Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Если Дит и ценит то, как я её назвал, она никак этого не показывает.

– Я не преувеличиваю, Арон. Будь осторожен. Я серьёзно. Если в своей постоянной войне против отца ты используешь то же оружие, что и Корнелл, то рискуешь стать таким же, как он. Но ты же не хочешь, чтобы это произошло, верно?

– Я никогда не буду таким, как он, – отвечаю с неуверенностью человека, который рассказывает сказку, в которую не верит. Тем не менее я должен верить в эту басню. Даже если боюсь, что впитал каждый атом его недостатков в свою ДНК, у меня всё ещё есть иллюзия, что я лучше него.

– Тебе не остаётся ничего другого, как доказать это, – продолжает Дит, вставая и отказываясь позволить мне заплатить за обед, решительно протягивая официанту свою кредитную карту.

Мой взгляд спрашивает её «как?» и одновременно сожалеет об этом вопросе.

– Найди эту девушку, – серьёзно настаивает она. – Извинись за свои манеры. Убеди её заявить на этого маленького монстра. Пусть она чувствует себя в безопасности. Короче говоря, используй свою совесть. А теперь прости меня, я должна вернуться в галерею, – она наклоняется, ласково проводит по моей щеке, затем застёгивает пояс плаща, такого же кроваво-красного, как и её вдохновенные работы. Но перед тем как уйти, добавляет:

– Если ты правда хочешь насолить отцу, не отвергай этот иск, Арон. Только веди дело по-своему. Сопереживать проблемам других – вот что отличает человека от мужчины.

***

Обычно нескольких слов Дит недостаточно, чтобы расстроить меня. Я сделан не из пористого материала. Обычно проповеди других (если позволяю кому-то их читать мне), от меня отскакивают. Однако, поскольку я не сделан и из ударопрочного внеземного материала, то временами не могу не чувствовать покалывания, на вкус похожего на дискомфорт. Поэтому несколько дней я чувствую себя некомфортно.

Злюсь, в небольшой степени, на Дит.

В основном злюсь на отца, который сообщил мне, что поручил Люсинде связаться с Джейн Фэйри. А мне (очевидно, неготовому разбираться с приятными тонкостями уголовного права), придётся заниматься выселением за неуплату и квартирным спором.

Думаю, именно по этим причинам я прошу своего секретаря разыскать Джейн Фейри.

Мне должно быть наплевать на неё и на всю вселенную.

Я должен продолжать выполнять свою обычную работу, и если её не оценят по достоинству, то должен и могу взять отпуск. Я даже могу поискать работу в другом месте. Найдётся сотня других фирм, готовых меня принять и сделать старшим партнёром, гораздо раньше, чем предполагают мои родственники. Меня не пугает мысль о более мелкой фирме с не самым выдающимся оборотом: удовлетворение оттого, что я пошлю к чёрту тех, кто низко ценит мои способности, превзойдёт размер любого чека.

Тем не менее я в бешенстве и не намерен брать отпуск, а решаю разыскать девушку. Очевидно, она не выходит на работу, но это не мешает узнать её адрес.

Итак, вопреки себе, в следующую субботу я оказываюсь в северной части Куинс, в районе, который агент по недвижимости назвал бы привлекательным, если не говорить ветхий. Таунхаусы, похожие на печенье, изъеденное временем и запустением, выстроились вдоль улицы, в тротуарах которой тонут корни немногочисленных пожелтевших деревьев, похожих на скульптуры из слоновой кости.

Не понимаю, я зашёл так далеко, чтобы доказать отцу и деду, что намерен противоречить им до смерти, или чтобы доказать матери, что моя совесть – незагрязнённый колодец.

Уверен в одном: остановившись перед самым уродливым домом из всех, я решаю уйти. Идея позлить Корнелла и угодить Дит – в любом случае ребячество. В обоих случаях это не говорит в пользу моего интеллекта и независимости.

Я уже собираюсь развернуться, когда дверь открывается.

– Вы кто? Вы кого-то ищете? – спрашивает меня старик. Я киваю ему, выражая намерение не отвечать, кто я и кого ищу, словно остановился случайно перед этим образчиком плохой архитектуры, и поворачиваюсь к нему спиной. – Вы Арон Ричмонд, верно?

Я вздрагиваю и снова оборачиваюсь.

– А вы? – спрашиваю его в свою очередь.

– Джейн живёт там, – сообщает он не отвечая. Пожилой мужчина указывает на то, что, несомненно, является входом в подвал, расположенный за коротким лестничным пролётом вниз. – Вы адвокат Ричмонд, верно? – настаивает он. Его взгляд, похожий на воду, немного подозрительный и чуть заинтригованный. – Просто феноменально, как вас описала Джейн. Я бы узнал вас даже в час пик на Таймс-сквер и без очков. Самый красивый мужчина в мире, сказала она, немного Трэвис Фиммел и немного мистер Дарси, и я не могу отрицать…

– Натан!

Вдруг в подвале как будто разбилось окно. Но окно не разбивалось. Это только голос Джейн Фейри, раздался так же пронзительно, как стекло, разбитое на сотни осколков. Из-под лестницы появляется её лицо, покрасневшее до ушей.

Я сразу же понимаю, – показаться, было последним из её намерений. Она подслушала разговор и вышла с намерением помешать своему соседу сообщить мне, что считает меня самым красивым мужчиной в мире.

С растрёпанными волосами, в коротких шортах и футболке, настолько мешковатой, что сползает с одного плеча, Джейн останавливается у подножия ступенек. Я смотрю на неё и не могу не обратить внимание на изящно длинную шею. Я не могу не заметить, что девушка без лифчика, и острые соски деформируют лёгкую ткань футболки. Я не могу не заметить, что, несмотря на ещё один шрам, который, как ветка, взбирается вокруг колена, у Джейн гибкие ноги. Я имею в виду, если бы у девушки не было столько отметин, если бы я мог её отфотошопить, удалив всё лишнее, Джейн Фейри определённо трахабельна.

– Чего вы хотите? – встревоженно спрашивает она, не поднимаясь по лестнице.

Поэтому к ней спускаюсь я. По мере моего приближения Джейн отшатывается, как испуганный щенок. Внезапно она возвращается в квартиру и почти захлопывает дверь у меня перед носом. За облупившимся дверным проёмом виднеется только часть её лица, прядь волос и рука.

– Что вы здесь делаете? – повторяет она свой вопрос.

Её страх вызывает у меня тошноту. Я не могу смириться с тем, что она так напугана, будто ожидает нападения с моей стороны. Не выношу такой паники в женщине. Предпочитаю шлюх жертвам.

– Я не желаю тебе зла, так что успокойся, – отвечаю я. – Если разрешишь войти, мы сможем спокойно поговорить.

– Нет! – восклицает она, явно разволновавшись. – Об этом не может быть и речи. Чего вы хотите? – настаивает она.

– Я пришёл узнать, не передумали ли вы.

– Нет, – повторяет она. – Я совершила ошибку и прошу прощения, если зря потратила ваше время. Я сообщила об этом и вашей коллеге вчера по телефону.

– Если опасаетесь, что из вашего прошлого могут всплыть наружу нежелательные детали, расскажите обо всём мне. Я связан профессиональной тайной, и мы оценим, есть ли там события, которые могут действительно навредить вам и…

– Нет! – снова кричит она; её голос срывается, будто петля душит горло. – Пожалуйста, уходите.

– Что такого ужасного вы сделали, Джейн? – спрашиваю я. И как только произношу это, едва называю её имя, я понимаю, что действительно хочу знать. Что мог сделать этот обиженный маленький лебедь?

– Ничего, что могло бы касаться вас, – бормочет она. – Забудьте, что я существую, – она замолкает, чтобы перевести дыхание и на мгновение скрывается за дверью.

– Это что-то серьёзное? – настаиваю я. – Вы кого-то убили?

Её испуганные глаза лани становятся ещё больше. Джейн приоткрывает губы, и я не могу не заметить какие они пухлые, бледные, но приятно полные. Эта девушка словно хороший фарфор, который ради развлечения кто-то топтал с силой и насилием. Почему, чёрт возьми, она никогда не думала о том, чтобы обратиться к пластическому хирургу?

Пока сам отвечаю себе, что операции такого рода стоят дорого, и у неё, вероятно, нет денег даже на приличный пластырь, Джейн не даёт мне времени на дальнейшие выяснения. Она со злостью закрывает дверь, как если бы я был назойливым продавцом. Сразу после этого раздаётся скрип заклинившей щеколды.

Несколько секунд я остаюсь на месте. Затем пожимаю плечами и не сдерживаю презрительной гримасы.

Как скажешь, Джейн.

Не жди, что я буду настаивать и дальше.

Твоя жизнь меня не касается, твои секреты меня не касаются, и пошли на хрен отец с дедом. А если Дит снова попытается заставить меня чувствовать себя виноватым за то, что не убедил тебя, я придушу её.

Если бы она позвонила мне в другое время, я бы снова отказался. Но сейчас, пока покидаю Куинс и Джейн Фейри в лохмотьях, звонок Люсинды кажется неожиданно желанным. Я соглашаюсь пойти с ней на свидание и на этот чёртов балет.

В тот же вечер мы с Люсиндой встречаемся перед театром, на площади Линкольн-центра. Оставляем пальто в гардеробе и идём к одной из центральных лож.

– Я не думала, что ты согласишься, – говорит мне Люсинда.

– Я тоже, – признаюсь я.

– Я слышала о Мишеле Роберте. Удар ниже пояса, я бы сказала.

– По яйцам Richmond & Richmond, но уж точно не по моим, – добавляю с видом человека, которому всё равно.

– На самом деле, я думаю, они совершили ошибку, – говорит она. – Мишель хорош, но не так хорош, как ты. Или я.

– Мир рухнет, прежде чем эти двое возьмут в партнёры женщину.

– Ты ошибаешься. Твой дед более современен, чем думаешь, настоящий зануда – это твой отец, – заявляет Люсинда с присущей ей решительностью. – И, говоря о решениях против течения, ты правильно сделал, что отшил девушку.

– О ком ты говоришь? – Я делаю вид, что не понимаю.

– Маленькая калека, которую собирался оприходовать Джеймс Андерсон. К счастью, она отказалась от судебного иска. На бумаге дело было выигрышное, но могло иметь неприятные последствия. В суде по делам несовершеннолетних на неё имеется закрытое дело. Андерсоны сделали бы всё, чтобы обратить это в свою пользу.

– Что в файле?

– Без мотивированного предписания получить доступ к записям невозможно, но это точно не будет кражей конфеты.

– Предполагаешь, что там сексуальное преступление. Но это может быть связано с чем угодно.

Соблазнительно скрестив ноги, Люсинда устраивается поудобнее в маленьком красном кресле.

– Арон, ты лучше меня знаешь, что это не имеет значения. Если закрадывается подозрение, что жертва не так уж невинна, как кажется, дело проиграно. Достаточно лишь тени сомнения, и никто ей не поверит. Риск в данном случае слишком высок.

Вскоре после этого, явно убеждённая, что мне наплевать, Люсинда меняет тему и начинает рассказывать о своей страсти к классическому балету.

– Мне нравится всё изящное, возможно, потому что я совсем неизящна, – объясняет она смеясь. Жестом она указывает на своё тело, обтянутое чёрным платьем, подчёркивающим изгибы, которые никак нельзя назвать грациозными. – А что привлекает тебя? Арон, что тебе нравится? Кроме красивых девушек и зарабатывания кучи денег.

– Ты уже дважды ошиблась, Люсинда. В порядке того, что мне нравится – деньги всегда стоят выше любой красивой девушки – и с попыткой поговорить, чтобы углубить наше знакомство. Мы просто должны трахаться, балета уже достаточно для вступления, не находишь? Пусть лебеди умирают, а потом перейдём к более интересным танцам.

***

Во время антракта Люсинда ждёт меня за одним из столиков в буфете театра. Я подхожу к бару, чтобы заказать два коктейля с шампанским. Я хочу пить и мне нужно размять ноги.

По какой-то причине этот спектакль привёл меня в плохое настроение. Почему-то я всё время думал о тонкой белой шее Джейн Фейри. По какой-то причине мне захотелось узнать, в чём заключаются её тёмные секреты.

Возможно, было бы лучше, если бы вместе с коктейлем из шампанского я выпил ещё и виски. Я заказываю виски и выпиваю одним глотком. Затем поворачиваюсь, чтобы с фужерами вернуться к столу.

В нескольких метрах передо мной стоит сама Джейн Фейри. Её недоверчивый взгляд устремлён мне в лицо, пригвождая на месте. Я не пьян. Выпитого виски точно недостаточно, чтобы у меня помутилось в голове, так что либо я сошёл с ума, либо это действительно она. Поскольку она не обычный субъект и уж точно не похожа на миллион других, это должна быть и правда она.

На ней очень простое розовое платье, напоминающее тунику, чёрное пальто и туфли на небольшом каблуке. Длинная прядь волос закрывает щёку. Девушка смотрит на меня, как на врага. Она остаётся неподвижной в метре от меня, в толпе публики, приоткрыв слегка накрашенные губы.

Затем так же молча Джейн поворачивается ко мне спиной и уходит.

Несколько секунд я испытываю удивление нахмурив брови и задаваясь вопросом: какого чёрта она здесь делает? Из всех дней именно сегодня, да ещё и прямо сейчас. И можно ли считать встречу с ней в таком большом городе, совпадением или это проделки судьбы.

От мыслей меня отвлекают духи Люсинды (какие угодно, но только не отрезвляющие), вместе с её мощным голосом, который призывает выпить коктейль, а затем вернуться в ложу для второй части спектакля. Она берёт меня под руку, касаясь своим пышным телом, пока мы спускаемся по лестнице, покрытой кроваво-красным ковром.

Я смотрю на ряды лож и партера и снова вижу «малышку». Джейн спускается, держась за перила. Затем, будто она знает, что я наблюдаю за ней, или словно боится этого, Джейн неожиданно поднимает свой взгляд, чтобы встретиться с моим. Несмотря на расстояние, которое делает её маленькой, словно она кукла, я, кажется, снова улавливаю то волнение, которое отдаёт болью, гневом, страхом.

– Она в тебя влюблена, – неожиданно говорит Люсинда. Я вопросительно смотрю на коллегу. Она смеётся так, как смеются женщины, когда решают быть коварными. – Ты не замечал её раньше, потому что замечаешь только привлекательных женщин. Она сидела в одной из боковых лож. Когда малышка увидела тебя, она стала такого же цвета, как сиденья, и большую часть времени смотрела на тебя. Она сильно колебалась, стоит ли подходить к бару. Девушка стояла позади тебя, неподвижно, глядя тебе в спину, словно не знала, приблизиться или убежать. Не сомневаюсь: она отдала бы свою здоровую ногу и невредимую щёку за то, чтобы ты трахнул её. Однако я бы посоветовала тебе быть осторожным. Помимо ужасной внешности, она может быть убийцей-психопатом.

– С кем я трахаюсь – это моё дело, – комментирую я со скучающим спокойствием. – Но я точно не трахаюсь с такими, как она. И не исключено, что сегодня вечером я не буду трахать и таких, как ты.

– Если тебе не нравятся сильные женщины, то как тебе может подойти маленькая калека.

Я придвигаюсь ближе и говорю ей прямо в ухо. Мой голос – почти шёпот.

– Люсинда, мне нравится конкретная надежда использовать член, но я не из тех, кто любит прелюдии длиной в милю. Почти три часа балета равны трём часам поцелуев без языка. Мне тридцать два, а не пятнадцать, и моё представление об интересном вечере не включает балет. Я ошибся, решив сопровождать тебя. Мне наплевать на Одетту и Зигфрида, и сейчас я ухожу.

Глава 4

Джейн

Как только Арон уходит, я укрываюсь там, где пряталась раньше, хотя для этого больше нет причин. Под кроватью.

Только когда меня окутывает эта пыльная темнота, начинаю дышать нормально. Полагаю, что предпочитать темноту свету и тесные пространства свободным – это нормально. Никто (по крайней мере, ни один взрослый человек), не смог бы выдержать, оказавшись здесь, внизу. С закрытыми глазами, под матрасом, нависающим, как крышка гроба, и панической атакой на расстоянии миллиметра от сердца. Я же, напротив, прогоняю приступ паники именно так. Темнота, закрытые глаза, шум моего дыхания, похожий на звук прибоя.

Арон Ричмонд проделал весь этот путь.

Он раздобыл мой адрес и только что был перед моей дверью.

Арон узнал мой адрес, стоял за моей дверью, и Натан любезно дал ему понять, что я считаю его самым красивым мужчиной в мире.

Вдох, выдох.

Вдох, выдох.

Вдох, выдох.

Арон Ричмонд, убирайся с глаз моих долой.

Я больше не буду искать тебя, больше не буду преследовать тебя, больше не буду видеть сны о тебе. Я больше не буду ласкать себя по ночам, представляя тебя в своей постели, воображая вкус твоего языка и тепло твоих рук. Но ты исчезни, окей?

Я не могу позволить себе уйти с работы в клининговой компании, пока не нашла другую, но надеюсь, что это произойдёт скоро. Нелегко найти новую работу, а для меня это тем более непросто, ведь я устаю быстрее, чем другие люди.

Когда у меня получается выровнять дыхание, раздаётся звонок в дверь. Затем стук. Потом понимаю, что в дверь входит Натан, у которого есть дубликат ключа от моей квартиры.

– Можно мне войти, Джейн? – почтительно спрашивает он. – Ты в порядке, дитя?

Он останавливается на пороге, продолжая звать меня обеспокоенным голосом. Я выползаю из своего укрытия, хотя мне хочется остаться там подольше.

Натан Рейнольдс – добрый пожилой джентльмен, он сдал мне подвал за символическую плату и всегда относился ко мне как к другу и дочери. Натан не заслуживает, чтобы я злилась, потому что не может, просто не может заставить себя не быть честным. По-своему он нежно-взбалмошный старик. Ошибка моя, а не его.

Мне не следовало признаваться Натану в том, что я безумно влюблена в Арона Ричмонда. Шёл дождь, мы смотрели старый фильм с Фредом Астером и Джинджер Роджерс и говорили о любви – прошлой и потерянной. Натан рассказал мне о красивом юноше, которого встретил на итальянских каникулах, когда был молодым, и о том, что он никогда его не забывал, хотя с тех пор прошло шестьдесят два года. Рассказал мне о глубокой и запретной связи, о путешествии друзей, которое стало любовным путешествием, и об Италии, по которой передвигался автостопом, засыпая под звёздным небом.

Мне нечего было рассказать, ничего такого сказочного, никакого незабываемого первого опыта. Поэтому сама не зная почему, я рассказала ему об Ароне. Я не солгала и не сказала, что между нами что-то есть, только, что тайно им восхищаюсь.

Мне следовало промолчать, но было приятно поговорить с человеком, который не прилагал усилий, чтобы не рассмеяться мне в лицо, а только улыбался, с добротой дедушки.

Сейчас Натан улыбается так же, но с ноткой раскаяния.

– Я не должен был ему говорить, да, детка? – спрашивает он. Я качаю головой, кусая губы, всё ещё взволнованная от одной только мысли. – Как только увидел его здесь и понял, кто он такой, в моём сердце затеплилась надежда, что…

– Он пришёл убедить меня продолжить рассмотрение жалобы. Но меня не переубедить. Я ошиблась, послушав тебя, Натан. Знаю, твой совет был дан из самых лучших побуждений, но… мне следовало сначала хорошенько подумать. Я не хочу оказаться в центре разборок.

Даже он не знает точно, почему. Никто не знает. Я приехала в Нью-Йорк, чтобы забыться, слиться с толпой, стать тенью и не оказываться снова в центре сцены. Мне хватило сцены, той сцены, а теперь я хочу лишь оставаться за кулисами.

– Гомункулы такого сорта должны быть остановлены, дитя, – настаивает Натан, имея в виду Джеймса Андерсона.

– Не мной, – бормочу в ответ. – Я не… не могу. Пожалуйста, давай поговорим о чём-нибудь другом.

Натан смотрит на меня с видимым неудовольствием.

– Тогда давай поговорим об Ароне Ричмонде, – уступает, наконец. – Он на самом деле привлекателен. Если бы я был на сорок лет моложе, а он был бы геем…

– И если бы я была красивой и интересной… – грустно улыбаюсь я, пожимая плечами. – Нет смысла рассуждать о «если».

– Ты прекрасна, Джейн.

– А ты близорук и не дальновиден. Мы можем не говорить об Ароне тоже? Скобки открыли и закрыли.

– Открытые или закрытые это решает судьба, – произносит он своим добрым тоном, который напоминает мне голос рассказчика в романтическом фильме. – Но пока я дам тебе передышку. Сегодня твой день рождения, я прав?

– У тебя слишком хорошая память, Натан. Я надеялась, что ты забудешь, – я правда надеялась на это. Не хочу вспоминать, когда я родилась. Это тот самый день, когда я чуть не умерла одиннадцать лет назад.

– Как я мог? У меня для тебя прекрасный подарок!

– Ты… всегда так добр ко мне. Ты не должен был, – бормочу растроганная.

– Детка, мне восемьдесят два года, не существует того, что я что-то должен или не должен делать. Я просто делаю то, что хочу. И, пока память меня не подводит, я намерен извлечь из этого максимум пользы. Мой подарок тебе очень понравится.

Натан копается в карманах своего твидового пиджака, из-под которого выглядывает яркая жилетка, достаёт конверт и протягивает мне.

Внутри – билет на «Лебединое озеро» в Метрополитен-оперу. Я с благодарностью смотрю на него, потом на этот белый прямоугольник, снова на Натана, и чувствую, как блестят мои глаза.

– Я бы предпочёл, чтобы ты пошла с красивым кавалером, – добавляет Натан. – Может, ты и на меня бы согласилась, но я не смог найти два места рядом, даже заплатив по цене золота.

– Не волнуйся! Всё в полном порядке! – совершенно искренне уверяю я. – Из меня в любом случае не получится хорошей компании. Я буду заворожённо смотреть балет, а мир вокруг может даже взорваться!

***

К сожалению, я не могу заставить себя смотреть спектакль. Мои глаза должны были быть прикованы к прекрасным движениям танцоров, но вместо этого они слишком соблазняются Ароном Ричмондом.

Каждый третий взгляд устремляется к нему, в сторону, примерно в десяти метрах от меня. Каждый третий взгляд фокусируется на собственных руках, нервно сплетённых вместе на фоне моего розового платья из индийской ткани. Один взгляд из трёх замечает запутанную мозаику цвета на сцене, но ни одно из этих мощных, грациозных движений не имеет смысла. Всё смешалось в бессмысленном калейдоскопе.

Почему он здесь? Так близко, такой элегантный и привлекательный?

Арон выглядит серьёзным или, возможно, немного скучающим. Ещё одна причина (словно всех остальных было недостаточно), выбросить его из головы. Я люблю балет, и если ему не нравится…

Тихонько смеюсь, и это горький смех от осознания того, какая я идиотка. Можно подумать, если бы Арон любил балет, мы были бы созданы друг для друга!

Я пытаюсь направить свой взгляд на сцену, но меня словно тянет невидимая нить, заставляя повернуться, чтобы рассмотреть его мужественный профиль, светлые волосы, зачёсанные назад, и татуировку, вызывающе выступающую из-под воротника пиджака-смокинга, надетого по-спортивному, без галстука.

Когда понимаю, что он с Люсиндой Рейес, я испытываю бессмысленный приступ ревности. Но ревность – не самая страшная эмоция. Моё сердце, и без того слишком похожее на несущийся под откос поезд, едва не взрывается, когда замечаю, как её глаза наблюдают за мной. Она заметила, что я смотрю, и улыбается мне с иронией, которая, возможно, не совсем ирония, а что-то вроде сострадания. Потом она возвращается к просмотру спектакля, а я вжимаюсь в кресло, надеясь, что Арон не обернётся, не увидит меня и не проявит такого же сострадания.

Почему я чувствую себя пятнадцатилетней с сердцем, готовым выскочить из груди? Почему каждая эмоция, которую я испытываю, становится сверхъестественным существом, способным поглотить меня? Может это из-за острой потребности в ощущениях, которые прикроют дыры моего одиночества? Возможно, потому, что когда ты действительно встретился со сверхъестественным существом, способным тебя поглотить, ты не можешь жить иначе и испытывать другие эмоции?

А может быть, просто потому, что мне никогда не было пятнадцати?

Мне никогда не было пятнадцати, или двенадцати, или одиннадцати, или девяти, или всех тех лет, из которых состоит жизнь. У меня никогда не было себя. Вот почему сейчас пытаюсь придумать себе интересную личность. Вот почему я придумываю вещи, сцены, моменты, которые связаны с Ароном Ричмондом. Какой смысл мечтать, если не мечтать по-крупному? Какой смысл представлять себя любимой, если не красивым мужчиной? В этих мечтах, в этих сценах и моментах я тоже такая. Красивая, я имею в виду. Красивая, желанная и, наконец, счастливая.

Это любовь, которой мне не хватало, и это любовь, о которой я мечтаю.

Однако я не настолько безумна, чтобы ожидать, что мечты сбудутся. И, прежде всего, я не так безумна, чтобы желать, чтобы мечты сбывались. Если мне уже не хватает дыхания только потому, что Арон рядом, только потому, что он существует, и наш воздух в определённые моменты соприкасается, что со мной будет, если он узнает о моём выпрыгивающем сердце, моих потных ладонях, моём огне и боли?

Поэтому я перестаю смотреть на него, задерживаю дыхание, дышу и снова задерживаю, пока пятнадцатилетняя внутри меня шлёт мне проклятия, потому что она хочет посмотреть на него снова.

В перерыве я понимаю, что у меня ужасно пересохло в горле. Поэтому иду в бар, чтобы выпить стакан воды.

Я чуть не врезаюсь в спину Арона. Боже мой, какая спина, а плечи и всё остальное. Блестящий пиджак смокинга не чёрный, а синий. Он составляет компанию глазам Арона, прилегает к его телу, словно нарисованный. Под ним надеты джинсы, которые так идеально сидят на бёдрах, что моя жажда усиливается вместе с глупой неспособностью сбежать немедленно, пока он не повернулся.

Он действительно поворачивается и мгновенно узнаёт меня.

Смотрит на меня с выражением удивления, раздражения и кто знает чего ещё. Признаюсь, я не уверена, так ли это на самом деле, возможно, его глаза – это просто зеркало, и в нём я увидела то, что вижу, когда смотрю на себя, и то, что думаю, когда думаю о себе. Конечно, я должна помешать Арону услышать, как разрывается моё сердце.

Поэтому решаю уйти. Я давно мечтала посмотреть этот спектакль, но сейчас мне хочется просто выйти, подышать или пройтись. Я иду так быстро, как только могу себе позволить. Но если не буду держаться за балюстраду, то рискую упасть с лестницы.

Надеюсь, он не смотрит на меня, надеюсь, он не смотрит на меня, надеюсь, он не смотрит на меня.

«Зачем ему смотреть на тебя, дура?»

А он, напротив, смотрит на меня. С вершины лестницы его глаза следят за моей неуклюжей походкой. Арон насмехается надо мной? Чувствует жалость или отвращение?

Я говорю себе, что мне всё равно, и почти в спешке покидаю театр. Дохожу до фонтана, который возвышается перед зданием, рисуя стебли яркой воды. Создаётся впечатление, что и они танцуют как умирающие лебеди. Я сажусь на край круглого бассейна, и ко мне прикасается влажный золотистый туман. Здесь всё кажется золотым: фасад здания, тротуар площади, сама вода, которая журчит и клонится, моё тёплое дыхание, сталкивающееся с морозным воздухом.

Я прижимаю руку к области сердца. Всё кончено, всё завершилось. Я больше никогда не увижу его и всерьёз перестану мечтать. Мечты ранят больше, чем их отсутствие. Когда ты такой, как я – мечтать означает пострадать дважды. Так что хватит, остановись раз и навсегда.

Я роюсь в сумочке, чтобы пересчитать оставшиеся у меня деньги. Надеюсь, на такси хватит. Я практически совершила пробежку, а к каблукам не привыкла и сомневаюсь, что смогу сделать больше десятка шагов не рухнув.

К сожалению, я переоцениваю себя. Как только встаю, чтобы покинуть площадь, через несколько метров моё колено протестует, лодыжка деревенеет, спина стонет.

Я падаю, и пока падаю, думаю, что это судьба. Лучше бы я провела этот унылый юбилей, как всегда – за просмотром старого мюзикла по телевизору, закрывшись дома. Почитала бы томик стихов, а потом заснула с двойной дозой успокоительного. Вместо этого я вышла и была наказана судьбой.

Я испускаю сдавленный крик и мне почти кажется, что тело движется, как в замедленной съёмке, чтобы заставить меня почувствовать запах страха, мгновение за мгновением, как в последовательности идеально освещённых кадров.

Я падаю, но… не падаю. Внезапно что-то останавливает падение моих костей. Приглушённый вопль превращается в настоящий крик, когда понимаю, что происходит.

Меня удерживают руки Арона Ричмонда.

Поддерживая, Арон стоит передо мной так близко, что я всем телом прижимаюсь к его тёмно-синему пальто. Это больше похоже на объятие, чем на спасение. И определённо грозит перерасти в нечто похожее на обморок, потому что, клянусь, на несколько мгновений я теряю способность жить. Не только двигаться, дышать и произносить осмысленные слова, а всё вместе, помноженное на тысячу. Меня охватывает внутреннее торнадо, которое вторгается свежим пряным ароматом, смешанным с запахом холода, и я стою неподвижно, сотрясаемая сердцебиением, которое шумит сильнее, чем вода в фонтане.

Уверена, Арон что-то мне говорит, его губы шевелятся, я смотрю на них, как на картину, но ничего не слышу, кроме этого бурного тамтама: шума моего дыхания и слишком быстрого бега крови.

– Всё в порядке? – до меня наконец доносится его голос, сначала растерянный, потом ясный.

– Д-да…, – заикаюсь в ответ.

– Вы чуть не упали.

Я киваю и отхожу. Даже если не хочется. Будь у меня возможность загадать на день рождения желание, я бы пожелала остаться вот так, ещё немного в тепле его прекрасного пальто. Чтобы мы с ним стояли рядом у мерцающего фонтана, парфюм Арона заставлял меня думать о лимонах, корице и мяте, а его руки не давали мне пораниться. Но мой день рождения никогда не был праздником, и я не имею права загадывать желания.

Поэтому я просто отхожу назад, надеясь больше не упасть. Поправляю пальто и укладываю волосы на правую сторону лица, закрывая щёку. Жест инстинктивный, и заставляет меня чувствовать себя ещё более хрупкой, но отказаться от него я не могу.

– Я… я потеряла равновесие, – бормочу в оправдание. – Спасибо за… за помощь, – стараюсь найти что-нибудь более действенное для ответа, оглядываюсь вокруг, будто воздух может дать мне подсказку, а потом решаю, что это бессмысленно. – Всего хорошего, адвокат, – завершаю я.

Дрожа, я делаю несколько шагов. Я не могу, не хочу, чтобы Арон видел, как я пошатываюсь, поэтому возвращаюсь и сажусь на край фонтана.

Он смотрит на меня взглядом, идеально подходящим для зала суда.

– Не думаю, что вам под силу, мисс Фейри, – сурово произносит он.

– Я в норме! – отвечаю я. – Прошу вас, уходите.

– У меня такое впечатление, что если оставлю вас здесь, то завтра утром мусорщики найдут вас окоченевшей в той же позе. Не думаю, что в вашем состоянии целесообразно носить каблуки и пробегать три лестничных пролёта.

– Что вам известно о моём состоянии? – огрызаюсь я. Какая-то часть меня глубоко унижена мыслью о том, что он считает меня старухой, способной ходить только в тапочках.

– Ничего, просто мне под силу делать выводы. Но так как я вам не нянька… если заверите, что с вами всё в порядке, я с радостью избавлюсь от хлопот.

– Я в порядке, – заявляю я, представляя себе реакцию мусорщиков, когда завтра они найдут мой одинокий окоченевший труп.

Арон скрещивает руки на груди.

– Я в состоянии понять, когда кто-то лжёт, а вы лжёте и нагло.

– Возможно, и так, но я всё равно считаю, – это не ваше дело.