Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

***

– Это что-то связанное с вашей юностью, Джейн? – подбадривает меня твёрдым, но необычайно мягким голосом Арон.

– Это касается всей моей жизни, – бормочу под нос.

– У вас был отец или отчим, который… издевался над вами? – спрашивает он, надеясь (я уверена), помочь мне. По-своему Арон на самом деле хороший. Он старается говорить за меня, чтобы я отвечала только «да». Жаль, что предположение далеко от истины; даже самое живое воображение не может представить, что из себя представляет моя история.

– Нет. Я никогда не знала своего отца. Он умер, когда я была совсем маленькой, и я ничего о нём не помню. А моя мать не была… она была не из тех женщин, которые приводят мужчин в дом. Она была… очень религиозной. Фанатичной. У неё был только один партнёр, и других она никогда не искала. Ни один мужчина никогда не издевался надо мной.

– А кто же тогда? И как вы оказались в суде? Расскажите это, Джейн. Чем быстрее вы начнёте рассказ, тем быстрее перестанете заламывать руки.

Я осознаю, что судорожно переплела пальцы. Они не похожи на руки, а похожи на узлы, завязанные на верёвке. Я останавливаюсь, просовываю раскрытые ладони под ноги, по одной с каждой стороны и прижимаю их к холодной коже чёрного дивана.

– Моя мать была… женщиной с довольно чёткими идеями, – продолжаю я. – Точнее, ярая религиозная женщина. Только она требовала определённых стандартов не только от себя. Она хотела, чтобы я тоже… была идеальной. Совершенной во всём. Я бы отдала что угодно, чтобы быть идеальной, но… я не могла, ещё и потому, что наши представления часто расходились. Например, я хотела ходить в школу, но она заставила меня учиться на дому. Только по тщательно проверенным книгам, чтобы они не открыли мне неприличную информацию. Например: она была поборницей креационизма, слепо и пассивно верила в слова Библии. По её мнению, их не следовало толковать, а надо принимать такими, какие они есть. Никакого большого взрыва, никакой дарвиновской эволюции. Только строгий, но справедливый Бог, неукоснительный человек с белой кожей, который сотворил всё, указав пальцем со своего трона посреди неба. Я тоже верила в это, пока новая соседка не открыла мне глаза. Она переехала недавно, вдова средних лет и у неё была милая маленькая собачка. Мама согласилась, чтобы я помогала этой женщине с работой по дому и зарабатывала карманные деньги, которые сразу должна была отдавать. Думаю, в тот момент я и начала бунтовать. Мне было девять, когда придя в дом Кары (так звали соседку), я открыла для себя совершенно иной мир, чем тот, к которому привыкла. При её соучастии, вместо того чтобы заниматься домашними делами, я читала. Я много читала, книги всех видов. И, прежде всего, я танцевала. Кара преподавала танцы в недорогой частной школе, из тех, куда маленьких девочек отправляют, чтобы занять на пару часов в день, не ожидая от учениц, конечно, выдающихся достижений. Я танцевала, следуя её наставлениям, и мама об этом не подозревала. Иногда мама приходила неожиданно, чтобы проверить нас, но Рудольф, собака Кары, всегда лаял как сумасшедший, предупреждая. И я быстро надевала свой фартук, который, к счастью, мама требовала надевать во время работы по дому, и начинала подметать полы, пока Кара читала вслух отрывки из Библии. По словам Кары, я хорошо танцевала. Она говорила, что у меня идеальные линии, врождённая грация и природная склонность к самоотдаче и самопожертвованию. Не то чтобы я в это верила. Я танцевала, потому что мне нравилось. В течение трёх лет, втайне от матери, я танцевала с Карой. Три года мне удавалось всё скрывать, во всём остальном я вела себя как послушная дочь, у меня прекратились редкие маленькие истерики недовольного ребёнка в заключении. Однажды Кара сняла на видео, как я танцую. Когда увидела себя, я заплакала. Я была незрелой, но у меня на самом деле хорошо получалось. Я была в чём-то хороша. У меня был талант. Никогда я не была так счастлива, как в тот момент. А потом… потом мама узнала. Возможно, она уже начала подозревать. Однажды она притворилась, что идёт в церковь. Когда мама ходила в церковь, я надевала старые пачки Кары, потому что хватало времени переодеться до её возвращения. Я не знаю, где был Рудольф и почему он не лаял в тот день. Мама увидела, как я танцевала в гараже Кары в возмутительном платье. Но, прежде всего, она увидела меня счастливой. Она не могла терпеть счастье. Счастье было греховным, возмутительным, оно вело в ад. Дорога в рай была вымощена болью, а не улыбками. Поэтому, если я хотела попасть в рай, я должна была страдать. Так что, мама отвела меня домой и запретила снова видеться с Карой. Она сказала, что меня нужно наказать за ложь и непослушание. Она… делала это не в первый раз. Мама часто наказывала меня. Иногда она лишала меня еды, иногда воды. Иногда запирала меня в комнате на несколько дней, и я не могла выйти даже в туалет. Она говорила, что святые и мученики страдали гораздо хуже меня. Не то чтобы до этого момента моя жизнь была похожа на сказку. Мать могла быть очень прилежной надзирательницей. Она проверяла все мои вещи, иногда приходила внезапно, когда я спала, и рылась во всём, чтобы убедиться, что я не прячу что-то запрещённое. Комиксы или журналы, например. Косметику. Даже куклы с распутными чертами лица. В доме было много запретов: я не должна была слишком много улыбаться, не должна была выглядеть рассеянной, не должна была смотреть телевизор одна, не должна была есть греховную пищу. Шоколад, например, был грехом. Всё, что вызывало радость, было греховным. В тот раз наказание было менее символическим и более показательным. Она ударила меня палкой по спине. До этого она била меня по рукам, только если я задавала неуместные вопросы по Библии, например, спрашивала, как можно было создать мир за шесть дней и как Ной мог собрать всех животных мира в одну лодку. Но в тот раз она вышила на моей коже десять кровоточащих шрамов.

Я замолкаю, неподвижно уставившись на ковёр в центре комнаты. Арон тоже не издаёт ни звука, но я улавливаю его слегка затруднённое дыхание, характерное для человека, кипящего вопросами и эмоциями, но он сдерживается. Возможно, Арон боится, что любой комментарий остановит меня и лишит мужества. Он не знает, что я больше не боюсь. И не может догадаться, – я только что обнаружила, что мне нужна эта отдушина. Словно благодаря этому откровению, через маленькие щели начинает испаряться смертоносный газ, заполнивший все комнаты моей жизни. Поэтому я продолжаю, не глядя на Арона, глядя только внутрь себя.

– Потом… Потом Кара переехала. Случилось кое-что плохое… что заставило её уехать. Рудольф пропал на несколько дней, и однажды утром она нашла его мёртвым. Кто-то ударил бедолагу несколько раз по голове, с нечеловеческой жестокостью. Я… я всегда подозревала, что это была моя мать. Мне было двенадцать, и я начинала понимать, что она… была не просто бескомпромиссной женщиной. Она не была… здорова. Она не была нормальной. Но кому я могла об этом рассказать? Её окружение не поверило бы мне. Все считали маму безупречной и самоотверженной, женщиной, которой можно восхищаться, и я не знала никого другого. После того как застукала меня за танцами, мама ещё больше замкнулась в себе, контролируя меня маниакально. Мне запрещалось пользоваться домашним телефоном, нельзя было иметь мобильный телефон, смотреть телевизор или разговаривать с людьми. Я любила рисовать, получались скорее каракули, но они меня расслабляли. Мама нашла один из моих альбомов и сожгла его. Я… сходила с ума. Сильно похудела, очень мало и плохо спала и… Я хотела убежать. Да, я хотела сбежать. Но это был всего лишь сон. Однажды, когда только начался дождь, я собирала высушенные после стирки вещи, чтобы они не намокли, и увидела в саду Кару. Она сделала знак молчать, а когда подошла ко мне, сказала на ухо, что отправила копию того видео в Джульярдскую школу в Нью-Йорке. Там остались под впечатлением от моего природного таланта, и меня хотят прослушать. Мне необходимо было поехать в Нью-Йорк. В Джульярд, я! Я могла стать настоящей балериной! В тот день я поняла, что имела в виду мама, когда говорила, что счастьем вымощена дорога в ад. И правда, счастье заставило меня совершить очень глупый поступок, который бросил меня в огонь. Я пошла к матери и рассказала ей обо всём. Взволнованная, как ребёнок, показала ей письмо из Джульярдской школы. Это был мой день рождения, и я сказала ей, что только что получила прекрасный подарок. Она была на втором этаже дома. Гладила простыни. Мама сердито посмотрела на меня, сказала, что я никогда не стану шлюхой, затем ударила меня горячим утюгом по лицу и столкнула с лестницы. – Я на мгновение задерживаю дыхание, вспоминая потерю равновесия, падение и колющую боль в щеке. – Падая, я молила Бога о смерти. Но я не умерла, я оказалась на полу, моя коленная чашечка была разбита, лодыжка вывернута, а кожа горела, как в аду, в который я попала. Я не могла пошевелиться. Я увидела, как она спускается по лестнице. Мама всё ещё была в ярости и совсем не походила на человека, который хочет спросить, не ушиблась ли я, принести свои извинения и поздравить с днём рождения. Она отключила утюг и размахивала им как оружием. Тогда я тоже взяла оружие. Секатор для роз. Он лежал неподалёку. В садовой корзине. Я схватила его и воткнула ей в живот.

Впервые я решаюсь посмотреть на Арона.

Его выражение лица – чистый концентрат гнева и ужаса. Он молчит, ни о чём не спрашивает. Именно я, после нескольких минут молчания, спрашиваю его с горькой иронией:

– Что скажете, адвокат Ричмонд? Могут ли эти откровения мне навредить? Если вскроется, что я убийца матери, это может выставить меня в плохом свете перед присяжными?

Глава 7

Арон

Джейн могла бы просто рассказать мне факты, но она описала и свои эмоции. Вероятно, она поняла, сделав заявление – «моя мама не хотела, чтобы я стала балериной, поэтому я воткнула ножницы ей в живот» – не поможет мне понять её мотивы. Но она призналась во всём не только поэтому. Создаётся впечатление, что ей вдруг захотелось избавиться от вековых балластов.

– Что произошло дальше? – спрашиваю я, не отвечая на вопрос.

Джейн пожимает плечами. У неё такое выражение лица, которое я не могу назвать просто усталым, она на самом деле измучена, словно босиком взбиралась на покрытую льдом гору, не останавливаясь, чтобы адаптировать своё дыхание к изменению высоты.

– О том что произошло сразу после падения у меня спутанные воспоминания. Я сама позвонила в полицию и призналась, что убила свою мать. Помню их шокированные взгляды, когда полицейские прибыли с ревущими сиренами, будто поймали Лиззи Борден. Мы жили в маленьком городке в Арканзасе, мою маму все знали. Для соседей она была прекрасной женщиной, а я монстром. Затем настала очередь социальных работников. Вопросы за вопросами. Несколько дней я молчала. Абсолютно немая, казалось, я впала в кататоническое состояние. Тем временем мне сделали операцию на ноге, и я пролежала в больнице почти месяц. Когда меня выписали, я рассказала правду. Окружной прокурор, поборник справедливости любой ценой, решил преследовать меня. Он собрал показания всех людей, знавших мою мать, и выставил меня малолетней преступницей. Он утверждал, что я не выношу авторитетов, что я бунтарь, не принимаю здравые американские ценности. Он оправдывал мои раны на лице и сломанную ногу падением в результате вероятной ссоры, спровоцированной моим высокомерием. Поднялся вопрос о Джульярдской школе, о том, что мать была против моего поступления, и прокурор заявил, что я хотела отомстить за запрет. Он не отрицал, что мать ударила меня, но только для того, чтобы защитить себя во время потасовки. Правду перевернули с ног на голову. Обвинение требовало смертной казни за убийство первой степени, отягчённое родством.

Преднамеренное убийство, будто я уже какое-то время организовывала преступный план, чтобы наконец-то оказаться на свободе. К счастью, мой адвокат верил в меня. Он был новичком, но вложил в дело всю душу. Кара свидетельствовала в мою пользу о гнетущем климате, в котором я жила. К сожалению, это создало риск доказать идею преднамеренности, вместо того чтобы опровергнуть. Больше всего мне помогла… моя внешность. Моя застенчивость, испуганные глаза. Мои раны. Почему-то присяжные поверили, что я не притворяюсь. Что мои страдания были искренними. Что я была не способна убить мать, спланировав это со злым умыслом. Для них моя реакция не была запланированной. Конечно, они посчитали, что она была чрезмерной, но с непредвиденным результатом. Короче говоря, мы поссорились, а потом она умерла в ажиотаже событий: присяжные не признали самооборону, но предоставили мне смягчающие обстоятельства и постановили, что я не заслуживаю ни смертельной инъекции, ни пожизненного заключения. Меня приговорили к пребыванию в колонии для несовершеннолетних до моего совершеннолетия, без упоминания об этом преступлении в моём досье. На этом всё.

«На этом всё» после такой истории звучит для меня как лекарство из сахара для лечения рака в последней стадии. Бессмысленная ремарка, несоразмерная по умолчанию, почти гротескная.

– Вы не ответили на мой вопрос, адвокат, – настаивает Джейн. – Как это может мне навредить?

– Боюсь, во многом. Мне нужно прочитать судебные документы, чтобы вынести конкретное суждение. Я не понимаю только одного… Джейн, у меня создаётся впечатление, что вы недостаточно защищались. Вы пустили всё на самотёк, положившись на судьбу и заинтересованного, но недостаточно квалифицированного адвоката. Вы рассказали всю правду? Как интерпретировали ваши шрамы на спине?

– Я… я сказала, что получила их при падении… – Она впервые краснеет, как будто стыдится больше, чем во время рассказа о своей ужасной жизни. – Я хотела наказать себя: как ни посмотри, я убила свою мать. Я не должна была этого делать. Я чувствовала себя виноватой. Какое-то время я даже надеялась, что меня приговорят к смерти.

Я смотрю на неё, как смотрел бы на чужестранца, говорящего на непонятном языке. – Джейн, вы проходили психотерапию?

– Во время заключения – да. В тюрьме был врач. Но он мне не нравился. Он заставлял меня говорить о том, о чём я не хотела говорить. В какой-то момент он сдался и просто выписал лекарства, которые, по крайней мере, помогли мне успокоиться.

– А после этого? А теперь?

– Я не могла себе этого позволить. Терапия больше не оплачивалась государством, и мне пришлось бы платить за всё из своего кармана.

– Вы до сих пор принимаете психотропные препараты?

– Д-да. Время от времени. Их выписывает мой лечащий врач. Чтобы спать. Чтобы попытаться заснуть, по крайней мере.

– Поэтому вы не пьёте? Потому что продолжаете принимать лекарство?

– Да. И потому что не хочу терять контроль над собой. Никогда. Больше никогда.

– Теперь я задам вам ещё один вопрос, который покажется неуместным и грубым. Мне нужно знать, может ли ваша сексуальная жизнь подвергаться какой-либо цензуре. Если, например, появится парень, который будет готов засвидетельствовать, что вы…

– Шлюха?

– Женщина сексуально раскованной морали. Именно такое дерьмо имеет вес в суде о домогательстве и попытках изнасилования. Присяжные могут даже простить вам убийство матери. Но если выяснится, что вы лёгкого поведения, это будет ваш конец… – Она сглатывает, а затем отвечает, не глядя на меня, устремив взгляд на ковёр.

– У меня был только один парень, когда мне было девятнадцать. Только одни отношения. Моё сексуальное поведение практически отсутствует.

– Мы поговорим об этом позже, думаю, на сегодня достаточно ваших откровений.

– Значит, я могу написать на него заявление?

– Вы должны обличить его. Это будет непросто, бесполезно давать вам ложные надежды, и наверняка весь этот бардак всплывёт наружу. Они попытаются распять вас любым способом. Однако…

– Однако?

– Никто не будет распинать вас больше, чем вы сами себя распинаете, Джейн. Вы продолжаете себя винить. Считаете себя чудовищем, но это была самооборона.

– Присяжные с вами не согласились. Почему вы так уверены, что я… что я не хладнокровный убийца, которого изобразило обвинение?

– Потому что я здесь и разговариваю с вами. Потому что я встречал много людей, которые говорят чушь, но вы нет. Я чувствую, что вы сказали мне правду. Конечно, вам промыли мозги. Если и дальше не будете верить в себя, никто другой не поверит, – Джейн не отвечает, она бледна и очень устала. Она начинает вставать, но я останавливаю её кивком. – Я ваш адвокат, Джейн. И как ваш адвокат я должен сделать всё возможное, чтобы иск, который мы подадим, имел все разумные шансы на успех. Главное условие для этого – вы должны быть живой. А сейчас у меня такое впечатление, что вы вот-вот потеряете сознание. Так что я вас сейчас покормлю, и только потом вы пойдёте домой. Если выйдете сейчас, вам может стать плохо на улице.

Она вскакивает, взволнованная.

– Нет… нет необходимости! Я справлюсь! Мне бывало гораздо хуже, чем сейчас.

– Если хотите, чтобы я одолжил вам денег на такси, вы должны сначала поесть. Идёмте со мной на кухню.

На этот раз она смотрит на меня, как на чужака, говорящего на тарабарском языке.

– Джейн, я не хочу накачивать вас наркотиками, просто приготовлю тарелку спагетти. И я не допускаю никаких возражений. Так что идём на кухню и смиритесь с едой. Я человек решительный, но уверяю вас, как адвокат я могу быть настоящим тираном, не говоря уже настоящий засранец. Поэтому вы будете делать то, что я скажу.

Создаётся впечатление, что она готова запротестовать со всей горячностью, которую ей позволяет усталость, кажущаяся вековой, но затем Джейн сдаётся.

– Хорошо, – соглашается она. – Но не привыкайте к моей уступчивости. Мне страшно, я вымотана и устала. Но, если захочу, я могу быть большей стервой, чем вы, адвокат Ричмонд.

***

В своей жизни я никогда не готовил для женщины. Более того, я даже никогда не ужинал с женщиной у себя дома.

Когда это странное размышление всплывает в мыслях, я думаю, что Джейн – не женщина. Не в том смысле, который придаётся этому слову, когда оно сочетается со словами «ужин» и «мой дом». Обычно в этих терминах, объединённых в одном предложении, присутствует интимная и сексуальная валентность.

Несомненно, сексуальная валентность полностью отсутствует. Никто ни с кем не окажется в постели, ни сейчас, ни когда-либо. Не то чтобы Джейн не была по-своему привлекательной, это я уже обнаружил, когда посмотрел внимательнее на её губы, шею, грудь и застенчивую грацию жестов, которые, как теперь знаю, принадлежат несостоявшейся балерине.

Короче говоря, в девчонке есть что-то тайно чувственное, такое, что не проявляется сразу и сочетается очень гармонично. Не думаю, что Джейн знает, какая она. Желанная, я имею в виду. У неё нет ни малейшего представления о том, что кто-то может представить её обнажённой в постели. Джейн считает, что только такой сумасшедший наркоман, как Джеймс Андерсон, может испытывать к ней физическое искушение.

Я не испытываю искушение – возможно – но я не слеп. И вынужден признать, что в том, что я готовлю, а она наблюдает за мной, почти удивляясь, есть что-то интимное и по-своему знакомое. Я ненавижу визиты посторонних людей в мою квартиру, но присутствие Джейн меня не огорчает, не беспокоит, я не спешу её отпускать.

Знаю, было бы лучше, чтобы она ушла немедленно. Дать ей деньги на такси и выпроводить. Адвокат не должен готовить еду для клиента, особенно если этот клиент – неуклюжая девушка с явной подростковой влюблённостью. Серьёзный адвокат даже не принял бы её у себя дома, а перенёс встречу на следующий день в офис и не стал сокращать расстояние таким неэтичным образом. Но это я, до вчерашнего дня я занимался международными делами, мне впервые приходится иметь дело с таким человечным и таким ранимым клиентом. После её искренних признаний мне не хотелось отправлять её домой.

Ради всего святого, как я мог? Джейн открыла кусочек своего сердца, воспоминаний, страхов. Я не настолько бездушный, чтобы остаться равнодушным к такому доверию. И потом, она такая маленькая, такая худенькая, всегда кажется на грани срыва и заставляет меня стремиться защитить её. Только у дьявола не возникнет сострадания. А я хоть и мудак, но не дьявол.

С завтрашнего дня я буду защищать её единственным способом, который подобает адвокату, – эффективной юридической защитой.

Сегодня вечером я приготовлю ей спагетти, и мне плевать на этику.

Джейн всё время молчит, словно затаив дыхание. Я ни о чём не спрашиваю, мы и так уже достаточно поговорили. Это чертовски успокаивает. Она накручивает локон на пальцы и старательно прикрывает щёку. Мне хочется спросить её, думала ли она когда-нибудь о пластической операции, но этим могу перегнуть палку.

Накрываю на центральном островке кухни. Тарелки и столовые приборы слишком блестящие, и кажется, Джейн почти боится прикоснуться к ним. Но я не думаю, что тарелки и столовые приборы – главная проблема. Дело во мне. У меня такое впечатление, что если подойду ближе, то почувствую, как бьётся её сердце. На мгновение представляю, как одна из моих рук проскальзывает под её рубашку в поисках сердцебиения и касается её груди.

Ладно, лучше избегать подобных фантазий.

– Вы когда-нибудь думали о пластической хирургии? – спрашиваю я. Лучше некорректный, чем возбуждённый.

– Да, – бормочет она, странно не задетая моей назойливостью. – Но не думаю, что когда-нибудь прибегну к операции. Даже если бы у меня было много денег, я имею в виду.

– Признайтесь: вы думаете, что заслуживаете такой метки Каина?

– Заслуживаю.

– Нет никаких сомнений, ваша мать нанесла вам более серьёзный ущерб, чем тот, что виден. Мы должны что-то с этим сделать. Тем временем мои знаменитые спагетти карбонара готовы.

Она смотрит на меня так, словно я предложил ей огранённый алмаз.

– Спасибо, адвокат. Вы… вы хороший.

– Я не хороший, я практичный. Вы не умеете есть спагетти? – спрашиваю я. – Их не нужно резать. Вы должны делать это вот так.

Если бы мне сказали, что я проведу один из вечеров на кухне у себя дома, обучая напуганную девчонку, которая не попадёт в мою постель и к тому же является моей клиенткой, как свернуть спагетти идеальным итальянским способом, пока дождь бьёт по стеклу в абсурдно романтичной манере, я бы не поверил.

Но я вынужден в это поверить, и самое невероятное, что присутствие Джейн не раздражает меня. Возможно, она говорит мало, слушает так, словно излагаю жемчужины мудрости, но я не чувствую вторжения, как это бывает, когда кто-то входит в моё личное пространство.

В конце концов, она даже хочет помыть посуду.

– Я не заставляю гостей мыть посуду, – объясняю я, не сообщая ей, что у меня никогда не бывает гостей и эта практика появилась только сегодня. – Завтра это сделает уборщица.

– Я уборщица.

– Не здесь и не сегодня. И кстати говоря, вы должны избегать ходить на работу по ночам. Джеймс может подстроить вам ещё одну ловушку.

– Вы меня увольняете?

– У меня нет полномочий. Но я могу поговорить с отделом кадров и получить для вас отпуск.

– Нет. Мне нужно работать. Не только потому, что мне нужны деньги, но и потому, что иначе дома я схожу с ума. Физическая нагрузка помогает мне меньше думать.

– Вам придётся на время изменить свои привычки. Это для вашей безопасности, и, к сожалению, я не могу обещать, что буду принимать вас каждый вечер у себя дома.

– Я это прекрасно знаю! – решительно заявляет она. – И вообще, я сейчас уйду.

Мне хотелось бы приветливо улыбнуться ей, но я и так позволил себе слишком много исключений.

– Вы знаете, у вас волосы ещё мокрые, – Я просто комментирую.

– Д-да.

– Будет лучше, если вы хорошо их высушите перед выходом на улицу. Тем временем я попрошу швейцара вызвать вам такси и предоставить зонтик.

Она кивает и уходит, слегка прихрамывая. Джейн не идёт в ванную, а садится на край дивана. Я наблюдаю за ней некоторое время, и снова её профиль кажется мне похожим на кукольный.

Я отворачиваюсь и звоню консьержу по внутреннему номеру. Когда вешаю трубку, раздаётся звонок по мобильному телефону. Я отвечаю не глядя и вздрагиваю, узнав голос Лилиан. На мгновение, всего лишь мгновение, мне снова восемнадцать лет и куча жалких мечтаний.

– Ты мне не звонил, – бормочет она. – Прошла неделя, а ты мне не позвонил.

– Я не звонил тебе четырнадцать лет, – Отхожу вглубь квартиры, стараясь выглядеть бесстрастным и почти раздражённым, словно я занят чем-то более сочным, чем светская беседа. – Я не могу разговаривать с тобой по телефону. У меня гость.

– Это один из способов обозначить женщину.

– Речь может идти и о надувной кукле, но тебя это всё равно не касается.

– Я не виню тебя, Арон. Хочу сказать, ты злишься на меня, я понимаю. Я не очень хорошо вела себя в прошлом.

– Не переоценивай себя, Лилиан. Если предположить, что после всех этих лет я ещё держу злобу, это значит, что я мудак, – лгу я, прекрасно зная, что я и есть мудак, учитывая, что злость никуда не делась, твёрдая, как гора. – Ты и сейчас ведёшь себя не лучшим образом. Я же сказал тебе, что я занят. Одной женщины мне на сегодня достаточно. И тебе должно быть достаточно мужа.

– Эмери уехал в Калифорнию по делам. Он вернётся через несколько дней.

– А тебе нужно трахнуться. Но не со мной.

Несколько секунд она молчит. На месте Лилиан за этот вульгарный комментарий я бы послал куда подальше. Но она этого не делает. Она словно размышляет, восстанавливая дыхание, а затем говорит:

– Мы собираемся расстаться. Мы с Эмери расходимся.

Я горько смеюсь.

– Я не твой брачный консультант и не твой друг. Меня не интересуют эти откровения.

– Я просто хочу объяснить тебе кое-что, Арон. Мы можем встретиться?

– Будь осторожна, если твой толстый муж посадит тебе на хвост частного детектива и тебя поймают со мной, ты можешь не получить даже пенни алиментов. Я не сомневаюсь, Эмери заставил тебя подписать брачный контракт перед тем, как ты стала миссис Андерсон. И я не склонен к браку, если ты думаешь, что, избавившись от него, найдёшь меня готовым надеть тебе на палец ещё одно кольцо. Когда-то я был готов; но за столько лет люди меняются.

До меня доносится её вздох, то ли нетерпеливый, то ли страдальческий. Затем её голос, лишённый уверенности того времени, когда Лилиан делала расчёты, чтобы выбрать, какая партия будет наиболее подходящей для её мечтаний о славе, низкий или сдержанный голос, а может быть, более искусный в притворстве, бормочет:

– Я убеждена, что, если бы мы могли поговорить лично и спокойно, ты бы смог увидеть всё ту же девушку, как и прежде.

– Я занят, Лилиан. Спокойной ночи, – заключаю я и сбрасываю звонок, погружая в пустоту её попытку произнести памятную фразу.

Несколько мгновений стою неподвижно, нелепо взволнованный. Лилиан до сих пор умудряется не оставлять меня равнодушным. Её существование имеет вес и эхо. Мой сарказм – это месть и боль. Я достаточно исцелился, чтобы выжить, но недостаточно, чтобы жить без злобы. И только когда перестану чувствовать эту войну внутри, это больное желание причинить ей боль в сочетании с ещё более больным искушением простить, я пойму, что всё кончено, что я совершенно новый человек.

Вношу номер Лилиан в чёрный список. Не навсегда. Всего на несколько дней. Чтобы заставить ещё немного помучиться. Затем иду в гостиную к Джейн.

И широко раскрываю глаза от удивления.

Джейн заснула на диване. Девушка рухнула набок как увядший цветок. Поза выглядит почти рассчитанной и гармоничной. Щека со шрамом полностью закрыта волосами, остальные локоны разбросаны по сиденью, длинная шея обнажена и кажется перламутровой на фоне чёрного цвета дивана.

Я смотрю на неё с недоверием в течение нескольких минут. Сначала думаю, что Джейн притворяется, но чувствую, она на это неспособна. Кроме того, у неё слишком ровное дыхание, нет никаких сомнений, – она спит на самом деле. Конечно, я должен её разбудить. Я был слишком добр, и я её адвокат, а не друг. Заплачу за такси, и сегодня с чистой совестью могу умыть руки.

Но вместо этого стою и наблюдаю за ней; и говорю себе, что это правильно, а откровения, должно быть, истощили её, и ела она только из уважения ко мне, но каждый кусочек проскальзывал ей в горло, как мрамор, что пережить всё это было, конечно, нелегко.

Поэтому я беру плед и укрываю Джейн. Затем звоню консьержу и говорю, чтобы отпустили такси. Я делаю всё это шёпотом, чтобы не разбудить Джейн, называя себя идиотом, у которого нет выхода, но при этом веду себя как денди с золотым сердцем.

Наконец, я думаю, что это ночь исключительных случаев.

Я противостоял Лилиан.

Я готовил для женщины и ужинал с ней за одним столом, не ожидая ничего взамен.

Я буду спать с женщиной под одной крышей, даже не пытаясь залезть ей под одежду.

Определённо, на сегодня достаточно.

***

Я просыпаюсь на рассвете с ощущением, что в дом проникли воры. Но это не грабитель, это Джейн.

Пытаясь выйти, она возится у двери, впрочем, безуспешно. У меня установлена электронная сигнализация; без кода вы не сможете ни войти, ни выйти.

– Эй, – окликаю всё ещё сонным голосом.

Джейн вздрагивает и оборачивается. Она смотрит на меня и вздрагивает ещё сильнее. Я помню, что заснул с голым торсом. Она краснеет и резко отводит взгляд от моего татуированного тела, словно, рассматривая меня, испытывает боль в глубине глаз. Только сейчас я понимаю, что брюки от спортивного костюма, в которых спал, выглядят натянутыми из-за моего естественного возбуждения после пробуждения. На этот раз вздрагиваю я. Не хочу, чтобы Джейн подумала, что я скрываю сексуальные намерения.

Вернее, мне стоит их скрыть. Ведь если учитывать мой характер, я их вообще не прячу. Если бы это была не Джейн, если бы не это хрупкое и беззащитное создание, способное краснеть со скоростью падающей на снег розы, я мог бы даже подумать об утреннем трахе. Но это она, её бледность отмечена видимым волнением, Джейн уже пережила все виды человеческой злобы, и я не хочу пугать её даже ироничной шуткой.

Поэтому я просто говорю:

– Всё в порядке, Джейн, я ввёл код сигнализации, поэтому вы и не можете открыть.

– Мне очень жаль, – шепчет она.

– За что?

– За то, что заснула здесь. Я не должна была, но вчера, клянусь, отключилась, не понимаю почему. Внезапно я почти потеряла сознание. Я так устала. Почему вы не разбудили меня?

– Вам было хорошо там, где были. Вы отдохнули?

– Да, я…

– Даже без снотворного?

– Даже без снотворного, – соглашается она, явно удивлённая.

– Вам снились кошмары?

– Ни одного.

– Сейчас я приготовлю кофе, – говорю улыбаясь, сам того не замечая.