Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Вытираю слезу глупее чем я, когда голос заставляет меня подпрыгнуть.

– Джейн, верно?

Я оборачиваюсь и вижу, что за мной наблюдает Томас Мур. Он одет в длинное двубортное пальто с золотым шитьём, военные ботинки, а причёсан, как Джек Воробей, с банданой. На веках – лёгкий слой карандаша, щеки, как и подобает художнику, покрыты небритостью, минимум трёхдневной.

Я встаю, порывисто, как ребёнок, пойманный за шалостью.

– Извините, – говорю я, хотя, наверное, ничего не сделала, чтобы заслужить признание вины. Просто я привыкла. В детстве я постоянно извинялась, мне казалось, я вечно поступаю неправильно, даже дышу неправильно. В тюрьме я унизила своё достоинство до предела. Склонённая голова, никаких протестов, минимум слов. Чтобы выжить там, нужно было либо звучать мощно, либо стать невидимым. Я выбрала невидимость. Поэтому я постоянно извиняюсь, краснею, как школьница, и считаю себя самым незначительным колесом в любой повозке.

– Мне сказали, что я найду вас здесь.

– Вы искали меня? – удивлённо спрашиваю я.

В ответ он присаживается на край того же терракотового горшка.

– Да. Дит сказала, вы приходите очень рано утром, и что лучшее время для разговора с вами – сейчас.

– О чём вы хотели поговорить? – Мой голос звучит немного пронзительно и, возможно, испуганно.

Томас Мур улавливает мой дискомфорт и тут же начинает успокаивать.

– Ничего серьёзного, Джейн. Мы можем перейти на ты? Этот официоз утомляет.

– Х-хорошо.

– Моё настоящее имя – Моррис Грегсон. Приятно познакомиться. – Он протягивает руку и энергично сжимает мою. – Я немного наблюдал за тобой, знаешь?

– Почему? – спрашиваю я, всё больше настораживаясь.

– В тебе есть что-то, что мне нравится. Что-то, что стимулирует моё вдохновение. Что-то, напоминающее поэзию. Ты обладаешь необыкновенной драматической силой. В тебе есть изящество детской сказки и тьма готической истории. Ты бессознательно чувственна. Каждый раз, наблюдая за тобой, я замечаю разные нюансы. В двух словах: я хотел бы тебя нарисовать.

– Ч… что?

– Это не повод, скрывающий гнусные намерения. Можешь спросить у Дит, я уже поговорил с ней. Я обещал ей ещё десять картин на следующий год. Большинство из тех, что выставлены, уже проданы. Людям нравится моё искусство. И ты нравишься мне. Я хотел бы увековечить тебя на одном из своих полотен.

Я смотрю на него широко раскрыв рот. С одной стороны, я ошеломлена, с другой – встревожена. Я не хочу, чтобы кто-то пытался приписать смысл моему молчанию и даже очарование моей боли.

С другой стороны, я почти польщена. То, что такой хороший художник увидел во мне что-то интересное, заставляет меня чувствовать себя живой.

Однако мой ответ только один.

– Извините, но я не могу. Ваше… Твоё предложение делает мне честь, но я вынуждена отказаться.

– Почему нет? Я не попрошу позировать обнажённой, если ты этого боишься.

– Дело не в этом. Я никогда не соглашусь на такое.

– Я так просто не сдамся, – говорит он. – Я буду настаивать снова. Не так часто я нахожу темы, которые мне безумно хочется увековечить. Джейн, у тебя есть что-то особенное, и я буду настаивать снова. А пока я надеюсь увидеть тебя на вечеринке в субботу.

– Я не… Я не знаю, – признаюсь я и это правда.

– Ты не должна бояться показывать себя только из-за этого шрама. Уверяю, если кто-то посмотрит на тебя по-настоящему, то сразу же забудет про него. Я не из тех, кто делает много комплиментов. Я эгоистичен и капризен, эгоцентричен и неудовлетворён, но я знаю, что мне нравится. Мне нравишься ты. Я знаю, ты помогла организовать это мероприятие, поэтому я ожидаю, что ты будешь. Теперь пойду и скажу Дит, что я проиграл битву, но намерен выиграть войну.

Я остаюсь одна на том же месте, неподвижная, пока не оживает суета и не прибывают флористы, чтобы заполнить беседку сине-фиолетовыми цветами «когтей дьявола» (Прим. пер: Гарпагофитум распростёртый).

Я недоумеваю: неужели такой хороший художник попросил меня стать его моделью?

Неужели он попросил меня? Джейн Фейри?

Он сказал, что я интересная?

***

Лучше было бы ничего не говорить Натану о вечеринке в художественной галерее и странном предложении Томаса Мура. Не будь я такой дурой, мы бы сидели перед телевизором и смотрели «Всё о Еве» или другой старый чёрно-белый фильм.

Вместо этого я оказываюсь в его квартире в окружении полудюжины соседей, которые ласково читают мне нотации.

По их мнению, я должна пойти. Я попросила выходной в «Аркадии», где продолжаю работать по выходным, и нет смысла оставаться дома. Мне следует надеть красивое платье. Я должна накраситься и выйти. По их мнению, я должна согласиться позировать. Меня окружает банда шумных и бесстыжих стариков, которые воображают, что увидят меня в невероятных приключениях.

Мои возражения не принимаются во внимание.

Разве у меня нет подходящего платья?

Миссис Миллисент готова одолжить мне своё прекрасное винтажное платье, в котором она блистала на балу дебютанток пятьдесят лет назад и которое хранится у неё до сих пор.

Я не умею делать макияж, и у меня нет даже помады?

У миссис Кармен есть племянница – косметолог, и она готова позвонить ей, чтобы та приехала и привела меня в порядок.

Как, я не знаю, что задумал Томас Мур?

Но именно это делает его предложение интереснее и романтичнее, более смелым.

Я чувствую себя подавленно. Протест только разжигает их твёрдое намерение промыть мне мозги.

В итоге я соглашаюсь, по крайней мере, по поводу вечеринки в галерее. Почти наверняка Арона там не будет. В разговоре с Дит я выяснила, что он предпочитает абстрактное искусство и никогда не участвует в персональных выставках фигуративных художников. Я уже догадалась об этом, увидев его ультрасовременный дом, полный непонятных скульптур и картин. Тем лучше, так я буду меньше волноваться.

Когда вижу платье миссис Миллисент, я не могу не думать о том, как оно прекрасно. Сшито из шелкового муслина небесно-голубого цвета, с пышной нижней юбкой, которая делает его похожим на длинную балетную пачку. Декольте довольно низкое, но спина прикрыта своеобразной накидкой, которая соединена с юбкой тонким шифоновым поясом, как это часто делалось в платьях шестидесятых.

Я бы никогда не осмелилась надеть такое чудо. И продолжаю думать об этом, пока племянница миссис Кармен почти час возится с моим лицом и волосами. Я позволяю ей, хотя знаю, что даже чудо не сможет сделать меня презентабельной.

Наконец я соглашаюсь примерить платье, но настаиваю, чтобы при этом никто не присутствовал. Не хочу, чтобы кто-то видел шрамы на моей спине.

Я смотрю на себя в зеркало, и мне хочется плакать. Не потому, что я ужасно выгляжу, чёрт возьми. Потому что я выгляжу… я выгляжу… ну, я выгляжу красивой. Выгляжу как любая девушка, молодая и уверенная в себе, готовящаяся к вечеринке.

Вероника практически полностью замаскировала мой шрам макияжем. Не думала, что такое возможно, и всё же мой дефект остаётся на заднем плане, искусно затенённый, скрытый причёской, в которой густая прядь волос почти приклеена к одной стороне лица. Волосы собраны на затылке, оставляя открытой шею и половину лица. Мои губы выглядят ещё полнее. Глаза больше. Ресницы длиннее.

Я начинаю дрожать, потому что понимаю, – это на самом деле я, и я не уродина. Это открытие не вдохновляет, а пугает меня. Я чувствую себя растерянной и чужой. Как ни парадоксально, ощущаю себя ещё более одинокой и потерянной. Я не хочу идти на эту вечеринку. Хочу смотреть по телевизору «Всё о Еве». Я хочу вернуться в свою скорлупу, под кровать, в свою тьму.

Но нет никакой возможности противостоять этой банде семидесятилетних, способных вытолкать меня из дома, насильно отправить в галерею или завалить изнурительными лекциями, пока не поступлю, как они хотят.

Итак, я иду.

Окей, я иду.

Джейн Фейри идёт на вечеринку.

Не на приём в Версальском дворце, но всё же на публичное мероприятие, полное людей и сердец, которые не будут биться так быстро, как моё.

Я иду, но знаю, что всё время буду задыхаться.

Надеваю пальто, удобные балетки, запираю неуправляемую стаю бабочек в животе и иду.

***

Впервые посещаю вечеринку в качестве гостя, а не официантки или уборщицы. Я могу бродить среди людей, как это делают обычные гости, которым не нужно подавать напитки и еду или мыть пол и туалеты.

Я беспокоюсь, нервничаю, но в то же время испытываю приятное волнение. Я никогда не чувствовала себя нормальной, не имела возможности слиться с людьми, не опасаясь, что кто-то наблюдает за мной, как за каким-то странным животным.

Макияж, причёска, платье – всё маскирует и защищает меня. И я прошу только об этом – остаться незамеченной. Вдохнуть немного этого воздуха, притвориться такой же, как они. Я не собираюсь задерживаться на вечеринке надолго. Мне достаточно немного побродить, вдыхая разливающиеся в каждом зале ароматы (они все разные), послушать голоса, почувствовать себя частью чего-то, во что я внесла свой вклад.

Гостей много. Рядом с большинством картин висит красная наклейка «продано», в том числе и с картиной, которая меня пугает. Персональная выставка прошла успешно.

Вдруг моё дыхание, и без того затруднённое эйфорией, грозит превратиться в сиплый хрип.

В полумраке соседней комнаты в центре толпы я замечаю светлые волосы. Светлая мужская грива у кого-то, кто не самый низкий в комнате.

В мире много высоких мужчин со светлыми волосами. Это не обязательно должен быть он. Он не участвует в подобных мероприятиях. Он предпочитает абстрактное искусство.

«Дыши, Джейн, дыши».

Когда высокий светловолосый мужчина перемещается, когда вместе с волосами и ростом материализуются голубые глаза и внушительное тело, обтянутое чёрным смокингом, и когда ко всему этому добавляется татуировка, которую трудно скрыть, она прорастает из груди и поднимается к виску, всё ломается – дыхание, сердце, ноги, эйфория – всё преображается, всё становится желанием и отчаянием.

И тут Арон замечает меня. Он задерживает на мне внимание. В его руке бокал шампанского, он уверен в себе, красив как бог грома, молнии и бури из скандинавской мифологии. Он – Тор в смокинге.

Он разглядывает меня, хмурится, словно пытаясь понять, чем я отличаюсь. Он приближается ко мне. Шагов через двадцать он будет стоять рядом. Что я скажу, что сделаю, удастся ли мне выглядеть спокойной, равнодушной, или выразить презрение?

Внезапное унизительное подозрение разрушает чары. Арон точно наблюдает за кем-то позади меня. Этот внимательный и напряжённый взгляд не может быть направлен на меня, возможно, за моей спиной стоит красивая, высокая, сексуальная девушка.

– Ты здесь, Джейн.

Перед моими глазами внезапно материализуется Моррис. Он встаёт между мной и видением Тора – нет, Арона, – который остаётся на заднем плане.

Если до этого у Морриса были убраны волосы, как у Джека Воробья, то теперь он накрашен, как Джек Воробей. На нём не пиратский костюм, а неожиданно – смокинг, цвета переливающейся бронзы. Моррис оригинален, как и подобает художнику, но улыбается мне, как улыбаются друзьям.

Он протягивает мне бокал шампанского, берёт за руку и уводит.

Уходя, я замечаю позади себя высокую сексуальную девушку, одетую в красное, чуть ли не полностью обнажённую благодаря глубокому вырезу на пышной груди. Арон, несомненно, смотрел на неё, а она, в свою очередь, увидев его, пожирала глазами. Возможно, Арон даже не заметил моего присутствия. По сравнению с ней я какой-то тощий смурфик, и уж точно не могу похвастаться её уверенностью и убеждённостью быть центром мира.

Поэтому, стараясь не выдать своего разочарования, я следую за Моррисом, куда бы он меня ни повёл.

Глава 9

Арон

Это она?

Джейн?

В ней появилось что-то другое.

Не взгляд. Взгляд – её, губы – её, и эта беспокойная манера поправлять волосы, чтобы сделать занавес.

Шаг – её, шея – её, ключицы, грудь, которую не совсем прикрывает платье, руки, кисти. Она накрашена. Её шрам менее заметен, а губы кажутся ещё больше благодаря помаде.

Ладно, лучше выпить это чёртово шампанское. Я допиваю напиток, ставлю фужер на поднос проходящего мимо официанта и беру ещё один. И наблюдаю за Джейн, не позволяя ей понять, что заметил её.

Она выглядит счастливой. Нервничает, несомненно, нервничает, но и по-детски радуется. Интересно, участвовала ли она когда-нибудь в подобном мероприятии? Джейн двигается, словно парит. Она красивая, чёрт возьми. Похожа на фею. Не на одну из этих великолепных фей, не на богиню, а на маленькую лесную нимфу, созданную из коры и цветов, испачканную землёй и мхом, неуклюже передвигающуюся среди листвы.

Через несколько минут она меня замечает. Джейн широко раскрывает глаза, смыкает губы, и с её лица исчезает счастье.

Мысль о том, что это я радикально изменил выражение на её лице, сделал мрачной и неуверенной, вызывает у меня ощущение, будто я её ударил. Неужели её внутренний свет выключил я? Не слишком ли резко я повёл себя, когда она пришла ко мне домой?

Что я должен был сделать?

Пойти за ней и извиниться?

Извиниться за что?

Ладно, она проявила заботу, и, возможно, я мог быть менее агрессивным. В последнее время, к сожалению, не могу сохранять спокойствие. Ощущаю постоянное беспокойство, меня посещают странные мысли, и это сильнее, чем обычно, сказывается на моей способности понимать, когда нужно выразить себя более спокойно. Это влияет на мою способность знать, как правильно выразить себя. Когда правильно оценить доброту и сказать «спасибо».

Правда в том, что мне очень хотелось извиниться перед Джейн. Последовать за ней из моей квартиры и сказать спасибо. Я почти сделал это, клянусь. Это искушение, эта потребность вымолить у неё прощение, впустить девушку в свой дом, чтобы она ходила по нему, прикасалась, даже готовила, заставляют меня злиться не только на неё, но и на себя. Вероятно, я огрызнулся на Джейн, чтобы наказать её за то, что она заставила меня захотеть, чтобы она осталась. Я ускоряю шаг, чтобы приблизиться к ней, хотя и не знаю зачем.

Но неожиданно художник, которому посвящён вечер, нечто среднее между пиратом и денди, с которым Дит познакомила меня полчаса назад, доверительно берёт Джейн за руку и уводит.

Я смотрю, как они уходят вместе. И злюсь ещё больше, чем раньше, хотя до сих пор не понимаю почему.

– Арон, ты увидел что-нибудь, что тебя заинтересовало? – восклицает Дит, положив руку мне на плечо.

– Да, – импульсивно отвечаю я.

– Никогда бы не подумала, что тебе нравится такое искусство. Я даже не думала, что ты придёшь сегодня, – продолжает она счастливым голосом.

– Я тоже так не думал, – бормочу я, пригубив шампанское.

– Поторопись, если тебе что-то нужно, иначе это может достаться кому-то другому.

Я быстро оборачиваюсь и с сомнением смотрю ей прямо в лицо.

– Что ты имеешь в виду?

В ответ на мой хмурый взгляд она, мягко говоря, лучезарно улыбается.

– Если тебя заинтересовала картина, купи её, пока не купил кто-то другой. Спрос на них очень высок. Томас – гений.

– Иначе ты и не скажешь. Ты ведь получаешь процент от продажи.

– Чем обусловлен этот циничный вывод? Ты прекрасно знаешь, я никогда не принимаю у себя артистов, которые мне не нравятся и чьё творчество не волнует все фибры моей души. Томас очень хорош, он полон страсти и чувств, его техника безупречна, но не перегружена множеством правил, и он рассказывает истории, которые пронзают душу. О, и я думаю, что он влюблён в Джейн. Разве это не замечательно?

Я не комментирую. Не могу сказать ничего, кроме опасного сарказма.

– Кто тебе это сказал? – спрашиваю я через несколько мгновений, хватая на лету ещё один фужер шампанского.

– Он сам. Кажется, это была своего рода любовь с первого взгляда. Меня не удивляет: она прекрасна, а он – художник и умеет видеть не только внешность. Тебе не кажется, что они созданы друг для друга?

– Не знаю! – почти огрызаюсь я.

– Надеюсь, ему удастся убедить Джейн позировать для портрета. У неё есть много качеств, спрятанных под поверхностью неуверенности в себе. Она чуткая, внимательная, умеет слушать и имеет отличные идеи. Думаю, я попрошу её остаться в галерее, чтобы работать со мной, даже после того, как ты уладишь другой вопрос.

– Он собирается написать её портрет?

– О да, Томас почти ни о чём другом не говорит.

– А она… Она согласилась?

– Пока нет. Знаешь, она очень скрытная. Живёт прячась; она не хочет, чтобы за ней наблюдали. Но я верю, в конце концов ему удастся убедить Джейн. Уверена, Томас сможет раскрыть всю её красоту.

– Это будет до того, как он её трахнет, или после? Чёрт возьми, мама, я отправил Джейн сюда, чтобы защитить, а не для того, чтобы найти ещё одного мудака, который распустит свои руки!

– Томас не мудак, и если он когда-нибудь протянет руки, то только потому, что Джейн сама этого захочет. Если она согласится, то это будет хорошо до, после и во время: ты так не думаешь?

Я так не думаю.

То есть я так думаю, но сейчас сосредоточен только на величественном бесновании, которое заставляет меня сжимать кулаки. В трёх грубых словах: меня всё зае*ало. Просто так, без мотива. Не задумываясь о причинах.

– Пусть трахаются после того, как мы решим то, что ты назвала «другим вопросом». Сейчас мне нужно, чтобы Джейн сосредоточилась на более важном. Портреты и секс будут потом, – жёстко говорю я.

Дит продолжает мне улыбаться раздражающе ослепительной улыбкой.

– Я не думала, что ты придёшь сегодня, тем более что ещё несколько дней назад был болен, – продолжает она. – Как получилось, что ты передумал?

– И почему ты достаёшь меня тремя тысячами вопросов? – спрашиваю я.

– Не знаю, сегодня мне радостно. Я заметила кое-что, что заставило меня улыбнуться и задуматься.

– Я не спрашиваю тебя – что, хотя очевидно, тебе хочется мне рассказать, а возьму ещё фужер шампанского. Картины ужасны, художник – мудак, похожий на плевок из парка развлечений, но алкоголь приличный.

– Ты более едкий, чем обычно, дорогой. Отдых от работы не идёт тебе на пользу. Ты уже видел работы Томаса, если они не для тебя, зачем пришёл? Думаю, в твоём погребе есть более достойные вина.

– Я выпил почти всё на прошлой неделе, – сухо возражаю я и отворачиваюсь от Дит и её странной, вкрадчивой весёлости, от которой у меня начинается крапивница.

Заметить Джейн не так-то просто, но мне нужно найти Томаса, или как там, мать его, зовут, что гораздо менее сложно. В такой одежде и с этими волосами это легко.

Они по-прежнему вместе, сидят в беседке во внутреннем дворике. Разговаривают, сидят близко друг к другу. Он склонился над ней, она застенчиво смотрит вниз, на каменную плитку, руки на коленях. Джейн не смотрит ему в лицо. Это может означать, что он ей слишком нравится или совсем не нравится.

Я склоняюсь к последнему и приближаюсь к ним.

Не говорю «добрый день» или «добрый вечер», не спрашиваю разрешения, не кашляю, чтобы объявить о своём присутствии.

– Нам нужно поговорить, – обращаюсь к Джейн, нависая над её маленькой фигуркой. С такой высоты мне видна её грудь. И, судя по всему, Томасу она тоже видна.

Джейн вздрагивает, а художник бросает на меня непристойный взгляд.

Он узнал меня, знает, – Дит – моя мать, но его это не волнует. В определённом смысле я его не виню, мне тоже было бы всё равно, если бы кто-то пришёл и потревожил меня, пока я с девушкой, которая мне нравится; я мог показать выражение лица ещё менее дипломатичное, чем у него. Рационально я это понимаю, но сейчас мне плевать на логику. Мне просто нужно с ней поговорить.

Джейн выглядит озадаченной. Возможно, какая-то её часть хотела бы отправить меня куда подальше, но другая часть сопротивляется правилам хороших манер. А может быть, ей не терпится избавиться от Томаса, и я даю ей отличный повод.

Но факт остаётся фактом: она встаёт и следует за мной.

В галерее слишком много народу, несколько человек перехватывают меня и пытаются заговорить. Несколько человек – красивые женщины. В другое время я бы остановился, но сейчас быстро здороваюсь и направляюсь к выходу. Джейн идёт рядом со мной, от неё пахнет тальком и цветами. Внезапно, чтобы избежать очередного захвата кем-то, кто мешает, разделяет нас, я хватаю девушку за запястье и притягиваю к себе. Чувствую, как она вздрагивает и сопротивляется, но это длится лишь мгновение.

– Возьмите пальто, мы уходим, – говорю решительно.

Я ожидаю категорического отказа, но она соглашается.

– Я соглашаюсь только потому, что мне тоже есть что вам сказать, а не из-за вашего тиранического тона.

При мысли, что мой «тиранический тон», как она его назвала, – это ещё один звук в её жизни, полной приказов, вызывает во мне желание закидать себя камнями.

Почему эта чёртова девчонка всегда заставляет меня чувствовать себя виноватым в чём-то? Неужели я всю оставшуюся жизнь буду извиняться перед ней за то, что рисковал причинить ей какую-то боль?

Иметь дело с ней всю оставшуюся жизнь – это не вариант, поэтому часть уравнения уже не имеет смысла.

Как только мы оказываемся на улице, Джейн заговаривает первой, скороговоркой, словно боясь в ожидании потерять мужество.

– Невозможно отрицать, что вы хам, адвокат Ричмонд. Однако, признаюсь, я зашла слишком далеко. Мне не следовало приходить в ваш дом. Этого больше не повторится. Но всё же, планируете ли вы по-прежнему вести моё дело, или мне действительно нужно искать другого адвоката?

– Я вчера был у одного из заместителей окружного прокурора, – отвечаю я.

– П-правда?

– Она хочет поговорить с вами и выяснить, есть ли основания для судебного преследования. Она защищает права женщин, особенно в случаях сексуального насилия, домогательств и преследований. Судя по всему, она уже несколько лет пытается прижать Джеймса Андерсона. Этот мудак изнасиловал трёх девушек. К сожалению, он всегда выбирает бедных и отчаявшихся, и в итоге они соглашаются на деньги, предложенные его семьёй, чтобы снять с себя обвинения. Я заверил её, что тебя не купят. Конечно, это будет нелегко, но…

– Адвокат Ричмонд, – перебивает Джейн. – Никогда больше не делайте этого.

– Что?

– Вы обратились ко мне на «ты». Ни с того ни с сего. Я бы избегала этого. Это слишком конфиденциально… – Она замолкает, плотнее укутываясь в пальто, которое едва защищает от ветра, дующего с Ист-Ривер, и смотрит на меня. – Если в вашу голову хоть на мгновение закралась иллюзия, что мы можем стать друзьями или даже чем-то большим, избавьтесь от неё, иначе вам будет больно.

Джейн использовала мои слова, которые сказал ей, когда она пришла ко мне домой, чтобы навести порядок и приготовить суп.

Я одариваю Джейн едкой улыбкой.

– Когда вы правы, вы правы, – признаю я.

– Вы говорили мне о помощнике прокурора. Вы рассказали ей что-нибудь о.… о моём прошлом?

– Это сделаете вы, мисс Фейри, – я провокационно подчёркиваю вы и мисс. Джейн понимает. Она выпячивает губы, слегка надувая. Они красные, как коралл. Я сердито отвожу взгляд.

Джейн кивает и слегка склоняет голову.

– Ну, раз уж мы более-менее всё сказали, я пойду.

– Галерея в другой стороне.

– Я не вернусь в галерею, а пойду домой, – Я хмурюсь, представляя, как она идёт девять миль. Словно прочитав мои мысли, Джейн продолжает: – Я не парализована, мне немного трудно ходить, и я пройдусь, пока не устану. Обычно это несколько миль. Потом поймаю такси. Но сначала хочу прогуляться вдоль Ист-Ривер, мне это нравиться. Не то чтобы это вас интересовало, так что извините за отступление.

– Гулять ночью по Лонг-Айленд-Сити в одиночку не очень благоразумно.

– Уверяю вас, в этом районе гораздо спокойнее, чем в любом другом районе Манхэттена. Со мной никогда ничего не случалось, и я сомневаюсь, что Джеймс Андерсон настолько самоотвержен, что покинет Верхний Ист-Сайд, чтобы преследовать меня здесь.

– Джеймс Андерсон – не единственный засранец в округе. Я провожу вас.

– Это любезно, но, как я уже говорила, я хочу прогуляться.

– Я пойду с вами.

Она так дрожит, что кажется, будто вот-вот упадёт. Я не уверен, но мне кажется, она краснеет.

– Не нужно. Я делаю это каждый вечер, когда выхожу из галереи.

– В другие вечера вы, твою мать, так не одеваетесь.

Матерное слово скорее для меня. Почему я продолжаю вести себя так, будто её безопасность – моя проблема? Джейн способна постоять за себя, она это не раз демонстрировала. А у меня есть дела поважнее, чем сопровождать девушку, которая ходит по улицам Куинса со скоростью улитки, и которой ясно дал понять, что не хочу переступать границы профессиональных отношений.

Провожать её домой – это не переходит грёбаную черту?

В чём смысл моего стремления?

Я не знаю, пока не знаю, возможно, никогда не узнаю, а может быть, узнав, – пожалею, что сделал это.

Дело в том, что я не оставляю её одну.

Я показываю ей дорогу, сделав своеобразный ироничный поклон.

– После вас.

– Повторяю…

– Вы не можете запретить мне идти по общественной улице. Если мне нравится любоваться горизонтом Нью-Йорка с этого ракурса сегодня вечером, то вас это не касается.

Она хватает прядь волос между пальцами и накручивает, будто это цветная ленточка на упаковке. Надувает губы, которые становятся ещё более пухлыми. Интересно, а Джейн осознаёт, насколько она чувственна, невинна и обольстительна? Вряд ли она это понимает. Она не может представить, что творится у меня в голове.

Мысль, что и Томас заметил это, что он тоже сумел пробиться сквозь пелену её несовершенства, заметить непреднамеренный эротизм её медленных, изящных жестов, мягкую теплоту голоса и сформулировать мысли, схожие с моими, о нежной теплоте всего остального, необъяснимым образом выводит меня из себя.

В раздражении я ухожу, а она остаётся на шаг позади. На мгновение, мне кажется, что Джейн не отступит, чтобы её оставили в покое. Или она передумала и решила вернуться в галерею, чтобы продолжить свою интрижку с Томасом?

Её голос устраняет все сомнения.

Она не говорит ничего особенного.

Джейн просто говорит:

– Спасибо, – И восемнадцатилетний придурок во мне даже осмеливается улыбнуться.

***

Если бы не то, что я притормаживаю, чтобы не оставить Джейн далеко позади, мы бы действительно выглядели как два человека, случайно оказавшиеся на одной дороге. Через некоторое время она начинает хромать всё заметнее. Не предупреждая, Джейн садится на одну из скамеек, стоящих вдоль балюстрады, с видом на канал.

Я прислоняюсь к перилам, спиной к воде, переливающейся свинцовым цветом.

Что я делаю?

С какой стороны ни посмотри, я гуляю с девушкой.

Я.

Арон Ричмонд.

Тридцати двух лет.

Адвокат с панцирем на душе и атрофированным сердцем.

Я гуляю с девушкой.

Не делал этого уже лет четырнадцать.

Последний раз, когда я бесцельно гулял, я был с Лилиан. Я сказал ей, что люблю её. Мы были вместе полгода. Пока она не переспала с Эмери.

Теперь у меня есть цель, я не собираюсь делать никаких романтических признаний, но это не отменяет того факта, что всё это странно.

Вообще-то, самое странное происходит дальше.

– Вы поели, Джейн? – спрашиваю неожиданно.

Она резко поднимает голову.

– Нет.

– Я тоже не ел, и голоден, как волк.

– Вы можете идти, я вызову такси и…

– Вы не хотите поужинать со мной?

– Ч-что? – спрашивает она, округлив глаза.

– Я в долгу перед вами. Вы заботились обо мне. И ваш бульон был вкусный.

– Вы… вы его выпили?

– Он поставил меня на ноги. Так что я у вас в долгу. В районе Митпэкинг, на террасе Standard Hotel, есть ресторан, который…

– Нет.

– Нет?

Она качает головой, глядя на реку. Несколько мгновений она выглядит обеспокоенной, растерянной, раздражённой. Такое со мной происходит впервые. Чтобы женщина отказалась от моего приглашения. Признаюсь, я тоже раздосадован.

– Я угощу вас ужином, – продолжает она.

– Это я должник, а не вы.

– Неправда. Я обязана вам всем. Так что теперь вы пойдёте со мной.

– Куда?

Джейн одаривает меня опасно яркой улыбкой. На неповреждённой щеке я впервые замечаю ямочку.

– Тут недалеко, я не могу позволить себе ужин в Standard Hotel, – она поднимается со скамейки и указывает на что-то неподалёку. Очередь людей, передвижной киоск, карикатурный рисунок сэндвича на крыше оранжевого фургона. Джейн снова улыбается мне. – Могу я предложить вам хот-дог, адвокат Ричмонд? Уверена, вы привыкли к совсем другой пище, и ваш модный наряд больше подходит для ресторана на крыше Манхэттена, но могу вас заверить, вы не разочаруетесь. Иногда для того, чтобы вкусно поесть и насладиться захватывающим видом, вовсе не обязательно подниматься на террасу эксклюзивного отеля. Вкус и красота могут таиться где угодно.

***

Чёрт возьми, они могут притаиться где угодно. Вкус и красота. Хот-дог наивкуснейший. Я не ел таких лет сто, на улице, пачкая руки, как мальчишка. Профиль небоскрёбов на Манхэттене впечатляет даже отсюда. А Джейн… её профиль пока она ест, более эффектен, чем скайлайн.

Простая, тихая, умиротворяющая.

Кроме моментов, когда она слизывает горчицу с губ, а затем с пальцев.

В этот момент она совсем не умиротворяющая.

Мы по-прежнему мало разговариваем. Всё ещё похожи на прохожих, случайно встретившихся в одном месте.

Но вдруг ни с того ни с сего, я нарушаю молчание вопросом:

– Это правда, что Томас Мур хочет написать ваш портрет?

– Да, – простодушно признаётся она.

– Думаете согласиться?

– Нет. Он уже написал мой портрет, хотя и не знает об этом. Я – то существо на картине с танцорами, израненное и растерзанное, с кровью на обрубках крыльев и торчащими лопатками. Не хочу, чтобы он видел что-то другое.

Мне не жаль, что Джейн не хочет быть изображённой, но я против того, что она думает о себе только в определённых терминах. Только как о чём-то сломанном и никогда не собранном вновь. Мне чертовски жаль.

«Почему мне жаль?

Вернее, почему мне жаль так сильно?»

– Скоро нам снова придётся открыть тему психотерапии, Джейн.

– Не сейчас, – со вздохом шепчет она. – Вы знаете, что картина продана? Интересно, кто захотел обладать этим… смотреть на эту вещь. Видеть эту постоянную боль.

На мгновение я задумываюсь над ответом.

– Тот, чьи крылья никогда не отрывали, и кто не знает, каково это на самом деле. Или тот, кто знает, что это такое, и находит эту постоянную боль по-своему очищающей. Вот что делает искусство, Джейн. Оно помогает исцелиться или почувствовать себя менее одиноким. Или это может быть кто-то, у кого есть мотив, о котором мы не знаем.

– Надеюсь, это будет второй тип покупателя. Тот, кто сможет понять, что он не одинок, нас много таких с обрубками вместо крыльев. Вы предпочитаете абстрактное искусство, верно? У вас дома я видела странные и прекрасные работы, на первый взгляд не поддающиеся расшифровке.

Я наблюдаю за Джейн; она постоянно отводит взгляд на воду, кажется, что девушка делает всё возможное, чтобы не смотреть на меня. Понимаю, она делает это для того, чтобы я не смотрел на неё. Старается скрыть свою раненую половину в укрытии, созданном гримом и тенью. Мне хочется подойти ближе и развернуть её лицо к себе, потянув пальцами за подбородок.