Текст книги "Я не искала любовь (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Я должен набрать этот чёртов код и выпустить её, избавиться от странного присутствия, которое заставляет меня чувствовать себя ответственным. Джейн похожа на одного из ветеранов, переживших кровавую войну – любую кровавую войну – рассказывающего свою историю тем, кого там не было. И те, кто не был там и не пережил ничего подобного, не могут не чувствовать себя виноватыми.

Виноватым.

Нелепым.

Вот как я себя чувствую, когда мои грёбаные проблемы наваливаются на меня, словно валуны.

Вспоминаю её медленный голос, одновременно абсурдно отстранённый и почти умирающий, пока она рассказывала мне о своём прошлом.

Я до сих пор человек, это подтверждение. Мой дед хотел добиться такого результата? Столкнуть меня с чем-то, что всколыхнуло бы спящие струны моей души? Удалить меня от проверенной деятельности, которая оставляет меня холодным как труп?

Честно говоря, мне больше нравилось, когда я всё отсылал «роботу».

Этот тип чувствительного мудака начинает меня бесить.

Надеюсь, Джейн будет настаивать, чтобы уйти, и оставит в покое мою совесть, не привыкшую интересоваться кем-то, кроме меня самого.

Желаю себе этого, а обычный Арон надеется даже очень. Но этот как бы новый индивид с угрызениями совести снова говорит ей:

– У вас выражение лица оленёнка, которого чуть не переехала машина. Пойдёмте, выпьем кофе. Если бы я хотел навредить вам, я бы уже попытался.

– Не поэтому… – Джейн не заканчивает предложение, а я не прошу её закончить фразу. Она действительно похожа на оленёнка. Пока смотрю на неё – с большими глазами, взъерошенными волосами, губами, кажущимися ещё более пухлыми, возможно, ото сна, – в моей голове роятся мысли о губах на некоторых частях моего тела.

Лучше избавиться от этого бреда. Наверное, это из-за ночных кошмаров. Они не были похожи на обычные, но всё равно раздражающие. Очевидно, присутствие посторонней в доме, даже если я её не трахал, не успокаивает моё бессознательное. Обычно мне снится момент, когда Лилиан говорит мне, что собирается бросить меня и выйти замуж за Эмери, потому что беременна его ребёнком. Она говорит мне об этом без слёз, добавив, что я был важен, но для неё я неподходящий мужчина.

Обычно в таких снах моё сердце отбрасывается к стене, кровоточащим комком, который больше не бьётся и который я вырываю из груди руками. На этот раз мне снился секс с Лилиан. Карающий, грязный секс, жёсткий, как мой гнев, но как только я понял, что ей это нравится, и это то, чего она хочет, я резко остановился, заморозил её оргазм, отказавшись от своего, и отправил её в том же разочаровании. Сразу после этого мне приснилась Джейн. Она танцевала в театре из тончайшего стекла, и я мечтал снять с неё бальное платье, проникнуть в неё языком и пальцами, но она рассыпалась в моих руках за мгновение, а её осколки разлетелись повсюду, заставив мои татуировки кровоточить.

Должно быть, весь этот нереальный секс оставил во мне неудовлетворённость, которая заставляет меня воображать вещи без здравого смысла.

Когда Джейн идёт за мной на кухню, я не жалею, что она сразу не вернулась домой.

– Идите в ванную, я пока приготовлю кофе, – настаиваю я. – Примите душ, если хотите.

Мне хотелось сказать ей, что, несмотря на твёрдый тон, мои слова – это не приказ, а пожелание для её благополучия. Я хотел бы сказать ей, что, учитывая особую деликатность ситуации, забота о её деле не может быть отделена от заботы о ней как о человеке. Это две неделимые вещи. Хочу сказать ей, что я не привык к этому и блуждаю впотьмах, и невозможно не ошибиться, но я действую из лучших побуждений. Иначе вчера вечером, когда она неожиданно ворвалась сюда, я бы сказал швейцару не пускать её. Я хотел бы предложить ей довериться мне. Я хотел бы ещё раз извиниться за неудачную шутку несколько дней назад, которая сделала меня слишком похожим на Джеймса Андерсона.

Но вместо этого я просто иду в сторону пространства, где находится моя огромная кухня из чёрного камня и стали.

Джейн выглядит нерешительной, словно не хочет делать ничего, что похоже на подчинение моему приказу. Но она идёт в ванную, ничего не ответив. Я слышу шум воды, и всё это кажется абсурдным.

Я даже не направил её в гостевую ванную. Она убийца, бездомный щенок, ребёнок без сна, сложный клиент, женщина, с которой я не буду спать. Но я не спешу отвоёвывать своё пространство.

Пока заправляю кофемашину, я думаю, – это безумие, скорее всего, отвлекающий манёвр. Отчасти мне жаль Джейн, это правда, и я не против помочь ей. Но мне кажется, – я пользуюсь её присутствием сегодня и сейчас, чтобы не концентрироваться на Лилиан. По-своему это уловка. Как во сне, когда маленькая стеклянная Джейн заменила яркую и чувственную Лилиан.

В любом случае лучше разобраться с этим как можно скорее. Этим всем. Иск и Лилиан. Я хочу выиграть в обоих направлениях.

Шаги Джейн прерывают мои мысли. До меня доносится запах собственного мыла, и, обернувшись, я вижу её не менее помятую фигуру, чем прежде, с мокрым лицом и волосами.

– Я нашла зубную щётку в упаковке, разумеется, я за неё заплачу.

Я вскидываю бровь с ироничным выражением лица человека, который, если бы его заставили принять компенсацию за зубную щётку, предпочёл бы совершить самоубийство. Я протягиваю ей эспрессо и тарелку с ореховыми блинчиками.

– У меня есть греческий йогурт и финиковый джем, но могу приготовить вам и омлет.

– Вы… вы хорошо готовите, – говорит она, немного недоверчиво, будто это всё ещё кажется ей невозможным. Словно я, с моим лицом, телом, манерами и такими деньгами, не имею права знать, как приготовить карбонару или омлет.

Что ж, она не совсем не права.

– Я умею готовить карбонару и омлет, но дальше не продвинусь.

– Мне больше ничего не нужно, спасибо. Кофе достаточно, – бормочет она, продолжая смотреть на всё, кроме меня. Она делает глоток, затем ставит чашку на стол.

– Вы боитесь, что я вас отравлю?

– Эта ситуация… странная, я чувствую себя не в своей тарелке, думаю, я достаточно вас побеспокоила и.… я просто хочу домой.

– Я веду себя так, будто мне что-то мешает?

– Не совсем, но…

– Нет никаких «но», Джейн. Вы бы знали, будь это так. Дайте мне время переодеться, и я отвезу вас.

– Что…

– Нам нужно обсудить, что делать. Во-первых, вам нужно подписать доверенность, чтобы я имел доступ к записям вашего старого судебного процесса. Затем нам нужно поговорить с окружным прокурором. Но перед этим необходимо убедиться, что вы в безопасности. Вам совершенно необходимо найти работу поблизости от дома, и я думаю, что знаю, где её искать.

Правда, знаю. Идея пришла мне в голову внезапно. Поскольку в этой неразберихе отчасти виновата и она, она обязана мне помочь. Неужели своей тирадой она заронила во мне зародыш совести? Тогда ей стоит найти решение.

***

Дит смотрит на меня так, словно я какое-то чудо.

– Значит ты решил поступить так, как я предложила? Защитить эту девушку?

– Я её не защищаю, я просто её адвокат. Ты слишком преувеличиваешь.

Мама поворачивается в сторону Джейн, которая бродит по галерее, останавливаясь перед каждым из выставленных монументальных произведений. Сейчас Дит организует персональную выставку молодого художника, который пишет картины циклопических размеров, посвящённые мрачным и упадническим сюжетам. В большинстве это тёмные углы улиц, заваленные мусором, внутренности рухнувших домов, виднеющиеся сквозь уцелевший остов несущих стен, изъеденная термитами мебель в мрачных подвалах, груды разбитой посуды, пронизанные кровавыми лучами света. Похоже, Джейн это притягивает. Она робко пожала руку Дит, а затем словно сбежала в лабиринт залов (закрытых для посетителей в этот час).

– Она интересная девушка, – замечает Дит. – Если бы не шрам, она была бы очень красивой. Похожа на маленькую итальянскую Мадонну. В ней есть что-то милое и трагическое. И она явно влюблена в тебя.

– Не вмешивайся, Дит.

– Обещай мне, что будешь осторожен.

– По-твоему, всегда есть что-то, чего я должен остерегаться. Что на этот раз?

– Не позволяй её увлечению перерасти во что-то другое. Ты сказал, что она переночевала у тебя?

– Что я должен был сделать, выгнать её? Разве не ты мне предлагала ей помочь?

– Конечно, но тогда я не знала, как она смотрит на тебя. Ты должен помочь ей, и убедится, что она не теряет из-за тебя голову. Это будет нелегко, но я верю, ты справишься. Я просто не совсем понимаю, чем я могу тебе помочь.

– Найди ей занятие в галерее. Ей нужна работа.

– Ты действительно принял это близко к сердцу.

– Да ладно, Дит, посмотри на неё, ей бы посочувствовал сын Сатаны. У неё за плечами ужасная история. Ей предстоит изнурительный суд, на котором её будут препарировать и обращаться с ней как с сумасшедшей шлюхой. И она не может продолжать работать по ночам, иначе рискует, что этот мудак снова будет её доставать. Так что, раз уж я оказался в такой ситуации, то в том числе и благодаря твоему промыванию мозгов, из-за которого почувствовал себя виноватым, сотрудничай и дай ей какую-нибудь работу. Джейн живёт в двадцати минутах отсюда, так что сможет легко добираться до дома.

Дит делает нечто бесконечно странное: она протягивает руку и ласкает меня, словно я ребёнок.

– Я горжусь тобой, мой мальчик. О, я не сомневаюсь, что некоторые из твоих доводов по-прежнему ошибочны, но у меня такое чувство, что в глубине души ты действительно хочешь ей помочь. Хорошо, я постараюсь найти для неё какое-то занятие. Однако позволь мне повторить: не позволяй ей влюбиться в тебя. Я не знаю её прошлого, но не сомневаюсь, – она уже достаточно настрадалась. Джейн не заслуживает того, чтобы ей разбили сердце.

Я бросаю на Дит раздражённый взгляд.

– Меня не волнуют фильмы, которые она режиссирует. Я хочу докопаться до сути, заставить засранца заплатить, доказать твоему милому бывшему мужу, что он не единственный принц в гильдии, и устроить Эмери с его манией величия тяжёлые времена. Любые побочные эффекты меня не волнуют.

– А какую роль в этом уравнении играет Лилиан?

– Никакой.

– Уверен?

– Лилиан не имеет к этому никакого отношения. Она имеет отношение только ко мне.

На лице Дит появляется обычное выражение «я не согласна, но изо всех сил стараюсь не начинать войну, потому что я современная мать, которая не вмешивается». Она морщит нос, поджимает губы и изображает искусственную улыбку.

– Не буду спрашивать, что ты имеешь в виду, – наконец произносит она, – потому что боюсь ответа. Как я думаю, ты уже знаешь. А теперь также знаешь, что я думаю об этой маленькой грустной девочке.

Инстинктивно я поворачиваюсь к Джейн. Она неподвижно стоит перед картиной, которую я увидеть не могу. Сжав кулаки, Джейн словно загипнотизирована. Ведомый тем же инстинктом и из любопытства я подхожу к ней ближе, и не могу ни задаться вопросом, не является ли судьба чем-то вроде злого лучника, который пускает стрелы, предназначенные поразить самое больное место.

Картина – современная и значительно более мрачная версия «Урока танцев» Дега. Танцоры на картине расположены так же, как и в оригинальной работе, хотя они одеты в костюмы для джазового танца. У них более бунтарские позы и взгляды. Одна курит, другая с гримасой жуёт жвачку, третья с хулиганским взглядом. Танцовщица на переднем плане, та, что стоит спиной и на оригинальной картине одета в длинную белую пачку и огромный зелёный бант на талии, здесь обнажена.

Голая, лысая и худющая, как человек, выживший в концлагере или борющийся со смертельной болезнью. Из острых лопаток торчат кровавые обрубки двух обрезанных крыльев, одно короче другого. У ног балерины лежит ковёр из растрёпанных перьев, окрашенных в красный цвет.

Джейн дрожит. Должен ли я что-то сказать? Сделать жест? Только я понимаю, как сильно ранит Джейн этот образ, который, кажется, пришёл прямо из ада, посланный сюда проклятой душой её матери.

Бля, я должен перестать позволять состраданию преобладать над равнодушием. Это не я. Этот тип джентльмена, который вот-вот скажет что-то ободряющее, – неправильный инопланетянин. Не могу отрицать, в Джейн есть что-то такое, что вызывает желание утешить, но ей придётся найти другого утешителя. Я хотел узнать её прошлое, потому что мне это необходимо, но я не намерен идти дальше этой неожиданной поблажки. Кроме того, если продолжу быть любезным, я серьёзно рискую вызвать побочные эффекты, о которых говорила Дит. Меньше всего хочу, чтобы у девчонки возникали обо мне странные мысли. Это очевидно, я привлекаю её. Я не слепой и не идиот, а она не так хорошо умеет маскироваться, как ей кажется, но я верю, что это скоро пройдёт.

Я не прекрасный принц.

Я почти стал им в молодости. Но чувствительность заразила меня однажды, и больше никогда.

Я не могу внезапно превратиться в ангела-хранителя только потому, что у неё такие выразительные глаза и, кажется, она носит с собой крест, куда бы ни пошла. Я не могу беспокоиться за неё и называть себя чёртовым ублюдком за то, что неосознанно подвёл её к этой картине, где она посмотрела на себя с мёртвыми крыльями.

Делаю вид, что подошёл к ней из более практических соображений, чем реальные, и не заметил сюжета картины.

– Моя мать готова нанять вас. Поговорите немного с ней, чтобы понять, как и в какой роли вас использовать. Как и договаривались, я рассказал ей самый минимум, ничего конфиденциального о ваших секретах. Джейн, на этом я прощаюсь. Как только свяжусь с помощником окружного прокурора, я дам вам знать наши дальнейшие действия. Полагаю, домой вы можете вернуться одна. Я не собираюсь возвращаться на Манхэттен, проведу выходные в Хэмптоне.

Я не даю ей возможности добавить комментарий, даже поблагодарить, полагая, что, как бы она ни была шокирована, ей удастся произнести хотя бы слово, поэтому поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Знаете, я бы никогда не сказала, – говорит она, и её голос касается моей спины.

Я оборачиваюсь, озадаченный.

– Что? – спрашиваю, раздражаясь, потому что должен был похерить то, что она никогда бы не сказала, и притвориться, что я её не слышал.

Джейн улыбается мне, но это улыбка, запятнанная тайными слезами, которых нет, чёрт возьми: их там нет, но я, кажется, всё равно их вижу.

– Что вы парень из Хэмптона, – добавляет она.

Мне хочется спросить, что она имеет в виду, но я запираю своё любопытство в коре отстранённости. Наплевать, что она обо мне думает. Поэтому я пожимаю плечами и, прежде чем уйти, бесцветным тоном комментирую:

– Вы слишком много думаете, Джейн. Успокойтесь, отдохните и не стройте обо мне никаких догадок. Вы серьёзно рискуете ошибиться, помяните моё слово.

***

Джейн не ошиблась, хотя я не знаю, как она это поняла.

В том, что я не парень из Хэмптона. Хочу сказать, по крайней мере, не в том смысле, в каком этот модный полуостров обычно воспринимается публикой. Место для богатых тунеядцев, владельцев вилл, которые большую часть времени необитаемы, за исключением выходных с июня по сентябрь, когда обязательно найдёшь себе подобных в тех же местах. Я богат, но я не тунеядец. Я из кожи вон лезу зарабатывая. И мне не нравится бывать на восточной окраине Лонг-Айленда, когда все остальные находятся там, сгрудившись, как нелепые павлины.

В этом сезоне, особенно из-за дождливой погоды последних дней, толпа покидает сцену.

Вилла, которой я владею, – это большой дом в колониальном стиле, расположенный недалеко от Саг-Харбора. Перед домом находится частный пляж, пятьсот метров в окружении забора.

Там, вдали от сумасшедшей толпы, я занимаюсь хобби, которое расслабляет меня и заставляет забыть мир. Я восстанавливаю старое судно. Я купил двухмачтовый парусник в аварийном состоянии и развлекаюсь тем, что восстанавливаю его самостоятельно.

Отец назвал меня сумасшедшим, когда узнал об этом: он бы больше ценил меня, купи я моторную лодку, на которой ходил бы как цирковой клоун, организовывая вечеринки, где заводил бы связи, повышающие мою власть. Я избегал указывать ему на то, что, каким бы необщительным я не был, он рискует лишиться власти, если покажу миру свою истинную сущность. Отчасти это уже произошло, учитывая то, что случилось в фирме. Я не артист и не милый сукин сын. Вернее, я сукин сын, без сомнения, но далеко не милый.

Я странный персонаж, такой вот я.

Я богат, но ни пиявка. Я унаследовал преимущество, но никогда не почивал на лаврах. Мне дали трон, я сел на него, но не оброс на нём плесенью.

Я люблю покупать красивые вещи, но не люблю делиться ими с другими. Я не люблю, когда на палубе яхты снуёт кучка придурков.

Сам ремонтирую парусник, и на палубе я был, есть и буду один.

Я работаю над судном почти год, и нелегко продолжать, когда у тебя есть только выходные, чтобы выпустить пар, после восьмидесяти часов, проведённых за изучением контрактов, обсуждением пунктов, проведением телеконференций со всем миром и непрерывной учёбой, чтобы идти в ногу с постоянно меняющимися правилами и постановлениями.

Я сильно отстал, но это меня не обескураживает: в каком-то смысле удовольствие от работы по восстановлению больше, чем удовольствие, когда представляю себя под парусом.

В течение недели дом приводит в порядок местная жительница. Я встречаю её сразу, как только выхожу из машины. Она сажает цветы по бокам каждого французского окна. Если бы зависело от меня, везде был бы только песок. Она создала сад, настоящий английский газон, который противостоит (не знаю как), чрезмерной солёности. Анне Фергюсон (так зовут женщину), около пятидесяти лет, и она клянётся, что она ведьма. Настоящая ведьма, из тех, что создают целебные снадобья, толкуют значение кофейной гущи, клянутся, что могут расшифровать голос ветра и разговаривают с кошками.

Я не верю во всю эту чушь, хотя и не сомневаюсь, – Анна разговаривает и с мухами, но мне достаточно того, что она честна, делает дом пригодным для жилья и в ожидании моего приезда наполняет холодильник.

При виде меня её глаза оживляются. Не знаю почему, но я ей нравлюсь. С тех пор как стал владельцем дома, а это почти восемь лет, она тысячу раз пыталась накормить меня жемчужинами колдовской мудрости, но я всегда сдерживал её пыл. Однако она не сдаётся и часто повторяет мне, что я слишком много работаю, что я красивый молодой человек, но у меня усталый вид старика, мне следует больше бывать на свежем воздухе и что я должен хоть раз решиться взять с собой красивую девушку.

На самом деле, я никогда никого сюда не приводил. Мои интрижки на одну ночь остаются на Манхэттене. Даже мои короткие отношения никогда не выходили за пределы города. Здесь есть только я, моя лодка, атлантический океан и, в лучшем случае, Анна Фергюсон и её болтовня.

Она перечисляет все блюда, которые приготовила для меня в количестве, способном накормить целую армию, а затем заявляет:

– И всё же я была уверен, что на этот раз вы приедете не один. Я приготовила двойные порции всего. У меня был вещий сон, что…

– Анна, вы знаете, что я думаю об этом. Если вы закончили, я не против побыть один.

– Такой красивый молодой человек, как вы, не должен быть один. Не со мной, конечно, хотя я не слепая и вполне способна восхищаться вашими достоинствами. Но вы могли бы как-нибудь приехать с красивой девушкой! Я знаю, у вас их много. В прошлом я видела вас в журналах с писательницей, и с моделью, и с телеведущей, и я вижу, какой эффект вы производите на молодых дам, которые иногда проплывают мимо на яхтах по океану. Но вы слишком много работаете, вам нужно отдыхать, взять длительный отпуск и посмотреть по сторонам. Вам тридцать два года, у вас нет недостатка в деньгах, вы прекрасны, как солнце, и заслуживаете счастья.

Избегаю сообщать ей, что для того, чтобы быть счастливым, я, конечно, не жду, пока распутаются таинственные узлы судьбы, придуманные её небылицами. Я уже счастлив, по-своему.

– Анна, у меня есть счастье, и оно значительно увеличится, как только вы уйдёте, – поспешно говорю я.

– Не уверена, – бормочет она. – Но я всё равно ухожу. Сначала, однако, я должна рассказать вам свой сон. Там были вы, адвокат, и вы падали с вершины маяка в Монтауке. Как часто бывает во сне, маяк был гораздо выше, чем в реальности, примерно такой же высоты, как гора Эверест. Пока вы падали и падали, вдалеке среди тумана, показался силуэт большой птицы. Сначала она напоминала птеродактиля. Потом, по мере приближения, стала орлом, затем ястребом, а в конце – чайкой. Птица схватила вас своими лапками и сразу превратилась в голубя. Белый голубь, не больше тех, что вылетают из шляпы фокусника, но очень сильный, которому удалось поднять вас обратно, прежде чем вы рухнули на землю. Это показалось мне очень значительным, согласны?

– Я ничего не нахожу, – сухо отвечаю я. – Неужели вам нечем заняться в другом месте?

В ответ Анна расхохоталась и направилась прочь, напевая.

Я даже на миг не задумываюсь над её словами. Это просто пустая болтовня. Кроме того, я приехал сюда не для того, чтобы думать. Напротив, я могу с уверенностью сказать, что мои утомительные, но в то же время расслабляющие выходные, пока я шлифую корпус старого парусника и с терпением миниатюриста восстанавливаю его целые части, призваны избавить меня от любых мыслей.

Итак, я переодеваюсь и ныряю.

Океан вечно холодный и ветреный. Риск подхватить пневмонию велик, но мне нужен этот солёный холод. Вдалеке я замечаю серферов, гоняющих по волнам под защитой гидрокостюмов. То идёт дождь, то появляется солнце. Когда я выхожу из воды, я чувствую себя заново родившимся.

Я позволяю себе упасть на песок, пока солнце вторгается в пространство, прогоняя дождь. Солнце холодное и кусачее, но мне этого достаточно. Возможно, мне стоит жить здесь. Может быть, к чёрту Манхэттен, работу, пентхаус на Централ Парк Вест и Джейн.

Какое, бля, Джейн имеет к этому отношение? Почему в списке появилось её имя? Её дело точно не займёт у меня бесконечно много времени, и если когда-нибудь решусь послать всё подальше, я не буду считать это жертвой!

Я встаю и подхожу к месту, которое выделил под верфь. На высоких деревянных опорах корпус парусника парит, как библейский ковчег. Инстинктивно я вспоминаю Джейн и провокационные вопросы, которые она задавала своей матери в детстве и за которые получала наказание в виде ударов по рукам, запертых дверей, постных дней и молчания.

Пора бы мне перестать думать о ней. Я думал о ней по пути сюда, задаваясь вопросом, правильно ли я поступил, оставив её у Дит, в безопасности ли она, будет ли ей комфортно в галерее. Я также думал о ней, когда Анна Фергюсон рассказывала о голубях. И я думаю о ней сейчас.

Лучше посвятить себя работе и погрузить свой мозг в спячку.

Но видимо, мой мозг не заслуживает покоя. Потому что прямо сейчас, прямо здесь, голос прибивает меня к измерению, в котором я не хочу находиться.

Я слышу своё имя.

Затем оборачиваюсь.

– Я перелезла через забор на пляже, – говорит Лилиан, стоя в дверях. Затем она пристально смотрит на меня, оглядывая с головы до ног. – Арон, ты хорошо выглядишь. Ты в опасной форме.

– Опасной для кого? – спрашиваю я.

Я знал, что у Андерсонов есть дом в округе, но в другом районе. К счастью, из-за наших разных социальных привычек я никогда с ними не встречался. Лилиан Пэрриш не из тех, кто приезжает в Хэмптон в ноябре, когда единственные живые существа вокруг – коренные жители маленьких деревень.

Но вот она здесь, в джинсах и пуловере, с распущенными светлыми волосами, в низких кожаных сапогах и розовой шали.

– Для меня, – заключает она, не отрывая взгляда от моего тела.

Я вхожу в дом, не приглашая её следовать за мной, и когда выхожу, на мне тоже джемпер и джинсы. Затем я возвращаюсь к своей яхте, но Лилиан не уходит.

– Не помню, чтобы приглашал тебя остаться, – говорю я, пока вожусь с какими-то инструментами.

– Я вынуждена нарушить правила, Арон, иначе твоя строгость помешает мне поговорить с тобой. Я давно знаю, что зимой ты приезжаешь сюда на выходные, но до сих пор мне не удавалось этим воспользоваться. Конечно, я не была уверена, что ты приедешь сегодня, но я попыталась. Думаю, ты заблокировал мой номер, потому что я пыталась дозвониться до тебя, но безуспешно.

Я сжимаю рукоятку ручной шлифовальной машины, а внутри меня бушует моя обычная ярость. Меня тошнит. Не могу смириться с тем, что Лилиан пришла сюда, делает всё, что хочет, что она решила бросить меня тогда, когда ей так захотелось, и решила вернуть меня обратно сейчас, когда ей приспичило. Я ненавижу её, хотел бы затрахать до слёз, и в то же время хочется приказать ей исчезнуть, больше не засорять моё пространство и не испытывать терпение.

– О чём ты хочешь поговорить со мной, Лилиан? – спрашиваю, не оборачиваясь. – Сделай это раз и навсегда и отвали.

Я слышу, как она приближается, но продолжаю игнорировать.

– Пожалуйста, Арон, посмотри на меня, я не могу говорить с твоей спиной, какой бы красивой она ни была, – просит она, теперь уже совсем близко. – Я… я просто хочу извиниться, – Смотрю на неё, словно хочу сжечь. – Ты пугаешь, когда так на меня смотришь. Если бы не знала, что ты самый добрый человек на свете, начала бы думать, не собираешься ли ты ударить меня этой штуковиной в руке.

– Лилиан, я был самым добрым человеком в мире. Ты устарела. Но я не буду бить тебя этой штукой. Это может сделать твой подонок шурин, а не я. Общение с человеческими отбросами немного сбивает тебя с толку.

В её взгляде появляется беспокойство, но не удивление, будто она не знает о проступках Джеймса.

– В каждой семье есть… свои проблемы, – очень дипломатично ограничивается она.

Я избегаю ярости, чтобы она не поняла, что собираюсь прижать к скамье подсудимых этот кусок дерьма как можно скорее или, как вариант, разобью ему лицо.

– Чего ты на самом деле хочешь, Лилиан? – я возвращаюсь к главному вопросу.

– Я сказала тебе. Хочу извиниться за то, как себя вела. Я сделала неправильный выбор. Я была глупа и наивна. Эмери никогда не был тем мужчиной, который мне нужен. Все эти годы… Я не была счастлива и всё время думала, что было бы, если бы…

На мгновение искушение швырнуть в неё шлифовальную машинку становиться непреодолимым. Затем я позволяю снова взять верх сарказму.

– Наивная – не то слово. Ты была оппортунисткой, Лилиан. Оппортунистка, расчётливая, сука и шлюха. Ты можешь сколько угодно говорить, что расчёта не было, но я уверен, ты обрюхатилась от Эмери, пока трахала меня, потому что боялась, что я никогда не стану великим адвокатом. Эмери был более традиционным, более готовым идти по стопам своей семьи. А тебе необходимо было отказаться от своей дерьмовой жизни, не так ли? Ты никогда не видела столько денег сразу, тебе казалось нереальным вырваться из твоей жалкой мелко-буржуазной прослойки, состоящей из торговцев, которые до этого были фермерами, а до этого скотокрадами. Но настоящим наивным дураком был я, а не ты. Меня очаровала твоя внешность, твоя притворная невинность, твои слова о любви, такие же лживые, как слова Иуды. Ты заставила меня страдать, я не отрицаю этого. Ты сделала меня тем, кто я есть сейчас. И такой, кто я есть сейчас, не знает, что делать с твоими извинениями. У меня сложилось впечатление, что они так же неискренни, как и твои обещания, и ты, несмотря на свою внешность целомудренной и утончённой принцессы, не утратила склонности быть правнучкой угонщика скота, меркантильной, расчётливой, стервой и шлюхой. А теперь проваливай.

Я ожидал оскорблённой реакции, но моя жесткость была встречена крещендо рыданий. Лилиан смотрит на меня со слезами на глазах. Она рыдает. Либо она великая актриса, либо на самом деле в отчаянии.

Несколько мгновений я ошеломлённо наблюдаю за ней.

Лилиан и правда выглядит очень печальной, её слёзы кажутся искренними. Несомненно, она могла стать экспертом и в этом, могла отточить своё искусство и научиться играть разные роли – хорошей жены, филантропа, утончённой примадонны и раскаявшейся стервы.

– Прекрати, Лилиан, – говорю ей. – Я не куплюсь на твои уловки.

– Мне очень жаль, Арон, – бормочет она, всё ещё всхлипывая. – Я не специально забеременела от Эмери. Это просто случилось. У меня не было другого выбора, кроме как выйти за него замуж. Ты бы хотел, чтобы у меня в животе был ребёнок от другого мужчины?

– Нет, – отвечаю я с абсолютной уверенностью.

– Видишь? Я выбрала его в силу обстоятельств. За эти годы я не испытывала недостатка в комфорте, и я люблю своего сына. Но Эмери… Я никогда не любила его. Я не говорю, что он плохой парень, как его брат, но… он непростой мужчина. Он всегда много требовал от меня, словно купил меня. Он требовательный человек, во многих смыслах. Я часто плакала, втайне сожалея о тебе. К сожалению, Эмери всегда очень старался казаться безупречным на публике и даже думать о том, чтобы уйти от него, было невозможно. Это помешало бы мне видеть Люка, моего сына. Однако сейчас кое-что изменилось. И я могу вернуть себе свободу, не опасаясь его мести.

– Я не знаю, что изменилось, Лилиан, и не хочу знать. Но на твоём месте я бы не стал обольщаться. Если кровь не вода, то месть всегда будет для него на первом месте. Ты можешь думать, что он у тебя в кулаке, но он всё равно тебя обманет.

– Не в этот раз, – заявляет она так же уверенно. – На этот раз у меня есть доказательства… – Она делает паузу, как бы сожалея о том, что сказала слишком много. Я понимаю, что Лилиан намекает на измену, возможно, уже энную, со стороны Эмери. И я чувствую, что измена – это ещё не всё. За этим должно быть что-то большее, чем муж, трахающий свою секретаршу. Что-то, способное заставить Лилиан поверить, что она держит верх и может получить то, что хочет, без возмездия. – Но я не об этом хотела с тобой поговорить, – продолжает она, придвигаясь ближе. – Я просто хотела извиниться и… спросить тебя, если мы… Если бы я попыталась поцеловать тебя, что бы ты сделал?

Она смотрит на меня, задрав голову. Щёки влажные, фарфоровая кожа гладкая, без каких-либо изъянов. Я могу это сделать. Могу поцеловать её. Я даже хочу.

Равнодушие – это даже не самая последняя из тех эмоций, которые я испытываю. Лилиан влияет на меня, беспокоит, заставляет вспомнить. Возвращает неуверенность, похороненную под слоями панциря. Я мог бы и хотел. Но за четырнадцать лет я натренировался прятать всё за панцирем, и единственное действие, которое разрешает разум, – это гневное отворачивание в сочетании с торжественным «пошла на х*й» и ложью, размером в три океана.

– Я встречаюсь с женщиной, – вру я с невозмутимостью человека, привыкшего обманывать без тиков.

Лилиан недоверчиво расширяет глаза. Кажется, она размышляет над этим вопросом. Затем пожимает плечами.

– Это не имеет значения, – заявляет она. – Ни одна из них никогда не имеет значения. Я следила за твоими историями, часто видела тебя с красивыми женщинами, но я всегда знала, что всё закончится.