Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Миссис Фергюсон немного назойлива, но это можно пережить, – комментирует Арон. – Пойдём, я тебе кое-что покажу.

Он берёт меня за руку. Жест настолько спонтанный, что у меня перехватывает дыхание. Я следую за ним и в тысячный раз за последние несколько часов задаюсь вопросом, закончится ли этот сон, проснусь ли я в синяках от жестоких щипков и что почувствую, когда пойму, что ничего не было реальным.

А пока я наслаждаюсь своим тягучим сном.

Мы пересекаем сад и попадаем в большую пристройку. Здесь я чувствую себя Ионой перед китом. Только кит – не огромное китообразное, а гигантских размеров частично отреставрированный парусник, возвышающийся на крепких подпорках. Я сразу понимаю, что Арон его ремонтирует. Он мог бы купить новое, полностью исправное судно, с командой, но вместо этого выбрал для возрождения кусок хлама.

– Реставрация занимает у меня много времени, – поясняет он. – Потому что я всё делаю сам.

Я стою неподвижно и рассматриваю линии этого чуда. Представляю, как Арон шлифует поверхность – без рубашки, татуировки движутся при каждом его движении. А потом вижу, как Арон управляет парусником в открытом море, с ветром в волосах. Интересно, будет ли с ним кто-нибудь?

Я не вижу себя на этом судне. Знаю, что я – временный эксперимент. Не сомневаюсь, сейчас Арон искренен, он меня не обманывает, но это ненадолго. Моя смелость и самооценка очень далеко ушли от абсолютного нуля, но если я обернусь, то всё равно увижу этот ноль. Он смотрит на меня как всевидящее око, похож на ухмылку, и бросает мне вызов, как напоминание, заставляющее трепетать. Я не собираюсь возвращаться в мир, созданный моей матерью, в котором я ничего не значила, ничего не умела и ничего не хотела, но мне ещё предстоит пройти долгий путь.

Не отрывая пальцев от дерева, я осторожно поглаживаю корпус, следуя по его периметру. Внезапно меня останавливают руки. Обнимают сзади. Его руки.

– Иди сюда, – шепчет он.

Арон разворачивает меня и целует. Перед своим парусником, который однажды отправит его в кругосветное путешествие неизвестно с кем, он целует меня. Обхватывает моё лицо, прижав одну из ладоней к шраму, и целует меня. На мгновение, когда его язык проникает в меня, будто ему нравится это делать, словно он и правда наслаждается этим, я вижу себя на палубе этого судна. Джейн на ветру и солнце, счастливая, любимая.

Затем сон взрывается.

Внезапно, как аневризма.

Внутри строения что-то падает. Что-то издаёт резкий шум. Мы с Ароном отрываемся друг от друга и смотрим в одну сторону.

Неподалёку от нас, рядом с какими-то инструментами, о которые она, вероятно, споткнулась, стоит Лилиан.

Она потрясена. Она шокирована так же, как расстроилась бы я, если бы мужчина, которого люблю и который, как считала, любит меня в ответ, целовался с кем-то другим. Я и есть та самая другая.

Но она не сердится. Её глаза – озёра. Лилиан плачет, чего я бы никогда не сделала не потому, что не хочется плакать, а потому что не привыкла делать это, по крайней мере, на людях. Какой бы несчастной или отчаявшейся я ни была, я плакала, только когда оставалась одна, ночью и тихо. Плакать на глазах у других это неприлично, испорчено, неблагодарно по отношению к Богу. Даже сейчас я всё ещё следую этой установке.

Очевидно, у Лилиан не было матери, которая использовала её как воск для лепки, или чтобы смять. Потому что Лилиан плачет открыто, не боясь, что Бог поразит её.

– Лилиан, проклятье, – ворчит Арон, отстраняясь от меня. Я вижу, что он тоже шокирован этим внезапным присутствием того, кто не устраивает сцену, а просто выглядит как разочарованная и безутешная девчушка. И красивая. Лилиан прекрасна, даже когда плачет.

Я понимаю, невозможно оставаться равнодушным перед такой печальной богиней. Я знаю и не жду, что Арон будет вести себя так, словно её нет, или прогонит.

– Ты… ты больше мне не звонил, – бормочет Лилиан. – Ни слова. Разве я не заслуживаю слова, Арон? Я позволила тебе всячески оскорбить меня, приняла твой гнев и обиду, я согласилась с тобой, я тысячу раз извинилась. Неужели я не заслужила от тебя ни слова?

Арон нервно проводит рукой по волосам. Присутствие Лилиан смутило его и нарушило все его равновесия, всё сказанное и все сомнения.

Внезапно абсолютный ноль, который я оставила позади себя, приближается. Я вижу его глаза и ухмылку более отчётливо. Я прислушиваюсь к напоминанию о том, кто я и что я.

Никогда я не смогу сравниться с этой достойной романа любовью.

Я делаю несколько шагов назад, Арон – несколько шагов вперёд, к Лилиан. Он подходит к ней и говорит с ней тихим голосом. Я не слышу, что он ей говорит. Через некоторое время она опускает голову ему на грудь. Он обхватывает её за плечи.

Думаю, я увидела достаточно.

Я двигаюсь назад, как креветка, и выхожу из пристройки. Арон даже не замечает этого. Солнце, согревающее сад, не греет меня, оно кажется холодным, словно это не просто ноябрьское, а больное солнце. Я натягиваю куртку, поднимаю шарф, ускоряю шаги.

Миссис Фергюсон стоит на полпути между домом и пристройкой. Не знаю, была ли она свидетелем последней сцены из фильма: слёзы Лилиан, Арон, бросившийся её утешать, и я, ставшая тенью на заднем плане. Судя по выражению её лица, я бы сказала, что да.

И на этот раз я не плачу. Скорее я улыбаюсь ей, хотя при этом почти чувствую, как мышцы лица скрипят, словно ржавые металлические детали. Я улыбаюсь ей, потому что она грустная. Я улыбаюсь ей, потому что не хочу, чтобы она поняла, – у меня нет желания улыбаться. Откровенные слёзы – это для див, а я статист.

– Я ухожу, – сообщаю ей как можно более естественно.

– О нет, дорогая, останься, я испекла тебе маффины, – разочарованно говорит она.

Мне хочется спросить её, почему. Она ведь меня даже не знает. Почему она выглядит почти такой же убитой, как и я?

– Спасибо, – благодарю я, но не добавляю «в другой раз», потому что ясно, – другого раза не будет.

Я прохожу перед ней и иду мимо неё, к дому, а оттуда к выходу.

– Не уходи, – увещевает она.

Я оборачиваюсь, смотрю на неё с той капелькой любопытства, что осталась у меня между обрывками отчаяния.

– Почему вы хотите, чтобы я осталась?

– Потому что вы первая девушка, вошедшая в этот дом с тех пор, как я здесь работаю, и, думаю, вообще за всё время. Это должно что-то значить.

– Это ничего не значит, – отвечаю, пожимая плечами. – И вообще, теперь здесь и Лилиан Пэрриш.

– Да, но миссис Пэрриш пришла, перебравшись через забор на пляже. Вы вошли вместе с ним через парадную дверь.

Я не в настроении останавливаться на этих тонкостях. На данный момент знаю только то, что прошло пять минут, Арон всё ещё с ней, и он даже не понял, что меня больше нет в пристройке. Какими бы дикими ни были мои фантазии и надежды, это не бездонные ямы.

Поэтому я просто добавляю:

– Приятно было познакомиться.

И ухожу.

***

Я ловлю такси, которое везёт меня на ближайшую железнодорожную станцию.

Сразу же нахожу поезд обратно в Асторию.

Кажется, судьба хочет увезти меня как можно дальше отсюда.

Я оставила свой багаж в доме Дит, но ни за что на свете не вернулась бы туда. Я хочу побыть одна, совершенно одна, Джейн и я. Мы с Джейн смотрим из окна поезда, который везёт нас обратно. Трёх часов в пути мне хватит, чтобы подумать.

Однако через десять минут мои мучительные размышления и невысказанные слёзы прерывает звонок мобильного телефона. На дисплее высвечивается имя Арона.

Я не отвечаю.

Раз, два, пять раз, без остановки. Я не отвечаю.

Я не отвечаю, потому что мне грустно и потому что злюсь. В обоих случаях он поймёт, что я люблю его, а это последнее, что я хочу, чтобы он понял.

Но потом приходят сообщения.

Джейн, ответь мне сейчас же.

И снова:

Пожалуйста, ответь мне!

И сразу после:

Джейн, мне нужно с тобой поговорить!

В какой-то момент я понимаю, что веду себя как глупый ребёнок. И напуганный. Я должна ему ответить, не могу зарыть голову в песок.

Поэтому, с сердцем в горле, перезваниваю.

Он отвечает после первого гудка. Арон говорит не банальное: «Привет», а задыхаясь:

– Ты где?

– В поезде.

– Возвращаешься в Асторию?

– Да.

– Я догоню тебя на машине.

– Нет.

– Ты всегда мне говоришь «нет», чёрт возьми!

– Это неправда. Ещё я говорила «согласна», но, оглядываясь назад, «нет» было бы лучше. Я позвонила, чтобы сказать тебе, что… что наш эксперимент окончен. Я не хочу… выставлять себя на всеобщее обозрение, чтобы… ты смог разобраться в своих чувствах.

– Почему ты передумала? Из-за Лилиан? Из-за того, что я отошёл на минутку, чтобы поговорить с ней? Тебе не кажется, что я в долгу перед ней? Что мне следовало сделать, прогнать её?

– Если и есть на свете человек, который никогда не будет указывать другому, что ему делать, так это я. Мне столько раз говорили, что и как делать, что знаю, насколько это может быть ненавистно. Я просто… поняла, что не достаточно сильна для…. для этой игры. Я думала, что да, но это не так. Моя кожа до сих пор мягкая, Арон, и ты причинишь мне много боли. Я не готова рисковать страданиями. Мне достаточно намёка на риск, только тень опасности, чтобы я отступила. Дело не в Лилиан, а в тебе. Я не думаю, что ты… Я не думаю, что ты мне подходишь, вот и всё. Может быть, мы не похожи. А может, мы слишком похожи, и нам обоим нужен кто-то, кто дополнит нас. Может быть, ты мне недостаточно нравишься. Возможно…

Возможно, я несу полную чушь. Я говорю это, потому что во мне сидит страх, который распиливает меня на пополам. Потому что я до смерти люблю Арона и знаю, что он никогда не полюбит меня так. Потому что независимо от того, хочет он по-прежнему быть с Лилиан или нет, простил он её или нет, призрак той недостижимой любви всегда будет витать между нами (если мы вообще когда-нибудь будем существовать). Я думала, что справлюсь с этим, что мне достаточно иметь его, чтобы забыть обо всём остальном, но это не так.

Я ни для кого не была первой. Я никогда не чувствовала себя незаменимой для кого-либо, не в том смысле, в котором хотела, не так, как если бы я была плотью, кровью, костью, лимфой и воздухом. Меня всегда использовали, эксплуатировали, лепили, били, откладывали в сторону и забирали обратно, как предмет, лежащий на полке. Теперь я претендую на то, чтобы быть не просто первой, а единственной. Единственная, кого выбрал тот, кто хочет только меня и знает это с самого начала, и ему не нужны никакие странные доказательства, чтобы понять это.

Я не могу рисковать новой травмой. Это меня убьёт. Я не думаю, что смогу подняться обратно, закончу как бедная брошенная собака, которая позволяет себе умереть на дне колодца, потому что у неё не хватает сил выкарабкаться, чтобы спасти свою жизнь. И никто не придёт за ней. Никто не спустится в эту дыру, чтобы протянуть ей руку помощи. Потому что это не является ничьим приоритетом.

На другом конце линии наступает тишина, которая уже говорит мне обо всём. Затем звучат слова, которые озвучивают реальность.

Сухие, бессмысленные и стервозные.

– Окей, если ты так считаешь.

– Да, я так думаю.

– Предполагаю, нам больше нечего сказать друг другу. Может, вернёмся к роли адвоката и клиента, или я тебе и в этой роли не нравлюсь?

– Нет… адвокат ты хороший.

– Какая честь. Тогда увидимся на предварительном слушании.

– Как только узнаешь день и время, дай мне знать.

– Я попрошу своего секретаря позвонить тебе.

Он не говорит ни «пока», ни «прощай». Он просто прерывает звонок.

Я сворачиваюсь калачиком на сиденье поезда и смотрю на мир за окном. Я в отчаянии, ощущаю себя мешком, полным обломков, мешком, который, если его потрясти, скрипит, дребезжит и даже плачет.

Но я нет. Я к этому не привыкла. Вокруг так много людей. Нельзя плакать на людях. Плакать это для трусов. Плакать – это испорченность. Плакать – это оскорблять Бога. Он может наказать меня таким образом, что мне будет очень плохо.

Как будто я могу чувствовать себя хуже, чем сейчас.

Глава 13

Арон

– Разве я не заслуживаю слова, Арон? – спрашивает меня Лилиан.

Я хотел бы ответить «нет».

Она не заслуживает от меня ни слова.

И так бы я ей и сказал, если бы здесь, перед ней в слезах, стоял другой Арон. Тот, кто годами культивировал обиду и месть. Тот, кто жил с половиной сердца и одержимостью.

Но этот Арон другой, этому Арону жаль, и сожалеет он потому, что она ему больше не дорога. Мне следует радоваться и послать Лилиан раз и навсегда куда подальше, сильный от свободы, завоёванной слишком поздно. Но я не могу.

Потому что, наряду со многим другим, во мне проросла совесть, снисходительность, терпение, о которых я и не подозревал. Словно что-то или кто-то посадил семена эмоций, которые я никогда не пытался вырастить раньше.

Я подхожу к Лилиан; она продолжает плакать. Потом опускает голову мне на грудь, и я, после минутного колебания, думаю, что могу поддержать её объятием. Признаю: это жест, который исходит не от сердца, а только от головы и той совестливости, снисходительности и терпения, которые я научился проявлять на практике.

– Да, – отвечаю я, – но, боюсь, это не те слова, которые ты хочешь услышать.

– Разве моих извинений тебе было недостаточно, разве я недостаточно унизилась? Что мне остаётся делать: пресмыкаться? А кто это была? Мне кажется, я уже где-то её видела! Ты… Ты целовал её так… будто она тебе небезразлична!

– Она мне не безразлична. И нет, ты не должна пресмыкаться, Лилиан. Ты не должна унижаться, ты вообще ничего не должна делать. Ты ничего не можешь сделать.

– Что это значит? Ты влюблён в неё?

– Что бы ни чувствовал, я не обязан посвящать в это тебя.

Лилиан делает несколько шагов назад и смотрит на меня с ошеломлённым выражением лица.

– Подожди! Вот где я её уже видела! Она работает официанткой в греческом ресторане! Ты… ты уже знал её? Или вы встретились потом? Я не понимаю. Она совсем не в твоём вкусе, она ничтожна!

Боюсь, моё терпение не так уж и выносливо, потому что взгляд, которым я смотрю на Лилиан, больше похож на взгляд старого мстительного Арона, чем на взгляд нового милосердного Арона.

– А теперь уходи, – приказываю ей, – и больше не перелезай через этот чёртов забор.

– Так… так вот как всё закончится? Без объяснений?

– Лилиан, я не знаю, ты прикидываешься или не понимаешь на самом деле. Какое объяснение я должен дать тебе? Всё это твоё творение. Ты трахалась с Эмери, чтобы захомутать его, вышла за него замуж, родила от него ребёнка, прожила с ним более или менее счастливо четырнадцать лет. А потом в один прекрасный день тебе вожжа под хвост попала (правильно это или нет, мне всё равно), и ты вспомнила, что, в конце концов, мой член был лучше. И ты снова переходишь в атаку, снова пытаешься залезть мне в штаны. И ты преследуешь меня. Плачешь. Ведёшь себя так, будто я тебе что-то должен. Но я тебе ничего не должен. Уже много, что я здесь с тобой разговариваю. Мне неинтересно навёрстывать упущенное время. Мне неинтересно встречаться с тобой. И не потому, что я тебя ненавижу, не потому, что я хочу отомстить и заставить тебя почувствовать то, что чувствовал я. Поверь, я давно отбросил эти глупые манёвры. Мне уже не восемнадцать, я повзрослел и не хочу быть с тобой просто потому, что ты мне безразлична.

Лилиан выглядит почти на грани помешательства. Если бы перед ней появилось мифологическое чудовище, она бы отреагировала на это с меньшим ужасом.

– Всё ради… этой?

Эта мания называть Джейн «этой» с явным презрением начинает действовать мне на нервы.

– Я уже сказал тебе, что не обязан отвечать на твои вопросы. Я позволил тебе извиниться, надеясь, что тебе станет легче. Но, очевидно, твои извинения были фальшивыми. Они были лишь инструментом, позволившим обойти мой гнев, и вторгнуться в моё пространство. Ты никогда по-настоящему не верила в свои слова. Если бы ты была искренна, ты бы включила мой отказ в число возможных исходов. Вместо этого ты вообще не рассматривала этот вариант. Ты думала, что достаточно будет нескольких слезинок, и я снова стану твоим рабом… – Мой взгляд, я знаю, стал мрачным, а голос хриплым, создавая впечатление угрозы. – Но ты помнишь восемнадцатилетнего мальчишку, тогда как сейчас перед тобой мужчина тридцати двух лет. И уверяю тебя, мы с ним разные. Гораздо больше, чем можешь себе представить. Однако теперь меня достало. Ты думаешь о том, чтобы уйти? Дорогу ты знаешь.

Я отхожу назад и смотрю на неё, скрестив руки на груди.

Я ненавидел Лилиан долгие годы, но на этот раз ненавидит она. Если бы она могла, то испепелила бы меня.

– Ты одурел из-за такой… фиговины, – язвительно комментирует она.

– Да, – просто отвечаю я.

Лилиан поворачивается ко мне спиной. Я иду за ней, уверенный, что Джейн вышла из пристройки и ждёт меня в саду, и опасаясь, что Лилиан может сказать ей что-нибудь неприятное. Но Джейн там нет. Когда Лилиан уходит с пляжа, как незнакомка, которой она была и всегда будет, я вхожу в дом.

Я прохожу мимо Анна Фергюсон, которая выглядит ещё мрачнее, чем Лилиан.

– Где Джейн?

– Она ушла. Наверное, ей не понравилось шоу.

– Не впутывайтесь в это, и вы! – бурчу я. – Куда ушла?

– Понятия не имею. Я бы хотела знать, но она мне не сказала.

Меня охватывает новая боль. Она имеет привкус одиночества, страха, может быть, паники.

Я не хочу потерять Джейн.

Последние несколько часов, с тех пор как поцеловал её, были лучшими за всю мою жизнь.

Не имея возможности прикоснуться к ней сейчас, прямо сейчас, раньше, чем сейчас, порождает во мне ощущение, словно я не дышу.

Я звоню ей на мобильный, она не отвечает.

Я звоню ей, она не отвечает.

Я пишу ей, она не отвечает.

Я хожу туда-сюда по саду, по траве, которая слишком зелёная, слишком живая, слишком пустая. Мои руки дрожат, я смотрю на них, и они дрожат (клянусь).

Когда она перезванивает мне, я хочу немедленно присоединиться к ней. Но она говорит «нет». Потом она говорит что-то ещё, а потом говорит, что я ей недостаточно нравлюсь.

Скажи ей, Арон, что этот дерьмовый эксперимент никогда не был настоящим!

Скажи ей, что это всего лишь уловка, придуманная твоей гордостью, чтобы не признаваться сразу в своих чувствах!

Скажи, что тебе пришлось придумать способ дозировать правду с помощью пипетки, потому что если бы ты открыл её сразу, то почувствовал бы себя влюблённым мудаком.

Скажите ей.

Я думаю, думаю, думаю, пока моя голова не взрывается, но не говорю этого.

«Я ей недостаточно нравлюсь».

Эта фраза резонирует во мне с ритмом похоронного звона.

Неужели всё кончено?

Что такое конец, если всё ещё даже не начиналось?

Я не знаю.

Знаю только, что за эти несколько минут я скучаю по Джейн больше, чем по Лилиан за четырнадцать лет.

***

Я ей недостаточно нравлюсь.

Я ей недостаточно нравлюсь. Арон Ричмонд недостаточно нравится Джейн Фейри.

Арон Ричмонд недостаточно нравится Джейн Фейри!

Повторяю про себя эту фразу, я рву её, собираю заново, ненавижу и я ненавижу Джейн. Жаль, что на самом деле я не ненавижу её, но я в бешенстве и это правда.

Мне хочется позвонить ей, потребовать, чтобы она сказала мне всё в лицо, попытаться выяснить – не врёт ли она, надеяться, что она врёт, но если я это сделаю, то погублю свою гордость, а гордость – слишком неприязненный враг. Непреодолимее, чем очень высокая стена.

К тому же если она не лжёт, каким идиотом я буду выглядеть?

Я умоляю об объяснениях?

Я не делал этого даже в восемнадцать лет, и уж точно не стану делать сейчас!

В конце концов, искать её было бы бессмысленно. Между нами практически ничего не было. Два поцелуя в мире Арона Ричмонда это ничто. Чёрная дыра, по сравнению с ними, – самый большой калейдоскоп во Вселенной.

Два поцелуя, да ладно.

Подаренные девчушке.

Фиговине, как назвала её Лилиан.

Какое мне дело?

Поэтому, когда узнаю о дате предварительного слушания, я поручаю связаться с ней своему секретарю. Я не звоню Джейн ни чтобы узнать, как она, жива ли, будет ли там и почему перестала работать в галерее Дит.

Я в курсе этого, потому что мать достаёт меня днями напролёт.

– Что ты сделал с Джейн? – спрашивает Дит по телефону. – Она уволилась с работы и не захотела давать мне никаких объяснений.

– Судя по твоему тону, такое ощущение, будто я её убил и сбросил в колодец! Прекрати, я ничего ей не делал. У неё должны быть свои причины, которые не обязательно должны совпадать со мной.

– А я, напротив, уверена, что они совпадают. Вы уехали вместе на рассвете, а до этого не менее часа ты провёл в её комнате. Или хочешь сказать, что у Даниэллы были галлюцинации?

– Прежде всего хочу тебе сказать, что Даниэлла должна заниматься своими делами. Чем она занимается? Шпионит за твоими гостями, чтобы выяснить, трахаются ли они?

– Во-первых, она ни за кем не шпионила. Она случайно проходила мимо и видела, как ты вошёл к Джейн и ушёл с ней. И потом…что это вообще значит? Я же просила тебя не трогать Джейн, если ты не прочистишь мозги…

Подражая Дит, мой тон становится полным ярости.

– Эти жизненные уроки ты должна была преподать мне, когда мне было двенадцать, а не в тридцать два! Но, если я правильно помню, тогда ты была слишком занята, путешествуя по миру. Прекрати, правда, иначе, думаю, я тоже начну тебя пилить и напоминать обо всех твоих недостатках, заставляя почувствовать себя дерьмовой матерью. Пока что я тебя от этого избавлял, но время есть всегда. Что касается Джейн, не волнуйся, я ей ничего не сделал.

Несколько секунд Дит молчит, словно размышляя над моими не слишком добрыми словами. С другой стороны, и она наговорила мне таких же.

– Не уверена. Возможно, в твоём мире это пустяк. Но в мире Джейн это буря. Ты знаешь, что я люблю тебя, Арон, но ты не умеешь обращаться с женщинами.

– Что? – кричу я, не определившись – рассмеяться или послать Дит подальше. – Я не умею обращаться с женщинами? Ты понимаешь, насколько ты абсурдна?

– О, я говорю не о сексе. Для вас, мужчин, всё сводится к этому. Если вы драконы в постели, значит, умеете обращаться с женщинами. Я имею в виду глубокое понимание женской натуры, и в этом я не сомневаюсь, ты несовершенен. Четырнадцать лет, которые ты мог использовать для развития своего эмоционального интеллекта, чтобы стать всесторонне развитым мужчиной, ты потратил впустую, рыдая над воспоминаниями об этой маленькой сучке Лилиан Пэрриш! Но… только не говори мне, что она имеет к этому отношение! Не говори мне, что ты вернулся к этой лживой гадюке!

– Для матери, которая первые двадцать пять лет жизни своего сына занималась только своими делами, я бы сказал, что ты заходишь слишком далеко.

С той стороны линии доносится печальный вздох, заставляющий меня ненавидеть себя за столь агрессивные высказывания (даже если я этого не говорю).

– Я думала, что заслужила прощение, но, видимо, это невозможно. Мне жаль, что меня не было рядом. Ладно, я вела себя как эгоистка. Твой отец был настолько невыносим, что ради того, чтобы удалиться от него, я пожертвовала тобой. Я была неправа. Нельзя вернуть прошлое и сделать его лучше, но можно не ухудшить настоящее и сделать всё, чтобы будущее было светлым. Но для этого нужно перестать причинять боль другому. Я больше не буду причинять тебе боль, Арон. А что насчёт тебя? Ты обидел Джейн? Не физически, я знаю, что ты этого не сделаешь, но её сердце?

Я чувствую себя скороваркой, которая вот-вот взорвётся. Дит меня не видит, но я – живой образ дикого гнева. Я не могу себя сдержать и лопаюсь, как та кастрюля с кипятком.

– Почему ты считаешь, что это я её обидел? Разве она не могла меня обидеть? Говоришь, что нельзя сделать настоящее хуже, но ты определённо делаешь его гораздо хуже, разговаривая со мной так, будто я паршивый сатир, обидевший невинного ангела! Но что, если это я чувствовал себя дерьмово? Что, если это моё сердце было разбито?

Я останавливаюсь, ошеломлённый, понимая, что сказал слишком много. Удивляюсь себе и своей порывистости. Меня расстраивает моя нефизическая боль, состоящая из эмоций, которые вторгаются в меня до такой степени, что я больше не могу их сдерживать.

Голос Дит внезапно становится мягким, материнским до тошноты, и я благодарю Бога за то, что она решила путешествовать по миру и не читала мне лекции о жизни, когда я был подростком.

– О, мой мальчик! – восклицает она. – Мой мальчик влюбился! Не то чтобы я не подозревала об этом, сокровище, но то, что ты говоришь так открыто…. Я тронута, я хотела бы обнять тебя, моя ненаглядный.

Дит мне почти больше нравилась, когда называла меня грязным соблазнителем.

– Дит, не распаляйся. Ты не можешь не переборщить, так или иначе. Я… мне нужно закончить разговор.

– Нет, подожди, расскажи мне, как ты? Что между вами произошло? Это, несомненно, недоразумение, потому что я не видела раньше, чтобы женщина смотрела на мужчину так, как Джейн смотрит на тебя. Она без ума от тебя, малыш.

– Если ты ещё раз назовёшь меня «малыш», меня стошнит. А в остальном: все женщины смотрят на меня так. Но это не значит, что им до меня есть дело. Я просто тот, с кем можно потрахаться.

Я прерываю звонок.

Может, я даже заблокирую номер, чтобы Дит оставила меня в покое.

Я настаиваю, чтобы все оставили меня в покое.

В любом случае кого я хотел бы услышать, всё равно не звонит. Я бросаю взгляд на дисплей мобильного телефона не менее ста раз в день, возможно, сотни раз недостаточно. Не появляется ни разу имя, которое меня интересует. Только занозы в заднице. Так что идите все к дьяволу.

Мне никто не нужен, лишь я сам.

У меня есть моя жизнь, мои деньги, мой успех, моя внешность. Я плаваю, бегаю, играю в сквош. Выхожу по вечерам и трахаюсь с кем хочу.

Мне точно не нужна Джейн, чтобы дышать и не думать о своём будущем, как о бесполезном навсегда.

***

Мы все находимся на предварительном слушании за закрытыми дверьми, и держать себя в руках совсем непросто.

Обеспокоенное выражение лица Мелинды не предвещает мне ничего хорошего.

Слушание дела возглавляет самый придурочный судья. Колтон Тру. Мужской шовинист. Расист. Его решения против женщин печально известны. Этот крепко пьющий, краснолицый кусок дерьма отклонял дела с неопровержимыми доказательствами. Он всегда выносил решение об отказе в иске, считая травмы и угрозы жестоких мужей простыми супружескими стычками. Что оправдывает выражение Мелинды. Хуже уже быть не может. Не имеет смысла и брать самоотвод, нет никаких юридических оснований для замены Тру, и мы ничего не добьёмся, только разозлим его. Поэтому в данный момент лучше сделать хорошую мину при плохой игре.

Джеймс Андерсон выглядит как крутой засранец. Возможно, он втянул дорожку кокаина перед тем, как войти в зал суда, потому что глаза у него красные и дикие, а сам он выглядит сумасшедшим. Он не перестаёт пялиться на Джейн. Я готов разбить ему лицо посреди слушания.

Эмери, не меньший засранец, чем его брат, стал толще и потливее и кажется пропитан насквозь злобными эмоциями. Его глаза говорят сами за себя. Он ненавидит меня. Если бы Эмери мог подсыпать яд в мою минеральную воду, он бы это сделал. Яд, который приносит самую мучительную смерть из всех возможных.

Джейн. Как только увидел её сегодня утром, моё сердце проснулось, словно животное, что находилось в спячке до сегодняшнего дня, и забилось как у пятнадцатилетнего. Я хотел спросить, как она себя чувствует. Почему такая бледная и худая. Почему я так по ней скучал. Да, я бы хотел, чтобы она мне всё объяснила.

Почему я так скучал по тебе, Джейн? Почему несмотря на все попытки, я уже десять чёртовых дней не могу ни с кем переспать? Ты, кто понимает так много, можешь мне объяснить и это?

Я ничего ей не сказал, не хотел расстраивать. Заметно, как с огромным трудом она контролирует дискомфорт, отвращение, желание убежать. Видно, что она пытается задать тон, но хочет утонуть. На ней синий костюм. Она накрасилась, но не слишком сильно. У неё вид человека, кто вчера, оставшись в одиночестве, плакал, не переставая, но сегодня не прольёт ни слезинки.

После слушания, как бы оно ни прошло, я поговорю с ней. Расскажу ей всё о своих чувствах. Я пробовал это игнорировать, называть другими именами, которые никогда не подходят. Я пытался вести себя как мудак, которому наплевать на всех, кроме себя. Я пытался снова полюбить своё эгоистичное одиночество. Но не смог. Как только ты попробовал вкус «мы», «я» – становится миром, в котором жить невыносимо. Поэтому я расскажу ей всё. Возможно, создам ещё больший беспорядок, но я поговорю с ней без всяких отговорок.

Ну а пока я здесь с твёрдым намерением защитить Джейн.

Если они тронут её, я убью их. Если они оскорбят её, я убью их.

Заместитель прокурора перечисляет имеющиеся в нашем распоряжении доказательства, которых, увы, очень мало, среди них: справка из отделения скорой помощи с датой попытки изнасилования, где указано, что Джеймс поступил с повреждениями пениса, и показания фельдшера, согласно которым этот засранец заявил, что его ранила «маленькая сучка, которая не хотела ему давать». Кроме заявления коллеги Джейн, которая видела, как в тот вечер Джейн уходила с работы расстроенной, к делу приобщены показания под присягой некоторых людей, кто не имеет прямого отношения к делу, но они могут свидетельствовать о плохой репутации подозреваемого.

Немного, но этого было бы достаточно, чтобы дойти до суда, будь судьёй предварительного слушания кто-то другой. В настоящем суде, с присяжными, Джейн выиграла бы, я уверен. Обычные люди поверили бы ей, признали её добросовестность, невиновность, хрупкость и, без сомнений, навесили бы на Джеймса Андерсона ярлык наркомана. По его лицу видно, что он нанюхался не меньше часа назад.

К сожалению, судья Колтон Тру.

Просматривая список доказательств, представленных Эмери в защиту брата, Тру незаметно ухмыляется, из чего уже можно догадаться, о чём он думает.

Мне тоже дали копию. Я прочитал список, и мне хочется убить кого-нибудь по-настоящему.

Они прибегли к обычному защитному приёму. Жертва, которая не такая уж и жертва и в конечном итоге оказывается шлюхой. К делу прилагаются показания под присягой Дженны Грандалл (бывшей помощницы моей матери) и Лилиан. Буквально потрясённый, я закатываю глаза. Лилиан заявила, что видела нас в компрометирующих позах на публике, и готова повторить всё на судебном заседании, если Джеймсу предъявят обвинения.

Безжалостные уродливые суки!

Дженна хотела отомстить за своё увольнение, но Лилиан оказалась гораздо злее и подлее. Неужели она снова встала на сторону Эмери в отместку за мой отказ? Или он поскупился на алименты, и она выторговала более высокую сумму, предложив это откровение?

Третьи показания, предоставленные защитой, это соломинка, которая сломала спину верблюду. Не только для меня, но и для Джейн. Как только она читает имя человека, давшего последние показания в протоколе, она вздрагивает и бледнеет ещё больше.