает к вопросам.

Скорее, это у меня на языке вертится вопрос. Хочу спросить уже почти неделю, но пока так и не решилась его задать. Теперь, может, чтобы не дать начать разговор ей, возможно, потому что моё любопытство стало безотлагательным, я решаюсь.

– У вас есть какие-нибудь новости о вашем сыне? – Могла бы и сама позвонить ему, он оставил свою визитку, которую я не раз вертела в руках, но дальше так и не пошла. – Просто… Хочу сказать, я хотела бы знать, потому что… он должен был сообщить мне кое-что…

– Он болен, – ответила Дит. – В прошлые выходные Арон ездил в Хэмптон, купался в океане, будто сейчас июнь, а на обратном пути понял, что ему нехорошо. У него высокая температура, но он не хочет идти к врачу и не терпит, когда я суечусь вокруг него с материнской заботой. Как только ему станет лучше, он обязательно сделает то, что обещал.

Я киваю со смятением в сердце. Мне жаль, что он болен. Мне жаль больше, чем следовало бы для человека, который никто, и я чувствую себя настолько потерянной, что не держу это в себе. Я ничего не говорю, но видимо, выражение моего лица выражает ужасную меланхолию, потому что это замечает Дит. Она собирается что-то сказать, когда незнакомый мне голос отвлекает её внимание.

В галерею только что вошёл мужчина и окликнул Дит. На вид ему около тридцати, высокий и худой, с длинными чёрными волосами, половина которых собрана на затылке в высокий хвост, а остальные распущены до середины спины. Одет необычно: в редингот с большим количеством нашивок, обтягивающие чёрные кожаные брюки и высокие армейские ботинки. Вокруг глаз тёмная подводка, вдоль одной мочки ряд серёжек и одна рука усеяна кольцами. Не могу назвать его красивым, но в нём есть что-то очень сексуальное. За исключением волос, он похож на Дэвида Боуи из фильма «Лабиринт».

Они с Дит здороваются, начинают разговаривать, и я сразу понимаю, что это художник. Картины его. Костлявая балерина с вырванными крыльями была написана им.

Я уже собираюсь уходить, как Дит знакомит меня с ним. Лучше бы она этого не делала, но у Дит мания вовлекать меня во все дела и не оставлять в стороне.

Художника зовут Томас Мур. Думаю, это сценический псевдоним. У него странные зубы, немного острые, и загадочная неуловимая улыбка. Он смотрит мне в лицо, но не задерживается на шраме. Томас протягивает руку, и я замечаю, что на костяшках его пальцев вытатуированы кельтские руны.

– Знаешь, нашей Джейн не нравится эта картина, – восклицает Дит, когда я, кивнув, собираюсь исчезнуть. – Каждый раз, проходя мимо неё, она закрывает глаза или отводит взгляд.

Художник хмурится. Он не выглядит раздражённым, просто заинтригованным.

Не думаю, что Дит знает, как больно мне упоминать об этой картине и заставлять себя смотреть на неё. Думаю, она просто считает, что я страдаю патологической застенчивостью, или слишком чувствительна, а слишком реалистичная кровь на крыльях танцовщицы выбивает меня из колеи. Или, по крайней мере, я надеюсь, что это так. Надеюсь, Арон ничего не рассказал ей обо мне. В глубине души я знаю, что нет. Уверена, Дит много обо мне рассуждает, но не имеет никакой определённой и прямой информации. Возможно, она надеется, что, поговорив с художником, я смогу снять то странное напряжение, которое охватывает меня, когда даже тень от рамы этой циклопической картины касается моей на полу.

– Тебе не нравится, Джейн? – доверительно спрашивает он.

– Не. т, всё не так, – заикаюсь я. Возможно, я покраснела, может быть, побледнела, моё тело точно не может заткнуться. – Мне нравится, хотя… Просто больно. Обжигает, как солнце, пойманное в линзу, если… если ты соломинка под этой линзой.

На этих словах я убегаю. Я хочу домой. Хочу уехать отсюда. Хочу в моё успокаивающее ничто, в мои голые стены, в мою скудную мебель, в тот тусклый свет, который ухитряется заглянуть в мой подвал.

А потом мне нужны новости об Ароне.

Я скучаю по нему больше, чем по человеку, который должен быть никем, но по какой-то причине становится всем.

***

Я стою у здания уже час, как дура или как сумасшедшая. Наверное, и то и другое.

В минуту наглости я даже попыталась позвонить ему. Телефон звонил, Арон не отвечал, и смелость умерла после первой попытки.

Итак, я тревожно заламываю руки в двадцати метрах от входа в небоскрёб, где живёт Арон. Я хочу знать, как он, и боюсь лишний раз спросить об этом у Дит. Иногда, мне кажется, она может прочитать на моём лице всё, что думаю о её сыне. Иногда она смотрит на меня с подозрением, иногда – с недоумением, иногда – с беспокойством. Я больше не буду её спрашивать, иначе в следующий раз она скажет что-нибудь вроде: «Не влюбляйся в него; у тебя больше шансов добиться взаимности от героя романа, сошедшего со страниц и ворвавшегося к тебе в дом во плоти, чем от Арона».

И вот я – безумная и оцепеневшая – стою рядом с его домом, пока не заходит солнце.

Как только вижу, что мои ноги движутся в направлении холла, полного мудаков, готовых снова одарить меня надменным рентгеновским взглядом, задаюсь вопросом, когда я двинулась туда. Я этого не осознавала, но решаю не останавливаться.

Швейцар и портье верны себе, но вынуждена признать, – их взгляды хоть и полны раздражения, но его меньше, чем в прошлый раз. Возможно, потому, что я лучше одета, может, у них было доказательство того, что жилец с верхнего этажа не изгнал меня, как смертельный вирус, а, наоборот, отнёсся ко мне с уважением, когда уходила неделю назад. Факт остаётся фактом – их возражения не столь резкие.

Они делают необходимый телефонный звонок, но никто не отвечает.

– Я знаю, Арон Ричмонд болен, – говорю я. – Поэтому я и пришла к нему. Мы друзья, – вру я, но, возможно, лгу правильно, потому что человек в костюме дворецкого великого князя только бормочет что-то невнятное и снова безуспешно пытается набрать внутренний номер. – Может, он упал в обморок, – добавляю я с искренним беспокойством. – И если с ним что-то случится, а вы не дадите мне подняться, то это будет ваша вина.

И тогда, не дожидаясь дальнейших возражений, пока меня попытаются остановить, я вхожу в лифт пентхауса. По пути наверх я ожидаю, что всё заблокируют, свет погаснет, или лифт начнёт падать со скоростью ракеты, но ничего подобного не происходит. Я добираюсь до нужного мне места без шума.

Арон не стоит перед входной дверью, ожидая меня, как в прошлый раз. Массивная чёрная дверь закрыта. Звонка нет, и я пытаюсь постучать. Дерево очень прочное, поэтому я стучу сильно. На седьмой решительный удар костяшками пальцев дверь неожиданно открывается.

Передо мной появляется мужчина, похожий на полуголого йети. На нём треники и ничего сверху, длинная борода и дикий взгляд.

– Какого хрена вам всем надо? – рявкает он.

Как только он замечает меня, то делает мне честь, не добавляя к своему удивлению злости. Сомневаюсь, что его успели предупредить по телефону о моём приходе, возможно, Арон продолжал не отвечать, может, он отдыхал и не хотел, чтобы его беспокоили, и, конечно, он даже не собирался вставать, чтобы подойти и открыть дверь, но на какое-то мгновение, настолько маленькое, что оно вызывает зависть у атомов, мне кажется, что он даже рад меня видеть.

Но, конечно, я заблуждалась, потому что взгляд, который он бросает на меня мгновение спустя, мрачен и сокрушителен.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает он, грубоватым жестом поглаживая свои щёки. Эта светлая борода, ничто по сравнению с бородой дровосека. Но по сравнению с его обычно хорошо выбритым лицом, растительность придаёт ему неопрятный, дикий и мужественный вид, что непропорционально увеличивает скорость, с которой бьётся моё и без того не слишком спокойное сердце.

– Я пришла узнать, как вы себя чувствуете, – бормочу я, и мой голос звучит совсем тихо, почти поглощается захлёбывающимся сердцебиением. – Ваша мать сказала, что у вас температура и… Я хотела узнать, не нужно ли вам… что-нибудь.

Он прищуривается, его голубые глаза покраснели, под веками появились тёмные круги от усталости.

– Если и так, не понимаю, чем вы можете мне помочь.

Я заглядываю через его плечо – мимолётного взгляда достаточно, чтобы оценить обстановку. Большое помещение пентхауза, которое я помнила таким же опрятным, как дома в журналах о дизайне и мебели, сейчас в беспорядке, как пазл, который ребёнок с удовольствием разбирает и топчет.

– По грубым прикидкам уборщица не появлялась больше недели, – говорю я. – Вижу вашу разбросанную одежду, остатки еды и немного пыли на мебели. Я могу прибраться, если позволите войти. А потом, если разрешите, если у вас есть ингредиенты, могу приготовить для вас особый бульон, овощной, но очень сытный, который готовила для меня моя мама.

– Ваша мама готовила для вас бульон? Когда? В перерывах между порками?

Я могу обидеться, могу разозлиться или оскорбиться. Но ничего этого не делаю, а отвечаю на правду правдой.

– Когда она хотела убедиться, что я поправлюсь, чтобы не ухаживать за мной дольше, чем необходимо, и чтобы не платить за вызов врача на дом. Она часто говорила мне, что у меня здоровье, как у слабого котёнка. Её бульон и вправду помогал мне выздороветь, так что не беспокойтесь, я не хочу вас отравить.

Арон приковывает меня взглядом, из которого не исчезает раздражение. Но, несмотря на этот взгляд, говорящий мне «уходи», в нём есть что-то, что взывает о помощи. Я знаю это, чувствую. Я умею распознать звук такой тишины. Могу понять, кому плохо, даже если человек не хочет этого признавать. Я не думаю, что дело только в том, что у Арона жар, что он мало ел и судя по разбросанным на мебели бутылкам, пил. Лихорадка дала ему официальный повод отпустить тормоза, но в душе я чувствую, что настоящий удар ему нанесло что-то другое, нежели холод океана.

– Уходите, Джейн, – возражает он более усталым тоном.

– Нет, – отвечаю, неожиданно осмелев. – Я не уйду. Не после того, как набралась смелости подняться сюда. Я целый час ждала снаружи, всё думала и думала, правильно ли я поступлю, побеспокоив вас. Теперь знаю, что я права. А теперь отойдите в сторону и дайте мне войти.

Я прохожу мимо Арона, даже толкаю его, прикоснувшись к его руке, твёрдой, как резное дерево, избегая задерживать взгляд на груди и слишком низко сидящих на животе трениках, обнажающих тень интимных светлых волос. Не знаю, с какой смелостью я это делаю, с какой наглостью, с каким мазохизмом. Ноги трясутся, живот сводит судорогой, голова кружится, душа разрывается, но я захожу. Я делаю это. Я просто это делаю.

Оборачиваюсь, а он всё ещё там, в дверях, недоверчиво смотрит на меня.

– У вас ещё есть температура?

– Вы понимаете, что я могу вызвать охрану?

– Да, но вы так не поступите. Лучше примете горячую ванну. Не душ, а именно ванну. А я пока приберусь и проверю, есть ли у вас дома ингредиенты для бульона.

– Вы сумасшедшая. Маленькая нелепая сумасшедшая. И на кой хрен вы заплели эти нелепые косички?

Я инстинктивно подношу руку к волосам, смущаясь. Не знаю, зачем я так завязала волосы, оставив лицо слишком открытым. Не стоило. Выгляжу как ребёнок: изуродованный ребёнок. Первая моя реакция – убежать. Отступить, уклониться, исчезнуть. Распустить волосы, снова всё спрятать, никогда не возвращаться, избегать даже рождения. Но я считаю до пяти, а потом до десяти, и не иду на поводу у страха и трусости. Я не могу всегда убегать. Я не хочу убегать сейчас.

– А зачем вы отрастили такую длинную бороду? – грубо отвечаю я. – Вы похожи на дедушку Хайди.

– Вы пили, Джейн? Или этот наглый балаган – результат уговоров моей матери?

– Ваша мать не имеет к этому никакого отношения. И я не высокомерна. Я переживаю за вас. И ещё злюсь. Вы должны были появиться и сказать, когда у меня состоится встреча с помощником прокурора, а вместо этого исчезли.

Вообще-то, я ни секунду не думала о помощнике прокурора. Но это хорошее оправдание для того, чтобы не говорить, что все эти дни я думала только о нём.

Я решительно вхожу в гостиную. Вокруг царит неразбериха, и на кухне не меньший хаос, чем в других местах. Никто не прибирался. Всё навалено как попало, словно это не пентхаус за десять миллионов долларов, где живёт богатый манхэттенский адвокат, а нора в студенческом городке, где устроился студент-первокурсник, ловко жонглируя вечеринкой, косяком и попыткой подготовиться к экзаменам.

– Можно я открою кладовку? – спрашиваю я.

Его ответ звучит так близко, что заставляет меня вздрогнуть.

– У меня такое впечатление, что, даже если отвечу «нет», вы всё равно сделаете то, что хотите. Вы и меня собираетесь искупать?

Я кусаю губы и, вероятно, краснею. Мне стало жарко как в аду, с колотящимся о рёбра сердцем, волнением от этого спектакля, и его телом в нескольких метрах от меня.

– Н-нет, – заикаюсь я. – Об этом вы позаботитесь сам.

Арон смотрит на меня, неподвижный, мрачный.

– Я теряю вас из виду на неделю и вместо феи встречаю ведьму? – спрашивает он.

– Примерно как и я. Вместо герцога, вижу бродягу, – Арон смеётся. Совершенно неожиданно – смеётся. – У вас ещё держится температура? – спрашиваю снова.

– Не знаю.

– А градусник у вас есть?

– Этого я тоже не знаю.

Я колеблюсь мгновение, мысли витают вокруг меня, словно они отделились, как будто они облака и планеты, сделанные из пара. Затем, с тем же туманным чувством, будто это у меня сейчас высокая температура, я подхожу к Арону и касаюсь рукой его лба. Моё сердце не бьётся: оно ревёт сильнее, чем дракон.

«Что я творю?»

– Я не… Я не думаю, что у вас жар. Вы принимаете лекарства? Спрашиваю, потому что… Я видела несколько открытых бутылок пива и вина и…

– Я только пил, никаких таблеток. Что ещё вы хотите знать? Что я ел? Что мне снилось? О чём думал? И какой следующий шаг? Спросите, трахался ли я? – Он останавливается, снова потирает бороду, делает гримасу, в которой чувствуется физическая боль и гнев, а затем бормочет более спокойным голосом:

– Извините, Джейн. Я мало общаюсь. В последние дни я не в лучшей форме. Пожалуй, я приму ванну.

***

Спустя полчаса Арон появляется вновь. Он умылся, побрился, волосы влажные, одет в джинсы и рубашку с длинными рукавами того же цвета, что и его глаза, под которыми видны тёмные круги. Выглядит уставшим после недели, полной мрачных мыслей.

– Вы и правда навели порядок? – спрашивает, оглядевшись по сторонам. – Не нужно было, вы не моя уборщица, я, кажется, уже говорил об этом.

– Я и не ваш повар, но бульон вам сварила. В нём не совсем те ингредиенты, что в оригинальном рецепте, но всё равно пойдёт вам на пользу.

Он всматривается в меня с очень серьёзным выражением.

– Джейн, зачем вы пришли сюда? – снова спрашивает он, как бы требуя другого ответа на тот же вопрос, что и раньше. – Даже моя мать не появлялась на пороге с таким упорством.

– Я сказала вам, что волновалась.

– Волновались за меня? С чего бы это? Мы два чужих человека, и если со мной что-нибудь случится, вы спокойно найдёте другого адвоката, который возьмёт на себя ваше дело.

– Это неправда.

– Вы бы нашли, Джейн.

– Я не это имею в виду. Для меня неправда, что… что мы два незнакомца. То есть мы такие, но… – Понимаю, я должна сдерживать порыв, который заставляет меня говорить, недосчитав даже до пяти, прежде чем сказать ему то, что думаю. Знаю, я похожа на сумасшедшую, на ту, кто берёт на себя недозволенные тайны, на ребёнка, который не может определить границы дозволенного. Знаю, но не могу остановиться. Внутренняя война, которую вела ещё на улице, перед входом в здание (идти – не идти, подниматься – не подниматься, рисковать – не рисковать), закончившаяся победой моей безрассудной стороны, сделала меня смелой. Поэтому я даже не считаю до пяти, а просто говорю. – Простите, если кажусь вам самонадеянной, но… у меня сложилось впечатление, что… что вы… несмотря на ваши уверенные манеры, деньги, успех и все те приятные вещи, которые у вас есть, у вас не так много друзей. Мне… известно, что такое одиночество, и я могу распознать его в других. И я не имею в виду то одиночество, которое нам нужно, то, которое мы ищем. Вы, порой, кажетесь одиноким. Словно… словно вас так сильно предал близкий человек, что вы больше никому не можете доверять. Вот как это для меня, поэтому я хорошо различаю сигналы.

Проходит несколько бесконечно долгих минут, и у меня складывается впечатление, что Арон вот-вот ответит мне грубостью, и я вылечу из этого дома, из его жизни за то, что позволила себе такую бессовестную самоуверенность.

– Позвольте мне понять. Вы хотите сказать, что мы с вами похожи?

– Да, очень, – отвечаю я. – Мы из двух совершенно разных миров, у нас несравнимый жизненный опыт, но… мы пережили разочарование оттого, что нас не любят те, кого мы любили. По крайней мере… это чувство… я испытываю… глядя на вас.

На этот раз его раздражение менее сдержанное и более очевидное.

– Что даёт вам право так выражаться? Только потому, что я знаю вашу историю, вы предположили, что имеете право знать мою? Так не бывает. Я ваш адвокат и имею право знать, что вас касается, прежде чем предпринимать юридические действия. Вы не имеете права знать что-либо о моей личной жизни.

– И всё же у меня есть право знать, – протестую я. Мне кажется, мои щёки цвета пламени, но я решаю продолжить свои рассуждения, даже если это почти разрывает мне сердце. – Не интимные подробности, конечно. Но у меня есть право знать – что вас так сильно беспокоит, если вы готовы снова попасть в ловушку боли, сдобренной пивом и жалостью к себе. Потому что это может сделать вас менее эффективным адвокатом.

– Разве адвокат не может заболеть?

– Да, может.

– Судя по вашей речи, похоже, нет.

– Я… простите, я не это имела в виду.

Выражение его лица сейчас откровенно враждебное.

– Я знаю, что вы имели в виду. Захотели засунуть нос в мои дела. Боюсь, я не очень хорошо обозначил границы между нами, мисс Фейри. Пожалуйста, выслушайте меня: если в вашу голову хоть на мгновение закралась иллюзия, что мы можем стать друзьями или даже чем-то большим, избавьтесь от неё, иначе вам будет больно. Вы мне не противны как человек, вы милая, спокойная, даже интересная. Сегодня вы были добры. Навязчивая, но добрая. Вы по-своему милая. Но между нами никогда ничего не будет. Я ваш адвокат, и точка. Признаю честно, ваша история не оставила меня равнодушным. Я хочу вам помочь, и это я тоже признаю. Если я смогу помешать Джеймсу Андерсону снова причинить вам вред, буду счастлив не только как адвокат, но и как человек. Однако это всё. Поэтому больше не приходите ко мне, не беспокойтесь о моём физическом и психическом состоянии и не пытайтесь выяснить причины моего расстройства. Я был болен, у меня была температура. Всё прошло. У вас нет оснований опасаться, что я буду менее эффективным адвокатом, но если считаете, что я не справляюсь с этой задачей, вы можете нанять другого адвоката.

Наши взгляды на мгновение сталкиваются. Жаль, что у меня нет привычки не опускать взгляд, не уступать, не передавать другим в руки рукоятки ножей и револьверов. И раскалённые утюги. Я родилась неудачницей и выросла проигрывая.

Поэтому я проигрываю снова. Я была идиоткой. Я не должна была приходить. Почему я это сделала? Что подсказывал мне мой разум? Почему ностальгия сделала меня такой беспечной?

– Ладно, – соглашаюсь я, не совсем понимая, на какое из неприятных предложений отвечаю.

Больше я ничего не уточняю и не добавляю. Даже не попрощавшись, поворачиваюсь к нему спиной и ухожу.

***

В задней части галереи находится небольшой дворик, который ещё несколько дней назад не использовался. Поскольку он оборудован навесом, то там организовали склад для хранения мелких товаров. Это была моя идея – устроить здесь фуршет для сопровождения дебютного показа работ Томаса Мура. Идея сразу понравилась Дит, чуть меньше – рабочим, которым пришлось устанавливать всё практически в рекордные сроки.

В этот утренний час в галерее только уборщицы, поэтому я чувствую себя комфортно. Всё тихо и приглушённо, картины не смотрят на меня, я не смотрю на них и направляюсь прямо к открытой площадке, превращённой теперь в настоящий сад, с вьющимися растениями и беседкой. Это прекрасный уголок, почти готовый к большому событию. Не хватает только специальных ролл-апов на стенах с репродукциями некоторых картин Томаса, которые будут подсвечиваться сзади, создавая нагнетающую атмосферу.

Поскольку дворик пуст, я укрываюсь здесь, присев на край горшка большой пальмы.

Прошлой ночью я спала мало и плохо. Не перестаю спрашивать себя, почему мне так неспокойно. Впервые за много лет я позволила какой-то проблеме так сильно мучить меня. Моя история научила меня одному: не стоит беспокоиться по пустяковым причинам. Ничто и никогда не сравнится с болью от издевательств, ненависти и почти убийства собственной матерью. Если я пережила такое зло, то ничто другое уже не сможет меня поцарапать.

Однако я всё равно чувствую свежие царапины.

На самом деле, гораздо больше, чем просто царапина.

Чувствую себя лишённой мечты, которую заслужила продолжать взращивать. Даже если знала, что она никогда не сбудется, я заслужила наивное право верить в неё ещё какое-то время.

Без понятия, что теперь думает обо мне Арон. Мне стоит плюнуть, но я не могу. Кроме того, я продолжаю беспокоиться о нём. Он был расстроен, я исключаю, что для него привычно превращаться в бомжа. Он производит на меня впечатление человека контролирующего, рационального, заботящегося о своём имидже, который не рискнёт оказаться на обложке бульварного журнала из-за того, что ходит по улицам, как бездомный. Бездомный, не лишённый обаяния, но всё же наиболее близкий к противоположности самого себя, которую только можно представить. В таком виде Арон, конечно, не вышел бы из дома; однако он открыл мне дверь, и на моём месте мог быть кто угодно.

Он сказал, что я могу искать другого адвоката, но я не хочу. Или он, или ничего. Так что ничего. Пожалуй, я покончу со своим страхом перед Джеймсом Андерсоном. Всё равно в Нью-Йорке пробуду недолго. Я приехала в этот город полтора года назад, и поставила себе максимальный срок пребывания – два года. Уже тогда я понимала, что через какое-то время мне захочется поменять место. Или придётся поменять. Если ты привязываешься к месту, если строишь отношения с людьми, ты не можешь лгать о себе. Наступает момент, когда нужно открыться. Единственный способ избежать этого – не заводить друзей и стать гражданином мира. Собрать свои вещи и переехать в другое место.

Когда уеду из Нью-Йорка, мне будет больнее, чем ожидалось. С другой стороны, о том, чтобы остаться, не может быть и речи. Я исключаю, что Арон расскажет кому-либо о моём прошлом. Уверена, профессиональная тайна или нет, он будет держать всё при себе. Но тот факт, что он знает, привязывает меня к нему и делает побег ещё более болезненным. Когда кто-то знает твои самые сокровенные тайны, твои самые глубокие страхи, твои самые страшные кошмары, не так-то просто уйти, потому что уйти – значит отказаться от части себя. И хотя Джейн не нравится Джейн, мне было приятно обманывать себя, думая, что я нравлюсь ему.