Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"
Автор книги: Амабиле Джусти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
Бля, она мне безумно нравится.
И мысль о том, что ей нравится Томас, мучает меня.
– Дит, Моррис хочет тебе кое-что показать, – тихо говорит Джейн. Она называет его настоящим именем, и эта демонстрация близости сводит меня с ума. – Он увидел ракурс. На пляже есть дом, который по-особому светится при свете звёзд, и Моррис хочет узнать, не подойдёт ли тебе в качестве фона для одной из его ночных картин. Он фотографирует его, но хотел бы, чтобы ты увидела вживую.
Дит радостно вскакивает на ноги.
– Конечно, дорогая. Уже иду. Составишь компанию Арону, ты не против?
Затем Дит выходит из комнаты и исчезает в темноте.
Джейн неподвижно остаётся на месте. В этой одежде, с бледным лицом, большими глазами и длинными ресницами она похожа на куклу. Почему я сразу не заметил, как она красива? Почему сначала она показалась мне непривлекательной? Я позволил ввести себя в заблуждение этой неуместной раной, её неровным шагом, её застенчивостью, и не обратил внимания на гармонию всего остального. Не обратил внимания на её грацию, на неотразимую миловидность, на то, как она сталкивается с призраками сложной жизни, на смелость, с которой рычит, защищаясь. На её непроизвольную чувственность, которую теперь хорошо вижу, я вижу слишком хорошо, и это меня глубоко возмущает.
Томас был менее слеп, чем я. И я был большей сволочью, чем Томас. Это бесит меня вдвойне, заставляет чувствовать себя глупым и бездарным второгодником, одним из тех придурков, которые смотрят на абстрактную работу и видят лишь обрывки вместо силы, элегантности, эмоций и вызова.
Я пью миртовый ликёр, пока она стоит рядом с дверью, и мне хочется сказать ей: «Подойди, садись ко мне на колени, не оставайся в стороне».
Но вместо этого я говорю лишь:
– Итак, ты будешь позировать для портрета. В конце концов обычное женское тщеславие взяло верх.
Её смущённый и нежный взгляд становится опасной пороховой бочкой.
– Если бы я решила позировать, то сделала бы это не из тщеславия, – огрызается, и она так непредсказуемо порывиста, что мне приходится прилагать огромные усилия, чтобы не встать, не обнять её и не раскрыть её губы своим языком. – Я бы сделала это с надеждой. Надеждой на то, что такой великий художник, как Томас, сможет разглядеть во мне что-то такое, чего не вижу я, что-то за пределами этой маски. Тщеславие… я не знаю, что это. Ничто из того, что я собой представляю, не вызывает у меня гордости, и если ты не понял этого обо мне, то ты ни хера не понял… – И тут же подносит руку к губам, словно хочет остановить очередное ругательство, чтобы оно не преследовало то, что уже вырвалось. От этого жеста мне ещё больше хочется её поцеловать.
Я встаю, ставлю бокал на столик и приближаюсь к ней с медлительностью, не соответствующей ритму моего сердца.
Она отступает мелкими шажками, плиссированная юбка шуршит по бёдрам с шелестом, почти похожим на тонкий вздох. Шарф сползает с плеча и свисает в сторону, открывая целомудренный вырез белого джемпера и ямочку у основания шеи.
Путь Джейн к отступлению преграждает стена. На ней висит картина с изображением моей матери, самая плотская из возможных, тёмно-красная в пастозной технике, с мазками настолько насыщенными, что на холсте они стали трёхмерными. Я подхожу к Джейн и останавливаюсь напротив, при этом выражение моего лица не перестаёт быть хмурым.
– Нам нужно решить одну проблему, – заявляю негромко и наклоняясь, чтобы говорить с ней вплотную.
– Какую… какую проблему? – заикается она.
– Прежде всего, я хочу знать, что происходит между тобой и Томасом. И не надо нести чушь, что это не моё дело, а касается только тебя, и я не имею права вмешиваться, потому что ты прекрасно знаешь, что это не так… – Она ничего не говорит, от изумления широко раскрывает глаза, прикрывает удушливо губы, ёрзает в своих лакированных ботинках, юбка продолжает шептать, как атласная. Я продолжаю говорить, придвигаясь всё ближе и ближе. Через секунду и миллиметр мои губы коснутся её уха. – Тебе не нужны глаза художника, чтобы узнать о себе больше. Тебе могу сказать я. В тебе больше красоты и больше души, чем я когда-либо видел в мире. Ты не монстр, за которым ты прячешься от страха. Ты вызываешь во мне желание защитить тебя, а я никогда никого не хотел защищать. В каком-то смысле ты заставляешь и меня открывать свою собственную красоту и душу. Я пугаю тебя, Джейн? – Она кивает, её щёки того же цвета, что и юбка в школьном стиле. – Почему?
– Я не… Я не знаю, что… что ты от меня хочешь.
Я слегка хрипло вздыхаю.
– Ты удивишься, если скажу, что я и сам не знаю? Я чертовски запутался. Хочешь помочь мне разобраться, Джейн?
Не целовать её – это усилие, граничащее с болью. Мне хочется протянуть руку и коснуться её везде. Но я не должен и не могу. Не сейчас, когда мои мысли полны «почему» и не в месте, где нет уединения, когда она дрожит, как только что проросший листок, такой нежный и юный, ещё не знающий, как трудно пережить ветер.
Её ответ, однако, превращает меня самого в совсем юный листок.
– Да, – шепчет она, – я хочу помочь тебе понять это.
Я улыбаюсь ей, будто она только что подарила мне солнце, но в это время снаружи раздаются голоса.
Я отстраняюсь от Джейн, делаю шаг назад и провожу рукой по волосам. В ноздрях у меня ещё стоит аромат её талька. И я всё ещё испытываю желание прикоснуться к ней.
В этот момент входят Томас и Дит.
Взгляд Дит устремляется ко мне со скоростью удара хлыста. На меня смотрит не Дит, не подруга, с которой можно свободно болтать о чём угодно, а мать, далёкая от подруги, куда более традиционная, чем когда-либо за тридцать два года жизни. В общем, злая мать.
Джейн говорит, что устала, извиняется и собирается лечь спать. Томас смотрит на неё так, словно она ему небезразлична на самом деле, и это высвобождает во мне нового собственнического монстра.
Когда они оба уходят, я резко спрашиваю Дит:
– Что это такое? Надеюсь, они остановились не в одной комнате!
Дит улыбается мне ангельской улыбкой.
– Они разделят спальню только по своей воле, если захотят, а не потому, что я выделила им обоим одну комнату. Однако на данный момент, похоже, у них нет такого намерения. Скорее, я хотела бы знать, каковы твои намерения. Мне кажется, я что-то прервала или ошибаюсь?
– Я не понимаю, о чём ты говоришь, – вру я.
– Ты всё прекрасно понимаешь. Ты и Джейн ведёте себя не совсем как адвокат-клиент. Ничего не хочешь мне об этом рассказать?
– Нет, я бы сказал – не хочу, – сухо отвечаю я. – И я был бы признателен, если бы ты тоже избегала этого.
Дит подходит ко мне ближе, сохраняя на лице выражение больше похожее на материнское, чем на дружеское.
– Если ты запутался, постарайся прояснить мысли. Я не позволю тебе причинить боль этой девушке. Не позволю тебе прикоснуться к ней, если только на ладони не лежит твоё сердце.
– А на ладони у Томаса оно лежит? – вызывающе спрашиваю я.
В ответ Дит улыбается мне, и к ней возвращается частичка подруги.
– Ты предсказуемый дурак, дорогой. Верю, что надежда есть. А сейчас, однако, иди и отдохни. Я приготовила для тебя комнату.
Я не могу не смотреть на неё с недоумением.
– И когда ты это сделала?
Дит недоуменно пожимает плечами.
– Несколько часов назад. Несмотря на небольшое расстояние между Саутгемптоном и Саг-Харбором, я была уверена, – ты не захочешь ехать к себе домой и предпочтёшь остаться на ночь у меня.
Мой взгляд остаётся скорее растерянным, чем убеждённым.
– Но как ты узнала, что я приеду?
Она разражается смехом, а потом заявляет весело:
– Не знаю… шестое чувство?
Глава 12
Джейн
Я не согласилась позировать для Морриса, но приняла приглашение поехать в Хэмптон к Дит. Не знаю, почему я изменила своё решение. После того как увидела, как Арон целует Лилиан, что-то во мне выключилось и одновременно включилось что-то другое. Я решила, что не буду замыкаться в себе, буду выходить из дома, не буду превращаться в ёжика. Я перезвонила Дит и спросила, есть ли у меня ещё время принять её приглашение.
Хотя портрет я всё равно не хочу. Я добилась большого прогресса, могу смотреть на себя без прежнего страха, могу терпеть себя, могу жить со своими недостатками. Я могу принять эту ущербную, чудаковатую Джейн, которая наблюдает за миром, не глядя ему в лицо, но я требую, чтобы мир вёл себя так же, чтобы он не зацикливался на моём существовании, чтобы смотрел на меня, но при этом не видел.
После ужина Моррис приглашает меня на прогулку. Я соглашаюсь, потому что люблю темноту и море.
Некоторое время мы молчаливо идём по пляжу. Потом он рассказывает мне кое-что о себе, о своих начинаниях в живописи, и когда упоминает о своих очень религиозных родителях, которые хотели видеть его священником и чуть не умерли от сердечного приступа, когда поняли, что у них есть сын, который хочет быть художником, склонен нарушать большинство заповедей и ходит в одежде бунтаря, я не могу не проникнуться его историей и не задуматься, есть ли в мире сын, который оправдывает ожидания своих родителей.
– Никто из нас не рождён для того, чтобы оправдывать ожидания других, – заявляет Моррис спокойным тоном человека, пришедшего к непреклонному выводу. – Каждый из нас должен удовлетворять только себя. Прежде чем мы это поймём, нам предстоит много битв. Мы испытываем вину, считаем себя чудовищами только потому, что преследуем мечту быть счастливыми даже за счёт счастья других людей, мы повторяем свои шаги, чтобы нас моделировали, потому что нас учили, – следует почитать отца и мать, и неважно, если мы обесчестим свою мечту… И тогда, к счастью, самые упорные из нас становятся самими собой. Мы становимся теми, кем были рождены быть. Для чего ты родилась, Джейн? Я не спрашиваю, что ты любишь делать. Я спрашиваю, кем ты любишь быть?
Его вопрос пугает меня. Кто я? Кем я люблю быть?
Я настолько привыкла выживать, что никогда не задумывалась о жизни, о планировании, о желаниях. Я как будто никогда не представляла себя в будущем. У меня не было никаких мечтаний, разве что, на короткое время, заниматься танцами.
С некоторых пор то и дело, робко и болезненно, в моих мыслях появляется мысль о завтрашнем дне. Она пугает меня до смерти, потому что я ничего не могу сделать, у меня ничего нет, я никто. Но в то же время она волнует меня, потому что я могу всё, могу иметь всё, я могу быть всем. Всем, чем я захочу. Даже если и не знаю чего. Слишком много альтернатив может быть таким же удушающим, как и полное отсутствие выбора.
– Я не знаю, – искренне отвечаю я. И тут предложение вылетает из моих уст, и я не могу его остановить. – Я бы хотела, чтобы меня любили.
– Это обычное желание, но у меня сложилось впечатление, что для тебя оно фундаментальное.
– Мне хотелось бы понять, что значит быть важным для кого-то: на самом деле важным.
Говоря это, я думаю об Ароне. Я всегда думаю об Ароне. Он помог мне расколоть мой панцирь, осторожно постукивая по нему изнутри. Я люблю его так сильно, что мне достаточно того, что он счастлив с другой. Это убивает меня, но этого достаточно.
– Остановись прямо там! – неожиданно восклицает Моррис. Я замечаю, что он стоит чуть позади и наблюдает за мной. Он смотрит на меня на фоне дома, такого белого, что похож на песочный замок. Моррис поднимает руки, соединяет большие и указательные пальцы, как бы создавая рамку, и говорит:
– Если бы я только мог изобразить тебя…
– Я уже сказала тебе «нет», – бормочу в ответ.
– Это ты не хочешь или Арон?
– Что… что?
– Он показался мне ревнивым. На выставке он позвал тебя, искал и увёл в очень собственнической манере.
– Нет, ты сильно ошибаешься! – восклицаю я, почти шокированная таким заблуждением.
– Ты ему нравишься, но ты об этом не знаешь, верно? Не знаешь, потому что у тебя нет достаточной уверенности в себе. Ты думаешь, что недостойна такого красивого мужчины. Но, возможно, это он тебя недостоин. Может, среди вас двоих, ты самая интригующая, завораживающая и загадочная.
– Между мной и Ароном ничего нет, – настойчиво повторяю я, ужасно смущаясь.
Моррис дружелюбно улыбается.
– Если это Арон стоит у тебя на пути, пусть знает, – я не хочу изображать тебя с целью соблазнить. Когда я говорю, что ты интересная, я действительно это имею в виду. Это не отговорка обкуренного придурка-художника, чтобы затащить девушку в постель. В тебе есть эмоциональная интрига, которую иногда я улавливаю, а иногда она от меня ускользает. Ты привлекательна и загадочна, но я не хочу ничего, кроме как изобразить тебя на полотне. Моя картина, та, с уроком танцев, тебя напугала, да? А знаешь, что её купил Арон?
Я теряю дар речи. Смотрю на Морриса так, словно мне только что открыли истину, слишком причудливую, чтобы быть правдой.
– Арон… купил… её?
– Купил. В той картине было что-то от тебя, я уверен. Что-то, что он хотел скрыть от взглядов других людей и одновременно от тебя самой. Что-то, что он хотел получить для себя. Подумай только, эта картина стала предметом спора между ним и другим клиентом, и Арон завысил цену втрое. Никто не покупал мои работы за такие деньги. Дит тоже была озадачена. Похоже, Арону не нравится фигуративное искусство, но, когда я сложил два и два, я нашёл в этой картине частичку тебя, и именно поэтому он хотел её купить. И не сомневаюсь, Дит тоже всё поняла. Так что не надо говорить, что между вами ничего нет. На мой взгляд, всё ещё впереди.
Меня бросает в дрожь, но не от холода. Я содрогаюсь от сказанных слов. Арон купил картину с балериной. Почему он так поступил? Интерпретация Морриса – это промах, или, возможно…..
Он снова обращается ко мне, уже более весёлым, почти ликующим тоном.
– Пожалуйста, Джейн, ты не могла бы вернуться в дом и пригласить Дит прийти посмотреть на этот великолепный вид? И пообещай мне только одно: ты останешься в доме и насладишься великолепным видом там.
– Не понимаю, о чём ты говоришь.
– Думаю, у Дит гости. Я мельком увидел, как кто-то вошёл через французские двери.
– Тогда мне не стоит туда возвращаться.
– Напротив, ты должна. Иди, дорогая, позови сюда Дит, а потом перестань бояться и прыгай, ведь жизнь только одна.
***
Я очень плохо сплю. Неспокойно ворочаюсь, временами засыпаю, а потом просыпаюсь с сердцем в горле. Перед самым рассветом, потрясённая слишком реалистичным сном, в котором мы с Ароном занимались любовью, я встаю и начинаю взад-вперёд ходить по комнате. Я дохожу до стены, потом возвращаюсь к стене напротив с тревогой, от которой перехватывает дыхание.
Вспоминаю слова Арона.
Вспоминаю его губы, которые были так близко.
Я вспоминаю его грудь, прижатую к моей.
А потом я начинаю вспоминать снова, и снова, и снова.
Он в соседней комнате, я уверена в этом.
Я чертовски боюсь того, что хочу сделать.
Мне страшно, но у меня только одна жизнь.
А его слова…
И его губы…
Наступает рассвет, я быстро принимаю душ и торопливо одеваюсь. Надеваю джинсы, футболку, немного крашусь.
Я собираюсь совершить самый безумный поступок в своей жизни. Сердце ревёт в ушах, я знаю, что буду жалеть об этом, но отступать не собираюсь.
Затем я открываю дверь и почти кричу.
Арон стоит перед моей комнатой, одетый так же, как и вчера, только без пиджака и галстука и с почти полностью расстёгнутой рубашкой. Его татуировки выглядят резкими, мрачными, рычащими. У него усталый, растрёпанный вид, который только способствует тому, что он выглядит более диким и сексуальным. Длинные волосы взъерошены, и он смотрит на меня с изумлением, похожим на моё.
– Можно войти? – спрашивает низким голосом.
Я молча киваю. Он шагает вперёд, а я отступаю, ноги дрожат, дыхание учащается, словно хочет превратиться в хрип при беге в гору.
Арон оказывается в комнате, я закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной, обхватив себя руками, чтобы поддержать, иначе я поскользнусь, упаду, развалюсь.
– Куда ты собралась? – снова спрашивает он.
Я не отвечаю ему сразу. Молчу и наблюдаю за ним, втайне сильно ущипнув себя за руку. Может быть, это всё-таки сон. Может, я глубоко заснула, пока вертелась в постели, и мне всё это привиделось.
Я щиплю больнее.
Арон смотрит на меня с выражением не меньшей тревоги, чем у меня.
Тогда я набираюсь смелости, хватаю его за лацкан, заставляю держаться поближе ко мне и говорю:
– К тебе.
Его хмурый взгляд превращается в ослепительную улыбку. Арон придвигается ближе, его обнажённая грудь видна между отворотами рубашки, застёгнутой на одну пуговицу. Протягивает руку. Опускает ладонь мне на шею, под волосы. Он стоит и смотрит на меня с улыбкой, пахнущей солнцем.
– Почему?
– Чтобы… продолжить разговор, который… который мы начали накануне. Ты… Ты сказал, что… что мне нужно тебе помочь понять, чего ты хочешь… от меня.
– Я так сказал.
– Я готова… помочь тебе.
– У меня бардак в голове, Джейн. Непостижимый бардак, поверь мне.
– Это неважно.
– Не имеет значения? – переспрашивает он.
– Нет. Главное – желание понять.
– Мне кажется, ты не представляешь, что значит для меня желание понять.
Сглатываю, продолжая держать свою панику под контролем. Неужели я действительно думаю о чём-то настолько рискованном? Неужели я и правда собираюсь сказать ему то, что собираюсь? Как это возможно, – я не собираюсь отступать? Как возможно, что я предвижу риск, на который пойду, и пропасть, в которую неизбежно упаду? Куда делся мой страх? Почему на смену ему пришло это отчаянное желание?
– Да нет, я понимаю, – заявляю я. – Я тебе нравлюсь, хотя ты не совсем понимаешь, в каком смысле. И чтобы понять это, тебе недостаточно знать меня лучше на словах. Нужно… попытаться задействовать ощущения. Чтобы понять, нравлюсь ли я тебе… нравлюсь ли я тебе во всех отношениях. Если бы я тебе не нравилась, твои идеи были бы яснее. Если бы я тебе не нравилась, у тебя было бы подтверждение того, что единственная женщина, которая тебе действительно дорога, – это Лилиан.
Арон смотрит на меня с интенсивностью наведённого прицела.
– Джейн, кажется, ты живёшь в своём собственном мире, почти нереальном и невозможном, и всё же ты всё понимаешь. Иногда ты и правда похожа на ведьму.
– Я не ведьма. Я просто наблюдатель и мыслитель. В любом случае… согласна. – Я не говорю ему, что сама идея оказаться вместе с Лилиан, в роли неизвестной переменной в невероятном уравнении, уже кажется мне необыкновенной. Если Арон не знает, что чувствует ко мне, значит, он не знает, что чувствует и к ней. Если я сделаю паузу и подумаю об этом, если я действительно сосредоточусь на фильме с Ароном Ричмондом, Лилиан Пэрриш и собой, то ущипнуть себя за руку будет недостаточно. Я должна ударить себя по голове, чтобы убедиться, что не сплю.
– Согласна? – спрашивает он.
– Да, всё в порядке. Я же сказала, что помогу тебе понять. Я готова.
– Такое впечатление, что ты готова пожертвовать собой. С какой стати ты соглашаешься, Джейн?
Я прикусываю губу, нервно играю прядью волос, а потом шепчу:
– Потому что я уже знаю, что ты мне нравишься. И я имею в виду не только твою внешность. Это… Я имею в виду, что это очевидно, сияет, и видно всем. Я уже говорила тебе: мне кажется, у нас с тобой много общего. У тебя, несмотря на твою внешность, и у меня, несмотря на мою внешность. И в любом случае знай, я никогда больше не пожертвую собой. Я больше никогда не буду заставлять себя страдать. Я больше никогда не буду бояться. Я буду делать только то, что хочу. А я хочу сделать это, даже если абсурдно, опасно и, возможно, аморально. Так что, повторяю, я согласна.
Хватка Арона становится более энергичной. Его рука прижимает меня к его груди. Затем, с властной нежностью, от которой у меня дрожат ноги, он целует меня.
Его губы опускаются на мои, его язык пробует меня, мои мысли затуманиваются. Бабочки, бабочки, бабочки. В меня вселяется кипящая истома, и если бы Арон не придерживал меня, закинув руку за шею и обхватив другой рукой за талию, я бы поскользнулась, упала, сорвалась.
– Ты в порядке? – вдруг спрашивает он.
Возможно, он понял, что я почти мертва, не могу дышать, что у меня подгибаются ноги и я не умею целоваться?
– Д-да, – лепечу я.
– А ты раньше с кем-нибудь целовалась?
– Н-нет, – продолжаю шептать растерянно.
– Но ты говорила, что у тебя был парень.
– Да, но я его не целовала, и он меня не целовал.
Арон слегка удивлённо охает.
– Позволь уточнить, твой первый раз…
– Мой первый и единственный раз.
– Твой первый и единственный раз был с парнем, который даже не поцеловал тебя?
– Да.
– Он тебя заставил?
– Нет, нет, ничего такого. Просто… я попросила его не целовать меня. Это казалось слишком… слишком интимным.
– А секс – нет?
Я снова кусаю губы и качаю головой. Трудно заставить людей понять. Мне стыдно затрагивать эту тему. Но если не попытаюсь объяснить, Арон будет считать меня ещё более странной.
– Поцелуи – это более глубокая вещь. Потому что ты видишь человека, он перед тобой, перед твоими глазами, ты чувствуешь его запах, его дыхание, язык, слюну, губы. Секс вне поля зрения и вне сознания, ты чувствуешь только оттенок боли, даже не невыносимой, у него презерватив, и он не прикасается к тебе по-настоящему. В поцелуе соприкосновение более навязчиво, и если тебе это не нравится, то может ранить гораздо сильнее.
Арон несколько мгновений молчит, как бы обдумывая смысл моей смелой теории.
– Если ты даже не хотела его целовать, почему ты занялась с ним сексом? – спрашивает, немного раздражённый.
– Потому что я отчаянно хотела быть похожей на других девочек. Я только что вышла из колонии. Казалось нормальным иметь парня, заниматься с ним сексом.
– Ты хоть получила от этого удовольствие?
– О нет, совсем нет, но это было неважно, я даже не придала этому значение. Мне просто хотелось обмануть себя, что на несколько минут какой-то парень нашёл меня привлекательной. Вот как было. После этого мы попрощались, без ожиданий и обид.
– Бля, Джейн.
– Что, бля?
– Бля всё. Бля, потому что ты сделала это дерьмо. И бля, потому что это был твой первый поцелуй.
Я понимаю его точку зрения. У него есть сомнения. Он понял, что я неопытна. Может быть, Арон опасается, что я буду страдать больше, чем ожидал, или что я придам этому событию слишком большое значение.
Конечно, я буду страдать, позже, когда он поймёт, что всегда желал только Лилиан. И, конечно, я придам событию значение. Это будет мой настоящий первый раз. Я буду вспоминать об этом в будущем, если у меня будет будущее. Но я не скажу ему об этом.
– Да, но ты не волнуйся, – говорю я небрежным тоном, вынырнувшим неизвестно откуда, из какого-то неизведанного уголка моей души. – Я ничего не поставлю на пьедестал! Не бойся, что по неопытности я придам всему преувеличенную символическую ценность, и заставлю тебя сделать то же самое. Я уже говорила, что не против того, чтобы ты сам разобрался, чего хочешь от меня. Я прекрасно понимаю, ты можешь прийти к более чем очевидному выводу: я тебе не нравлюсь и в лучшем случае мы сможем быть друзьями.
– Мы не сможем быть просто друзьями, Джейн, я всё больше и больше убеждаюсь в этом.
– Так… Ты хочешь сказать, что тебе… Тебе понравилось целовать меня?
– Я собираюсь сделать это снова. Это даст тебе подсказку.
И он делает это снова. Арон снова целует меня и обнимает так крепко, что я не знаю, где кончаюсь я и начинается он.
Пока мы целуемся, мы бессознательно двигаемся к кровати. Когда я понимаю, что моё положение изменилось с вертикального на горизонтальное, я не могу не почувствовать страха. Я лежу на спине, Арон возвышается надо мной, и от его пристального взгляда меня отделяет лишь тонкий слой макияжа. Я не могу назвать себя беспринципной соблазнительницей, сердце бьётся, бьётся, бьётся, а потом перестаёт биться, а потом снова начинает колотиться в горле.
– Не волнуйся, мы не собираемся ничего здесь делать, – бормочет Арон, словно прочитав мои мысли. – Моя мать отрежет мне ноги, если узнает.
– Почему Дит так поступит? Мне не двенадцать лет, я не под её опекой, и сама принимаю решения.
– Ты под её опекой, поверь мне; в определённом смысле так и есть. Ты появилась в её жизни, понравились ей как человек, и теперь ты – часть того, что она называет «своей эмоциональной семьёй». В неё входит больше людей, с которыми у неё нет кровных связей, чем настоящих родственников. Дит заботится о тебе и ей бы не понравилось…
– Я… я рада, что она заботится обо мне, – отвечаю тихо, – но я не понимаю, почему она должна отрезать тебе ноги.
– Потому что она считает тебя слишком невинной, – он останавливается, внезапно встревоженно глядя на меня. – Ты невинна, Джейн. Моя мать не ошибается. Может быть, ты не готова… Возможно, мы сейчас сильно облажаемся.
– Нет! – восклицаю я и тоже сажусь на край кровати. Я собираюсь сказать то, что никогда не думала, что скажу. – Если ты передумал, потому как понял, что я тебе не нравлюсь, это прекрасно, я, конечно, не могу тебя заставить, но… все остальные причины… это… чушь собачья, вот. Мне двадцать три года, и у меня, может быть, не так много сексуального опыта, но я гарантирую тебе, что я уже не ребёнок. И вообще, если хочешь знать, я никогда им не была. Я не невинна. У меня есть абсурдные, опасные и аморальные желания, потребности и мысли. И ты мне чертовски нравишься. Так что прекрати.
Арон смотрит на меня несколько мгновений. Потом улыбается.
– Может, уедем? На машине мы доберёмся до моего дома максимум за полчаса.
Ноги трясутся, обрыв всё ближе и глубже, но мой ответ прост:
– Поехали.
***
Мы покидаем дом Дит, даже не предупредив её. Пока едем те десять миль, что разделяют Саутгемптон и Саг-Харбор, дальше на север полуострова, мой разум – чистый лист. Я не могу думать, за исключением одной-единственной, повторяющейся мысли, которая размножается во мне, как вирус.
«Я еду к Арону домой.
Я собираюсь переспать с Ароном».
В какой-то момент именно Арон нарушает тишину и прерывает эту мантру, которая восхищает и мучает меня.
– Джейн, ты в любой момент можешь сказать «нет», – успокаивает меня. – Нет всему, чего ты не хочешь. Даже на саму мысль о том, что моя тень может коснуться тебя. Нет такого момента, после которого уже невозможно будет повернуть назад. Окей?
– Окей, – бормочу я, но уже знаю, – ничего подобного не произойдёт. – Арон… зачем ты купил картину Морриса?
Он крепче сжимает руками руль.
– Этот придурок напел?
– Он не придурок, и не думаю, что это информация формата государственной тайны.
Арон резко переключает передачу, заставляя машину визжать.
– Тебя он интересует? – спрашивает, не глядя на меня.
– Конечно, интересует, – уверенно отвечаю я. – Он отличный художник и хороший парень. Может ты… не мог бы ты сказать мне, почему купил эту картину?
– Потому что она мне нравится.
– Она отличается от того искусства, которое ты ценишь обычно.
– Я могу передумать, если что-то красивое попадётся мне на глаза.
– Ах, хорошо.
– Похоже, ты разочарована ответом.
– Нет, ты ошибаешься, это хороший ответ.
– Что ты хотела, чтобы я сказал? Что купил картину, потому что она заставляет меня думать о тебе? И потому что я заметил, когда она постоянно находится у тебя перед глазами, ты страдаешь, а я не хочу, чтобы тебе было плохо?
– Н-нет, если это неправда…
– Я не знаю, в чём правда, Джейн. Всё, что вращается вокруг тебя – часть тайны, которую мне предстоит разгадать. Я же сказал, – я в поиске. Мне понравилось. Я купил. Сейчас это всё, что могу тебе сказать. Скорее, ты скажи мне одну вещь. Что значит, я не выгляжу как парень из Хэмптона?
– Это не было оскорблением, клянусь. Я имела в виду, что, хотя ты и богат, ты не кажешься мне глупым засранцем, как большинство людей в определённых кругах. Не то чтобы все люди были такими, Дит, например, не такая, но у неё великолепный дом, и она точно не может назвать себя бедной. И ты тоже любишь окружать себя красивыми вещами, но делаешь это для себя, для услады глаз. Ты сдержан и глубок. Даже когда ты… когда ты появлялся на страницах журналов… со своими девушками, которые…
– Это были не мои девушки. Это были женщины, и точка.
– Ну, когда тебя фотографировали с этими знаменитыми женщинами на некоторых светских мероприятиях, ты выглядел… ты выглядел как большой мудак.
Арон смеётся, на мгновение поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и ещё одно мгновение, столь же мимолётное, сколь и сильное, одной рукой ласкает мою ногу. Мгновение, клянусь, мгновение, которое заставляет всё моё тело воспламениться.
– Я раньше был до ужаса мудаком, – подтверждает он. – Ты покупала эти журналы?
Лучше не говорить ему, что я покупала их специально, чтобы посмотреть на него. И рассматривала тайком.
– Время от времени.
– И ты поняла это, только взглянув на фотографии?
– Более или менее.
– Ты не очень далеко ушла от реальности в том, что касается моей конфиденциальности. Что касается глубины, то, боюсь, я более поверхностен, чем ты себе представляешь.
– Это неправда, и у меня есть тому доказательства.
– Доказательства?
– Да. Ты заметил меня. Ты посмотрел на меня. Ты увидел меня. Будь ты поверхностным, ты бы даже не заметил моего существования. Я не трофейная женщина. Тем не менее, по-своему, я тебя заинтересовала. Для меня это доказательство.
***
Этот дом тоже дворец для простых принцесс. Вся его обстановка роскошна, даже более роскошная, чем в городском пентхаусе. И это мне в нём нравится: Арон утончён. Он мог бы щеголять богатством, но то, чем он владеет, сдержанно и красиво.
Как только мы входим в дом, сразу же встречаем женщину средних лет, которая поливает растения.
– Адвокат Ричмонд! – восклицает она. – Вот уж не ожидала вас увидеть! Разве вы обычно не проводите День благодарения у своего дедушки? – Не думаю, что она ожидает ответа, её слова – весёлое подтверждение надёжной горничной, знающей привычки своего работодателя. – Я не смогла приехать вчера, поэтому заехала сегодня, чтобы поработать в саду…
Потом она замечает меня, и её и без того весёлый взгляд становится почти ликующим.
– Самое время! – восклицает женщина. Затем она осматривает меня со смутным недоумением, как бы удивляясь, как такой мужчина, как Арон, привыкший к сливкам женской красоты, может находиться в моей компании.
Я отступаю, глупо оцепенев от ужаса, пока не понимаю, что совершила ошибку и судила о намерениях женщины сквозь фильтр своего страха. Потому что она широко улыбается, демонстрируя все зубы, которые ей дала природа, и выглядит воодушевлённой и растроганной, будто стала свидетелем какого-то чуда.
– Приготовить вам вкусный завтрак, дорогая? – спрашивает меня. – Вы выглядите так, словно спали мало и плохо.
– Кофе, – отвечает Арон, – и что-нибудь из тех вкусных и высококалорийных блюд, которые вы умеете готовить. Но потом вы идёте домой. И не нужно возвращаться.
– Можете на это рассчитывать! – восклицает женщина и, сняв садовые перчатки, идёт в глубь виллы.
