Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Он специально упомянул этих мудаков при мне, не сомневайтесь. Потому что он знает всё. Знает, как сильно я ненавижу адвокатов Anderson & Anderson, как знает и причину моей ненависти.

Первое искушение послать их обоих подальше, давая понять, что когда я чего-то хочу, то сложно назвать меня холодным. Хотел бы я спросить у них, что мне делать. Составлять контракты, напевая? Восторгаться каждый раз, когда одна компания поглощает другую, умудряясь увеличить свои производственные мощности? Или сострадать в случае массовых увольнений?

Я не грёбаный священник! Я юрист, а юрист, особенно если он работает в сфере больших финансов, должен быть прагматичным ублюдком. Я пишу не романы, а серьёзные, точные соглашения, объединяющие интересы парней, которые не всегда решают объединить свои фирмы из симпатии, которые часто делают это только потому, что увязли по горло (они могут даже ненавидеть друг друга как заклятые враги), и чтобы предложить им оптимальное решение, надо быть внимательным и твёрдым. Полное отсутствие эмоций – неотъемлемое качество для бизнес-юриста.

Но я не намерен доставлять им удовольствие видеть меня злым и обиженным. Сохранение хладнокровия даже в этих обстоятельствах позволит мне показать им, что я намерен оставаться самим собой.

– Говорите так, будто вы не две акулы, – комментирую я. – Конечно, полагаю, это ваша заслуга, что умеете притворяться лучше, а я даже не пытаюсь. Я более искренний, но мне, очевидно, не хватает хорошего курса актёрского мастерства, а не вовлечённости.

– Ты будущее этой фирмы, – продолжает дедушка. – Ты должен был стать партнёром, а не Роберт. И ты будешь им, но не сейчас. Ты станешь им, когда продемонстрируешь, что тебе небезразлично то, что мы здесь делаем, а не только деньги. Наша ошибка заключалась в том, что мы заставили тебя получить юридическое образование. Результат – то, что мы имеем перед глазами. Талантливый молодой человек, которому наплевать на свою работу и который продаст фирму кому-нибудь другому, когда нас не станет.

Дедушка почти никогда не использует нецензурную лексику. Его тон и выбор слов – бесспорный сигнал тревоги.

– Вы меня увольняете? – спрашиваю я.

– Конечно, нет, – объясняет дедушка. – Только какое-то время ты будешь заниматься чем-то другим, чем-то, что бросит тебе вызов. Сфера слияний и поглощений гораздо прибыльнее, но в долгосрочной перспективе она имеет тенденцию превращать всех в грёбаные автоматы.

Ещё одно бранное слово, новый сигнал тревоги у меня, которую я стараюсь не демонстрировать. В конце концов, я ведь грёбаный автомат, верно?

– Я не буду посыльным Роберта, – заявляю я и не сомневаюсь, что из моего взгляда просачивается ненависть, которая не бывает у роботов.

– Ты будешь работать один, – уточняет отец тоном человека, который хотел бы понизить меня до мальчика на побегушках, но не может этого сделать. – Однако некоторое время будешь заниматься делами на общественных началах. И вести их будешь ты сам, не передавая своему помощнику.

– Что? – восклицаю я, потрясённый. – Я что, должен представлять нищих бесплатно?

– Что-то вроде этого, – замечает дедушка. – Юридическая помощь является обязательной по закону, и некоторое время ты будешь заниматься только этим. В частности, речь идёт об уголовном деле.

– Я не занимался уголовным правом, по крайней мере, шесть лет!

– Теперь ты снова начнёшь это делать, – говорит отец с почти торжествующим видом. – Конечно, ты всегда можешь отказаться и пойти работать в другое место. Может быть, тебя возьмут на работу в Anderson.

– Не бесись, – упрекает его дедушка. Затем он снова поворачивается ко мне. – Поверь мне, мой мальчик. Рассмотрение различных дел пойдёт тебе только на пользу. Это выявит в тебе другие качества. Вернёшься в зал суда, где отсутствовал долгие годы. И, возможно, у тебя появится эмпатия. Я никогда не чувствовал себя акулой, не в том смысле, который ты имеешь в виду. Моими первыми клиентами были обычные люди с обычными проблемами. Когда-то я и сам был таким. А у твоего отца такой порывистый характер, который является полной противоположностью холодности. Людям это нравится, Арон. Им нравится тот, кто понимает, и тот, кто горячится в нужный момент. Но им не нравится явное отсутствие души в твоих глазах. Прекрасные голубые глаза, но холодные, как айсберг. Загляни в свою душу. Не обязательно становиться идиотом, но, по крайней мере, постарайся не заставлять других чувствовать себя идиотами.

Сжимаю в пальцах сигарету, которая уже достигла фильтра. Медленными шагами пересекаю комнату, чтобы потушить её в единственной пепельнице, больше похожей на мраморную скульптуру, также никогда ранее не использовавшейся по своему назначению. Как только я подхожу, ярость, уже нарастающая во мне, несмотря на моё спокойствие, побуждает меня выплеснуть всё прямо на журнальный столик. Я энергично нажимаю окурком на дорогой антиквариат, оставляя неизгладимый чёрный след.

Затем я поворачиваюсь к ним. У отца такой вид, будто он сдерживает одну из своих лекций, наполненную дежурными фразами, высокопарными изречениями и насилием, просачивающимся из кажущейся мудрости. Взгляд дедушки более властный. Кивком он приказывает отцу заткнуться, давая понять, кто здесь главный.

– Полагаю, у вас уже есть для меня пара дерьмовых дел.

– Да, – подтверждает дедушка. – Дело, которое, несомненно, тебя заинтригует.

– Тебя заинтригует, ещё как, – повторяет мой отец. – Когда ты узнаешь о чём речь, поблагодаришь нас за то, что подумали о тебе. Если сделаешь всё правильно, то сможешь привлечь одного из Андерсонов к суду.

– Что?

– Не твоего Андерсона, – с ухмылкой продолжает отец. – Младшего брата. Но думаю, что создавать проблемы одному из них всё равно приятно, особенно за такие преступления.

– О чём речь?

– Сексуальные домогательства и попытка изнасилования.

– Клиентка уже здесь, – добавляет дедушка.

Он подходит к интеркому на столе и приказывает своему секретарю впустить ожидающего.

Мне хочется послать их к дьяволу, но я сдерживаю себя, потому что не могу смириться с мыслью, что отец считает меня неспособным справиться с таким делом. Будучи великим адвокатом по уголовным делам (которым он и является), я уверен, он уже предвкушает, как увидит меня неловко стоящим в зале суда, вынужденным опустить крылья, потому что, на самом деле, я не посещал судебные заседания уже очень давно. Более того, я хочу узнать больше о том, что сделал Джеймс Андерсон. Как бы его семья ни старалась держать это в тайне, он имеет репутацию посредственного адвоката, закоренелого развратника и серийного токсикомана. Засранцы, которые проводят каждую ночь своей жизни, напиваясь и балуясь кокаином, рано или поздно совершают серьёзные проступки.

Поэтому я молчу, когда дверь открывается. И молчу, даже когда в комнату входит призрачный клиент, и я понимаю, что это та самая незнакомка, которую мельком видел в лифте. И я молчу, даже задаваясь вопросом, не стал ли Джеймс Андерсон, помимо того, что он известный придурок, ещё и слепым или слабоумным.

Как он мог домогаться и даже пытаться изнасиловать такую девушку?

Глава 2

Джейн

Как только вижу Арона Ричмонда, прислонившегося к колонне со скрещенными на груди руками, мне хочется убежать.

«Не он. Только не он, пожалуйста. Не позволяйте ему заниматься моим делом».

Его взгляд, полный отвращения, подобен отравленному клинку. Мне следовало бы привыкнуть к таким взглядам: наряду с теми, которые выставляют напоказ ложную жалость, они исчерпывают то внимание, которое я получаю от людей. Я должна привыкнуть к этому, и обычно они скользят по мне как по маслу.

Именно, обычно.

Но сейчас ситуация далека от обычной. Презрительное внимание Арона Ричмонда ранит больше, чем любое подобное, испытанное мной раньше.

Я не должна была приходить, не должна была позволять Натану убедить себя попробовать этот путь. В свою защиту скажу, – я и не предполагала, что он может присутствовать (я проверяла, Арон ещё не старший партнёр и не занимается уголовным правом). Так почему он здесь?

Я хочу незамедлительно развернуться и уйти, но в итоге выйдет жалкая сцена, которая унизит меня, подчеркнув мою неуклюжесть.

На правой стороне лица у меня до сих пор виден старый шрам, который кажется мне трёхмерным монстром. Натан пытался убедить, что шрам не так ужасен и я сама искажаю его восприятие из-за своей неуверенности. Словно этого недостаточно, когда устаю, я немного прихрамываю из-за плохо вылеченной травмы связок. А когда сильно волнуюсь, возможно, потому что мышцы деревенеют, моя осанка становится неестественной, и я хромаю ещё больше.

Сейчас я сильно взволнована. А если развернусь без объяснений, да ещё хромая, то навлеку на себя насмешку одних и жалость других. Я могу вынести насмешки, но не жалость, от кого бы она ни исходила.

Гордость не позволяет мне отступить, как маленькому трусу. Я маленькая, но я не трус. И я не боюсь Арона Ричмонда.

Ну, вообще-то, я его немного страшусь. Не потому, что он такой же уродливый, как я. Уродство не является частью его жизни, как красота – частью моей. Высокий, светловолосый, элегантный. У него глаза цвета васильков. Арон, без сомнения, самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо видела.

– Присаживайтесь, мисс, – приглашает меня Спенсер Ричмонд (глава юридической фирмы и старший юрист).

Я продвигаюсь вперёд, и мне неприятен неравномерный стук моих ботинок по тщательно отполированному паркетному полу. Ещё мне ненавистна боль в ноге. Когда погода вот-вот изменится, это чувство обостряется. Может быть, завтра будет дождь.

Внутри меня дождь идёт уже сейчас.

Спенсер Ричмонд поднимается со своего кресла и приглашает меня сесть на его место. Я качаю головой и сажусь на стул ближе к двери. Ужасно неудобно, но я не собираюсь пересекать всю комнату, чтобы добраться до противоположной стороны этого циклопического стола. Как не намерена мириться с жалким обращением, приготовленным для инвалида. Я инвалид, но здесь по другой причине, и не выношу, когда мне указывают на мою немощь.

Возможно, я просто не могу вынести того, что Арон Ричмонд так навязчиво намекает о том, что я состою из древних ран. Думаю, всему виной его присутствие. Если бы был только старик, я бы прозаически приняла его доброту. Если бы Арон не смотрел на меня, я бы воспользовалась этим просторным креслом. Моё тело заставит меня заплатить с процентами за этот грех гордыни, но я не сдвинусь с места.

Мои ноги не касаются пола (если вообще можно сказать, что я сижу), поэтому я остаюсь на краю, нелепо застыв; ладони потеют, я непрерывно глотаю воздух, а сердце колотится.

– Вы хотите, чтобы присутствовала адвокат Люсинда Рейес? – переспрашивает пожилой адвокат. – Учитывая темы, которые будут затронуты, присутствие женщины может…

– Благодарю вас за чуткость, – перебиваю я с готовностью человека, желающего как можно скорее положить конец этой пытке, – но мне не нужна женская солидарность, и я хочу сразу перейти к делу. Кроме того, если я обратилась к вам, то только потому, что хочу добиться справедливости, и знаю, что справедливость в некоторых случаях проходит через боль. Мне знакома боль, и я ничего не боюсь. Так что давайте продолжим. Спрашивайте что хотите.

У Корнелла Ричмонда взгляд менее учтивый, чем у его отца, но уж точно менее тревожный, чем у его сына, который продолжает смотреть на меня с наглой бестактностью.

– Вашим делом будет заниматься адвокат Арон Ричмонд, – объявляет он. – У вас есть какие-либо возражения?

Я рискую широко раскрыть рот и выглядеть как умирающая рыба. Хотела бы ответить ему «да», сказать, что я многое имею против этого и против самой идеи иметь с ним что-либо общее. Но если я это сделаю, мне придётся объяснить причину моего упрямства.

Поэтому я сжимаю губы и качаю головой с кажущимся спокойствием. Сердце продолжает бить в барабан, но маска на моём лице остаётся бесстрастной.

– Хорошо, тогда мы оставим вас одних, – продолжает более пожилой. – Арон, можешь остаться здесь, нет необходимости идти в твой кабинет.

Внук стискивает зубы и прищуривается. Одной рукой он энергично хватается за спинку стула, и этого незначительного жеста мне достаточно, чтобы понять степень его несогласия. Арон не хочет иметь со мной ничего общего, он не хочет разбираться с моим делом. Я ему так противна, что мужчина предпочёл бы промыть глаза кислотой, но он вынужден остаться и не посылать меня в ад. Очевидно – главный не он. Пока нет. Похоже, что нож держат его отец и дед. Я только надеюсь, что этот нож не окажется в моём сердце.

Пожилой адвокат, который не мог не заметить нежелания внука, продолжает как ни в чём не бывало.

– Так вы сможете обо всём поговорить и определиться, что делать. Доверьтесь Арону с абсолютным спокойствием, мисс Фейри. Он сделает всё возможное, чтобы добиться справедливости.

Пока оба мужчины идут к двери, я снова чувствую себя во власти неопределённой, но очень сильной опасности; мне хочется сказать им об этом прямо, с безрассудной непосредственностью. Мне хочется закричать.

«Не уходите! Поручите меня другому адвокату! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!»

Затем у меня создаётся впечатление, что Арон читает меня, как открытую книгу. Он улавливает мой наивный дискомфорт, упиваясь мыслью, что я избавлю его от бремени разговора, который, без сомнения, бесит и отталкивает его в равной степени. И тогда возвращается гордость, чтобы дать мне пощёчину.

За моей спиной закрывается огромная массивная деревянная дверь, и впервые с тех пор, как вошла, я смотрю своему адвокату прямо в глаза.

– Вы уже закончили пялиться на меня? – спрашиваю с явным вызовом. Я снимаю шляпу, словно не боюсь, что мне будут смотреть прямо в лицо. Мы одни в этой огромной, царственной комнате. Мы одни, и я какая угодно, только не абсолютно спокойная.

Вокруг превращённой в тряпку шляпы я сжимаю кулаки, которые наполовину скрыты рукавами куртки. Мне хочется накрутить волосы на пальцы, как делаю, когда несчастна. Хочу поджать губы, как делаю, когда волнуюсь, но я остаюсь неподвижной, притворяясь сильной и уверенной, бросая ему вызов взглядом.

А взгляд Арона Ричмонда – это смесь тёмных эмоций. Его чуть прищуренные веки, надменный нос, который, кажется, нюхает воздух, как его нюхают молодые волки, длинные наманикюренные пальцы, обхватившие спинку кресла, жёсткость плеч, обтянутых пиджаком, который сидит на нём с совершенством второй кожи: всё выражает громкий контраст.

Арон подходит к столу, выбирая ближайшее ко мне кресло, которое раньше занимал его отец. Садится с непринуждённым высокомерием, а затем поворачивается в мою сторону. Мужчина разглядывает меня снова и снова, и пока он это делает, я заставляю свою руку оставаться на месте и не подниматься к лицу, не прятать трёхмерного монстра, который уродует меня с самого детства.

Я остаюсь неподвижной, отвечая на его грубый взгляд.

– Вы закончили? – спрашиваю снова. – Так что, возможно, мы сможем поговорить о моей проблеме.

– А что, у вас она только одна? Насколько могу судить, проблем у вас хватает.

Он не может об этом знать, не может видеть, не может слышать, но моё сердце разрывается. Моё глупое сердце не ожидало такой гадости. Я чувствую себя так, будто у меня между рёбрами хрустальный бокал, который только что разбился.

Я встаю с определённым намерением – уйти.

– Я поговорю с вашим дедушкой и найму другого адвоката. Я понимаю вашу полную незаинтересованность в рассмотрении моего дела, – заявляю я.

– Не думаю, что есть «дело», – неприятным голосом комментирует он. – Признайтесь, вы всё это выдумали, чтобы получить кучу бабла от Андерсонов. Не то чтобы я был против увидеть, как они барахтаются в грязи, заметьте. Но мы же знаем, что это ложь, верно? Как вы собираетесь обратиться к судье, и заставить его поверить, что Джеймс Андерсон, который обычно общается с элитными моделями, мог к вам приставать и пытался изнасиловать?

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, будто не уверена, что правильно услышала и поняла. Он действительно так сказал? Как это возможно, что он не понимает, какую причиняет боль?

– Ходят слухи, что адвокат Арон Ричмонд – засранец, но я не знала, до какой степени, – бормочу я.

Мой комментарий не смущает его ни на йоту.

– «Ходят слухи»… где? Сомневаюсь, что мы вращаемся в одних и тех же кругах, – комментирует он, почти смеясь.

– Я работаю здесь.

– Сколько ерунды за раз, – продолжает он провокационным тоном. – Однако я признаю, вы произносите всё с некоторой убеждённостью. Из вас получился бы отличный свидетель. Вы обладаете природной склонностью ко лжи.

– Я не лгу! Я здесь работаю! Вернее, я работаю в клининговой компании, отвечающей за уборку офисов, поздно вечером, когда никого нет, – Арон приподнимает бровь и убирает прядь волос с лица. Я не в первый раз вижу его татуировки, но они всегда оказывают на меня странный эффект. Выглядят свирепо, как затаившийся зверь. – И я не лгу о том, что со мной произошло. Именно потому, что я не красотка, вы должны понимать, – я говорю правду. Если только вы не полный идиот.

Вместо ответа, Арон тоже встаёт. Боже мой, какой он высокий. И как близко стоит. Я едва достаю ему до грудины. У меня дрожат ноги, и я не могу не пошатываться. Инстинктивно закрываю глаза, отклоняюсь назад и защищаюсь, скрестив руки на уровне лица, как делала в детстве. Я не утратила этой досадной привычки, хотя уже не ребёнок и опасность перестала быть единственным постоянным фактором в моей жизни. Несмотря на прошедшие годы и многое, что изменилось в моей жизни, каждый раз, когда кто-то приближается ко мне во властной манере, я снова становлюсь десятилетней и ужасно боюсь быть побитой. Не думаю, что Арон намерен причинить мне боль, по крайней мере, не физическую, но я не могу остановить спонтанную реакцию тела на старый рефлекс, застрявший в памяти о моей потребности выжить.

Мои веки всё ещё опущены, когда я чувствую пальцы Арона на своём запястье. Я открываю глаза и встречаюсь с его неожиданно тревожным взглядом. Он ослабляет хватку и делает пару шагов назад.

– Я не хотел вас обидеть, – говорит он. – Присаживайтесь.

Я сажусь, но не для того, чтобы послушаться его, а потому что у меня нет сил. Со мной такое часто случается: сильные эмоции выматывают меня больше, чем реальная физическая усталость. Я опускаюсь в кресло с ощущением, что вместо ног у меня склизкий рыбий хвост. И у меня такое чувство, что я вот-вот поскользнусь на полу.

Однако я не поскальзываюсь. Арон Ричмонд снова сжимает мое запястье, поднимает меня, как перышко, которым я и являюсь, и указывает мне на более удобное место в одной из двух вершин овального стола. Когда его пальцы касаются моей кожи, сердце пускается в бешеный галоп. Я отдергиваю руку, пугаясь мысли, что он может почувствовать мой учащённый пульс.

– Присаживайтесь сюда. Чем раньше вы перестанете выглядеть так, будто вот-вот сломаетесь, тем быстрее мы завершим эту неприятную встречу.

На несколько минут мы погружаемся в тишину. Моё сердце бьётся в горле, когда я сажусь в президентское кресло.

– Хорошо, теперь расскажи мне, что произошло, – внезапно просит он.

– Вы мне верите?

– На самом деле, если бы вы хотели придумать историю, то выбрали более крутую личность, – комментирует он. Арон как-то странно серьёзен, не похож на себя прежнего, лишён вызывающей злобы, почти мрачен. – Когда это произошло и что случилось. Как вы познакомились с Джеймсом Андерсоном?

– Компания, в которой я работаю, проводит уборку и в Anderson & Anderson до открытия офисов.

– Я исключаю, что Джеймс решит встать пораньше, чтобы пойти на работу. На рассвете, скорее, он возвращается после одной из своих бурных ночей. Я до сих пор не понимаю, как вы могли встретиться.

– Однажды рано утром я застала Джеймса Андерсона в кабинете брата; его рвало в вазу. Он был явно пьян. В тот… в тот раз он ничего мне не сделал. Просто глупые авансы, но я опрокинула на его голову ту самую вазу, в которую его стошнило, и он пошёл в ванную, дав мне время убежать.

– Есть идеи, что он там делал?

– Я не знаю, но он злился на свою семью. Пока его рвало, он сбивчиво бормотал что-то, говорил, что они разрушили его жизнь, сделали его несчастным, и ещё кучу не самых приятных слов о каждом из них. У меня было ощущение, что он хочет перевернуть вверх дном офис своего брата, а потом и отца, и вдруг он спросил меня, есть ли у меня динамит, чтобы всё это взорвать. От него воняло алкоголем. Я признаю… Сначала я почувствовала… Мне было немного жаль его.

– Вы его поощряли? Мне нужно знать, на случай, если Джеймс будет возражать, утверждая, что это вы пытались соблазнить его.

– Я должна быть безумной и гораздо более отчаянной, чем я есть, чтобы пытаться соблазнить пьяного мужчину, от которого пахнет рвотой. Даже будь он таким же красивым, как вы, я бы никогда не сделала такого!

Понимаю слишком поздно, – я сказала ему, что он красив. Я моргаю, потрясённая собственной смелостью. К счастью, Арон, похоже, не заметил упоминания, или, во всяком случае, не хочет зацикливаться на моей шутке: кто знает, сколько женщин постоянно говорят ему это, кто знает, сколько комплиментов он получает по поводу своей внешности. Мой слишком искренний комментарий должен показаться ему совершенно незначительным.

– Продолжайте, – просто говорит он.

– Мне было жаль его, вот и всё. Я… я знаю, каково это, когда тебя не ценят в семье. Полагаю, я… Я испытала некоторое сочувствие. Так что, думаю, я сказала ему несколько приятных вещей. К сожалению, из-за моей доброты он подумал, что я пытаюсь привлечь его внимание, и попросил меня….. чтобы… – Я краснею, как идиотка, и чувствую себя идиоткой, пока ищу не слишком вульгарный синоним для «отсосать». – Чтобы заняться с ним оральным сексом, – заключаю я, сжимая шляпу, а сердце, кажется, вот-вот пронзит грудь.

– И вот тут-то Джеймсу в голову попала его собственная рвота, – рассуждает Арон. Неожиданно он не делает никаких странных двусмысленных комментариев. Выражение его лица остаётся бесстрастным, как у величественной статуи.

– В точку.

– Что произошло дальше?

– Он вернулся на следующее утро. Я убиралась, а он… следовал за мной повсюду, куда бы я ни пошла, и не давал мне выйти из кабинета, чтобы присоединиться к коллеге на другом конце офиса. Он сделал несколько… несколько замечаний по поводу моей внешности. Но к этому я уже привыкла. Все это делают, вы все это делаете. Потом он сказал мне, что… он хотел бы узнать, каково это… заняться сексом… с не очень красивой девушкой, – На самом деле Джеймс так не говорил, он сказал: «вставить в пи*ду толчка», но я не могу заставить себя повторить эти слова в присутствии Арона Ричмонда. – Потом пришла моя коллега, и он ушёл.

– Вы рассказали ей?

– Я… нет… – признаюсь я.

– Вы поступили неправильно, она была бы полезным свидетелем. И что потом?

Несколько дней Джеймс не появлялся. Однажды утром, когда я уже собиралась уходить, закончив работу, до открытия офисов, он появился снова. Думаю, он снова пил, но не так много, как в первый раз. Он был вполне вменяем. Джеймс сказал, что, хоть я и ходячий ужас, всё, о чём он может думать, это я, он хочет… – Его точные слова были: «У меня постоянный стояк из-за тебя, маленькая бродяжка, я всё время мечтаю тебя трахнуть». – Причинить мне боль, вот.

– Он отпустил вас?

– На этот раз да, потому что снова услышал приближающиеся шаги моей коллеги.

– Когда была совершена попытка изнасилования?

– Месяц спустя. Я не работала там несколько дней, приходила только сюда. Ничего… здесь со мной никогда не случалось ничего плохого.

– В Richmond & Richmond мы не занимаемся сексуальными домогательствами к молодым девушкам. Что произошло через месяц?

– Я снова убиралась в Anderson & Anderson. Знаю, что вы собираетесь спросить: какого чёрта я не отказалась работать там?

Арон смотрит на меня пронзительным взглядом профессионала, который, тем не менее вызывает у меня тупую боль в груди.

– То, что могу сказать я – неважно, – холодно уточняет он. – Гораздо большее значение будет иметь то, что скажут адвокаты Джеймса. А они скажут, что вам понравилась идея «ухаживаний» со стороны сына босса. Они скажут, что такая бедная, непривлекательная девушка, как вы, воспользовалась предоставленной ей возможностью. Заверят, что вы принимали его ухаживания с намерением получить выгоду, но когда поняли, что Джеймс ничего вам не даст, решили заявить на него.

– Он не ухаживал за мной! – огрызаюсь я, покраснев от гнева. – Он приказал сделать ему минет, толкнул меня к стене и просунул руку мне между ног! Это не ухаживание! Если для вас это так, то у вас больное представление об ухаживании!

Я уже собираюсь встать, с твёрдым намерением послать всё к чертям, но Арон Ричмонд останавливает меня, ничего не делая, простым жестом и взглядом, более недовольным, чем мой.

– Я не говорил, что для меня это так, только то, что так будут утверждать адвокаты с его стороны. Чего вы ожидаете? Чтобы они заявляли, что счастливы быть опозоренными, потому что их малыш не может удержать достоинство в штанах? Они сделают всё, чтобы обвинить вас и выставить лгуньей. Понимаете ли вы, что, кроме ваших слов, нет никаких доказательств насилия, которому вы подверглись? Джеймс проникал в вас?

Его прямой вопрос, лишённый акцента, словно он спрашивал, какая погода была в тот день, заставляет меня дрожать.

– Н… нет, – бормочу я, всё больше смущаясь.

– Что помешало изнасилованию?

Я нервно наматываю прядь волос, кусаю губы и проглатываю миллион пустых глотков.

– Вы должны сказать мне… Кстати, я не знаю вашего имени.

– Джейн.

– Итак, Джейн, мне нужно знать, что предотвратило насилие. Возможно, вы предпочитаете написать это для меня, если не можете произнести вслух?

– Нет, конечно, нет. Я не ребёнок.

– Итак? Кто-то пришёл?

– Нет.

– Вы себя как-то защищали?

– Да.

– Хотите, я позову свою коллегу и вы расскажите всё ей?

Мысль о Люсинде Рейес, с которой Арон флиртовал в лифте, усиливает мою тошноту до предела терпимости. Поэтому я беру себя в руки и продолжаю. В конце концов, он мой адвокат, а адвокат – это как врач или приходской священник, верно?

Правда в этом я вовсе не убеждена. Особенно если речь идёт об адвокате Ароне Ричмонде, который совсем не похож на адвоката, не говоря уже о враче или приходском священнике. Но не рассказать ему – значит поступить как маленькая испуганная девочка. С другой стороны, как можно обсуждать определённые детали с мужчиной… с таким мужчиной? Если бы он был как Натан, милым, понимающим и совершенно асексуальным, я бы справилась без проблем, но Арон меня смущает, и не с сегодняшнего дня.

Вот уже почти год Арон Ричмонд стал моей второй самой большой пугающей мечтой. Он не знает и никогда не узнает, но в каком-то смысле его существование сделало мои дни лучше. До сегодняшнего дня. Пока Арон не уставился на меня, уже в лифте, словно желая понять мой странный тип женщины. А теперь перешёл к такому спокойному профессионализму, который, я знаю, не скрывает никаких достойных намерений, только желание убрать меня со своего пути, после того как напугал неосторожными вопросами, выдаваемыми за щепетильные.

– Он… Он положил меня на стол в кабинете… его отца, – шепчу я, с трудом, словно каждое слово – зеркало, по которому я лезу ногтями. – Я не… не могла двигаться. Он собирался… собирался… сделать это, но потом заметил… Он понял, что у меня месячные. – Думаю, я стала того же цвета, что и вино. Не просто красная, а бордовая. Ощущаю сердце повсюду, оно стучит громче, чем мои собственные слова. – Он… он сказал, что я отвратная, а потом попытался засунуть его в… в мой рот. В азарте Джеймс не заметил, что я схватила со стола степлер. Я притворилась, что сдаюсь, просто чтобы заставить его думать, что выиграл, а потом ударила по… ну, вы поняли. Джеймс закричал и ослабил хватку, а я убежала. И конечно, я больше не возвращалась.

Несколько мгновений с непостижимым видом Арон оглядывает меня. Не потому, что его взгляд не выражает никаких эмоций, а потому, что их слишком много, и я не в состоянии расшифровать. Отвращение при одной только мысли о том, что какой-то мужчина мог захотеть прикоснуться ко мне, да ещё таким отвратительным и жестоким способом? Неверие и сарказм по поводу моей реакции? Мужская идентификация боли, которую испытал этот негодяй?

Чего точно там не вижу, так это сочувствия ко мне. Не замечаю я возмущения и солидарности. Да и как он мог? Ни один мужчина не сочувствует женщине, которая подверглась преследованиям или изнасилованию. Каждый, даже тот, кто выдаёт себя за прогрессивного и чувствительного человека, в глубине души считает, что данная женщина, будь она красива или уродлива, одета как монахиня или шлюха, сделала что-то, чтобы заслужить это. Арон, конечно, тоже так думает. Несколько мгновений он смотрит на меня, нахмурив брови.

– Вы проткнули его пенис? – наконец спрашивает он.

– Я не задерживалась, чтобы внимательно осмотреть точное место, куда его ранила… но полагаю, что… Думаю, да.

– Плохо, очень плохо.

– Я должна была позволить ему продолжить? – восклицаю, даже кричу я. – Нет, конечно, нет! Начинаю понимать, что вы имеете в виду. Могут сказать, что помимо того, что я шлюха и лгунья, я ещё причинила и серьёзный вред здоровью, и обвинить меня в преступлении?

– Что-то в этом роде. Сколько времени прошло с момента события?

– Пара недель.

– Почему вы сразу обо всём не сообщили?

– Потому что я боялась. Я просто хотела забыть. Потом мой сосед, который также является моим другом, убедил меня, что… что такой мужчина, как Джеймс Андерсон, безусловно, привык к насилию над женщинами. И если я не хочу делать это для себя, я должна сделать это для других. Ради всех, кто не сообщил о нём в прошлом из-за похожего страха, и тех, кого он может изнасиловать в будущем, если я не вмешаюсь. И поскольку я не… У меня не очень хорошие отношения с полицией… Я решила обратиться сюда.

– Почему у вас не очень хорошие отношения с полицией?

– Это неважно.

– Всё важно. Если у вас есть судимость, и вы имеете криминальное прошлое, если вы по какой-либо причине были в тюрьме, Андерсоны могут использовать это оружие против вас, выставив…

– Проституткой, лгуньей, жестокой и преступницей?

– Да.

– И если бы у меня были… приводы… должна ли я… Должна ли я рассказать? Даже если они не имеют никакого отношения к… с этим делом?

– У вас есть криминальное прошлое, Джейн Фейри?

Мне кажется, что за один час жизни я состарилась на целый век. Не могу. Мне жаль других женщин, которые подвергались или будут подвергаться насилию со стороны этого негодяя, но продолжить я не могу. Я была готова к процессу, была готова к боли, но не к таким испытаниям и не к такой боли. Мне невыносимо возвращаться в прошлое, вновь проживать каждый момент моей истории, и мне невыносима мысль о том, что Арон Ричмонд будет разглядывать её вместе со мной.