Текст книги "Веселые каникулы мажора (СИ)"

Автор книги: Аля Драгам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 17

Лето 1998 год. Василиса.

Хочу тебя обнимать, хочу тебя целовать

Вновь и вновь – это любовь.

Но ты опять далеко, тебя найти нелегко

Где-то там, между весной и летом.

Я знаю, ты знаешь,

Что вновь моей станешь.

Двери души закрывать не спеши.

Все будет, как хочешь,

Тебя прошу очень:

В темную ночь не гони меня прочь.

Я буду таким, как ты хочешь,

Таким, как ты ждешь, буду всегда…

© Андрей Губин – «Я знаю, ты знаешь»

В первую минуту, поддавшись очарованию момента, расслабляюсь и подаюсь навстречу Андрею.

Жду поцелуя, который точно неизбежен. Между нашими губами сокращается расстояние, а руки, держащие меня под водой, ощутимо напрягаются.

Я не слишком искушенная в отношениях между парнем и девушкой. И даже больше: совсем без опыта. До недавнего времени такие мысли вызывали скорее отвращение в силу некоторых обстоятельств из прошлого.

Но Сашкины рассказы про их с Кейсом поцелуи были такими трогательными и нежными… Да и поцелуи Барса…

– Ааа, – успеваю коротко крикнуть, с головой уходя под воду.

Не собирался он меня целовать! Просто отвлёк и отпустил руки, когда я уже совсем расслабилась.

Выплёвываю воду, вынырнув с желанием утопить наглое животное!

Болтаясь в воде это, конечно, сделать тяжело, но во мне кипит гнев, который, как правило, рассудок полностью затмевает.

– Вот за это, – ржёт нечисть, снова цепляя меня лапами.

Отбиваюсь и даже умудряюсь укусить его. Жаль, слабо, потому что он вдруг фиксирует мои запястья за спиной, прижав к своей груди.

«Горячий какой,» – успеваю подумать, а потом меня накрывает паника.

Я начинаю брыкаться, кричать и лупить ногами, поднимая вокруг фонтан из брызг.

Видимо, от неожиданности Барс отпускает меня, и я на предельной скорости плыву к берегу, постепенно отходя.

Дыхание уже не кажется болезненным, а сердце перестаёт стучать в ушах. Только противная тошнота от воды, которой я хлебнула повторно, стискивает горло.

Выбравшись на песок, стою на четвереньках, забыв, что плавала в футболке. Бельё, конечно, я не снимала, но на мне крошечные белые трусики, которые вряд ли что-то способны скрыть.

Только эта мысль побуждает встать и переодеться, развернувшись к морю спиной.

Так и застываю, не в силах повернуться.

Слышу тяжёлое дыхание и шаги, но упорно смотрю в темноту перед собой.

Боюсь, что Барс снова начнёт задавать вопросы, на которые я не захочу отвечать. Он ведь уже спрашивал в тот вечер, когда отвозил домой. Я ушла, промолчав, но что-то мне подсказывает: он не забыл.

Молчу. И он молчит.

Шуршит песком, матерится на заевшую молнию, судя по всему.

– Спасибо, – первой заговариваю и протягиваю футболку. – Выручил.

Барс забирает мокрую тряпку, небрежно перекинув через плечо.

Зачесывает чёлку, сверля меня взглядом.

– И что это было?

Знала же, что спросит, но всё равно вздрагиваю.

Рассказать?

Нет. Не готова.

Близкие, конечно, знают в общих чертах, но все подробности я не смогла озвучить никому.

Пожалуй, больше всех известно Сашке, но она могила.

– Вась?

– Отстань, – дёргаю плечом и почти бегу, забыв на время, что боюсь темноты.

– Василис, если ты на шутку обиделась…

Андрей догоняет и хватает за плечо, вынуждая остановиться.

– Я хотел тебя поцеловать, серьёзно. Но ты была такая напряжённая… Извини, слышишь?

В голосе звучит раскаяние, забота… Даже, наверное, чуть больше, чем просто нежность…

Или мне просто так хочется это услышать?

– Ладно, – миролюбиво киваю, в благодарность за то, что не стал расспрашивать и сам нашёл объяснение моему побегу.

Пусть лучше думает, что у меня плохое чувство юмора, чем начнёт допытываться.

– Больше так не делай, – добавляю, поддерживая легенду о неудачной шутке.

– Так не буду, – тут же соглашается, опуская ладонь на мою щёку. – А вот так… Так буду…

– Как? – зачем-то спрашиваю очевидное.

– Так…

Тёплое дыхание касается губ в невесомом поцелуе. Ладонь со щеки перемещается на затылок, слегка массируя кожу головы.

Как приятно!

Прикрываю глаза, позволяя нежным губам делать всё, что хочется. А они уже не просто соприкасаются с моими, они поглощают, растворяют, куда-то вверх уносят на качелях невидимых.

Начинаю задыхаться, но вместо того, чтобы отпрянуть, сильнее только прижимаюсь к Барсу, словно ищу в этом отчаянном поцелуе защиту. А поцелуй правда на грани… слишком жадный, слишком глубокий, слишком опасный…

Уже и руки Андрея не удерживают мой затылок, смело путешествуя по телу: проходятся по спине, замирают на бёдрах, ведут вверх, очерчивая предплечья кончиками пальцев. Нежно и настойчиво действуют, порождая в животе настоящий шторм.

* * *

– Это твоё, – Барс запускает руку в карман и вытаскивает цепочку с кулоном.

Я вернула ему на эмоциях, успела пожалеть, но обратно… не беру. Он сам откидывает в сторону волосы и надевает, долго нащупывая замочек.

Как сорвала, даже не помню. Меня словно выключило в тот момент, когда увидела девушку Андрея.

А ведь она всё ещё есть, эта девушка.

– Не надо, – прикладываю ладонь к губам, останавливая Барса.

Он уже справился с цепочкой и снова хочет поцеловать. Я тоже хочу, но между нами всё это время существует препятствие.

– Почему?

– А ты не догадываешься? – настроение падает, ведь из сказки, которая только что была на двоих, мы выныриваем в реальную жизнь.

Чувствую, что и Андрей тоже возвращается из придуманного мира в настоящий.

– Я разберусь, – повторяет обещание, которое я принимаю.

Сложно объяснить, но Барсу я верю. Его словам верю, его губам верю. Ужасно признаваться себе, но, кажется, влюбилась. Или прошлые чувства, казавшиеся детскими, не прошли. В себе надо разбираться, а сейчас лучше всего идти домой, потому что начинает светать.

Бабушка не караулит, но может волноваться.

– Мне домой надо, – озвучиваю очевидное. – Уже поздно.

– Скорее рано, – Барс смотрит на часы. – Почти пять. Долго мы… отмечали…

– Да, кстати, – теряюсь. – Я же тебя не поздравила. С днем рождения, Андрей.

Провожу подушечками пальцев по прохладной коже (футболку он так и оставил на плече), очерчивая контур татуировки. Я ошиблась – дракона там нет. Просто странные узоры, переплетающиеся с символами.

– Что они значат? – продолжаю гладить чёрные линии.

– Тебе нравится?

– Это красиво, – задумчиво всматриваюсь, наклонив голову. В редком свете луны кажется, что символы складываются в слова.

– Omnis error est lectio. Если перевести, то получится что-то типа «любая ошибка это урок». Сначала хотел набить рисунок, а потом увидел надпись.

– Получается, это твой девиз, да?

– Наверное, – Барс перехватывает мою руку и сжимает. – Если не хотим получить метлой от бабы Шуры, надо выдвигаться.

Начинаю суетиться, но Андрей не перестает удивлять: находит нашу обувь. Усаживает меня на камень и помогает обуться, а потом за руку выводит с пляжа. До самого дома не отпускает, хотя идём мы молча. Я нервничаю, что прогуляла чересчур долго. О чём думает Андрей, не знаю. Может быть, о Марине?

А, может быть, и нет…

– Ну, пока? – у самой калитки поворачиваюсь, чтобы попрощаться. – Спасибо тебе за…

Тянусь к кулону, но Барсов вдруг прижимает меня к забору.

* Исп. Андрей Губин – «Я знаю, ты знаешь»

Глава 18

Лето 1998 год. Андрей.

Сколько нам с тобой неба синего,

Моря пенного, тела бренного,

Чашу полную жизнь отмерила,

Выбирай, выбирай, у реки два берега.

У реки два берега, у реки два берега,

У реки два берега.

Ты не верь слезам, всё вернётся

После долгих ночей,

Былью сладкий сон обернётся

После долгих ночей.

© Шура – «Ты не верь слезам»

Ну нет! Так просто ты от меня не уйдёшь!

Вредная, но так маняще пахнущая девчонка, вырывается, однако выпускать я её пока не собираюсь. Пока не ответит на один мой вопрос!

Всю дорогу размышлял, сопоставлял известные факты, думал и практически сделал вывод.

– Один раз тебе удалось промолчать, но сейчас не отпущу, Вась. Пока не ответишь, не отпущу. Кто он? Не она же, правильно? Кто это сделал?

Василиса молча таращит глаза, но я абсолютно уверен, что она понимает. Не может не понимать, потому что я пальцем забираюсь под майку и веду по небольшим отметкам на нежной коже.

На другом боку почти симметрично есть другие. И я бы поверил, может быть, что это следы сведенных татух, если бы не знал, как оставляют подобные метки.

Потушенная об кожу сигарета оставляет глубокий ожог, а после заживления характерные рубцы. У самого имеется парочка таких, приобретенных в момент «отличного» настроения бати Савельевой. И это еще не отбитый на всю голову урод.

– Василис, кто? В школе пристают? Или здесь?

Воскрешаю в памяти сегодняшний вечер в клубе. Пытаюсь вспомнить, кто мог пялиться на Ваську… Походу… все…

Парни смотрели, но скорее любовались. Да и видел же, что не боялась она их.

Заистерила, когда руки ей за спину завёл. Я только с самого начала не понял, а потом уже сложил два и два. Специально не стал давить, когда были на пляже, чтобы не пугать ещё больше.

– Я не понимаю, о чём ты, – упрямо дёрнув подбородком, Василиса отворачивает голову, но я возвращаю в исходное положение.

– Значит, стоим, пока не скажешь.

– Отвали!

– Нет, – отбиваю спокойно. Даже кажусь расслабленным, но внутри меня словно пружина сжатая.

– Андрей, я сказала! Отвали!

– А я сказал, нет.

Молчим. Напряжение зашкаливает, но уступать никто не хочет. Переживаю, что Василисе станет холодно и просовываю ладони так, чтобы я опирался на забор, а она – на мои руки.

– Хорошо, – сдаюсь. – Ты знаешь этого человека?

Допускаю мысль, что она случайно попалась сволочам где-нибудь в парке или на стройке… Где она живет-то? Я же не знаю… Никогда даже проездом не был в её родном городе.

– Нет, – поспешно отвечает Васька, и я чую подвох.

– А если честно?

– Если честно, Андрей, то я устала. Отпусти, пожалуйста. Я не собираюсь с тобой разговаривать на такие темы.

Не собирается она…

– Чем не угодил?

– Чем… А кто ты, чтобы я перед тобой секреты все вывернула? Кто? Ты? Мне?

Справедливый укор.

– Твой парень, – заявляю.

Об этом я тоже думал.

– Парень? – аккуратные бровки Васьки ползут вверх, а потом она начинает смеяться, уткнувшись в моё плечо. – Парень, тебя дома ждет невеста. Или не дома, кстати. Ты её где оставил? У клуба?

– Вась, – слышу, что голос начинает дрожать. – Остановись, Вась… Ты моя девушка. Ты! А там я разберусь, сто раз же сказал.

Поддаюсь, когда отталкивает. Понимаю, что перегнул и ответа не добьюсь.

– Вот когда разберешься, тогда и приходи, Андрей…

* * *

Домой бреду в прострации и вовсе не от того, что дико рубит спать. Снова со всех сторон атакуют мысли: что делать, как действовать, где найти нужные слова и, главное, мать его, как теперь разрулить с Савельевым, если Маринка не поймет?

Настолько сильно загоняюсь, что только у калитки вспоминаю о мотоцикле, брошенном у клуба. По идее, мог бы и днём забрать, но скоро пастухи погонят коров, а эти животные плевать хотели на ценность техники. Пожалуй, трактор обойдут, а моцик…

Рисковать тоже не хочется и приходится калитку отпустить, перейдя в режим трусцы. Утренняя пробежка, кстати, мозги неплохо прочищает.

Я ещё и обратно еду самыми дальними тропами, чтобы разогнать кровь, поэтому домой попадаю ближе к восьми утра. Все уже на ногах, и даже Марина, что удивляет. И не только меня.

– Твоя-то спать не ложилась, – улучив момент, бабушка сдаёт все пароли и явки. – Явилась пьяная, в саду сидела, потом в комнате закрылась, там бубнила да вещи швыряла.

– И что бубнила? – спрашиваю больше по инерции.

– Не разобрать было. Уж я-то поняла, что поссорились вы. Крепко или так, мириться будете?

– Насовсем, бабуль, – обнимаю старушку, чмокая её в висок. – Да мы, кажется, и не были вместе.

– Кажется? – бабушка даже не удивлена. Скорее понятливо кивает и похлопывает по плечу, прежде чем подхватить ворох полотенец и выйти во двор.

Да уж. Не кажется… Сегодняшняя ночь помогла расставить по местам всё, что до этого плавало в неопределенности.

Я думал, что Василиса меня раздражает и говорил, что ненавижу. На самом деле я… Я тянулся к ней. Защищал. Старался порадовать, не подозревая, какое значимое место в сердце она занимает.

И красивой она всегда была. Я злился на Крокодила, втайне посматривая на рыжую вредину. Вредину – потому что она улыбалась всем, кроме меня.

А в клубе, когда Васька убежала… От меня будто кусок оторвали и не сказали, что с раной делать. Пока не нашел, обжигало до искр из глаз. Потом жгло не меньше, но уже от того, что рядом была, что целовать позволяла…

Отряхнувшись от образов, подкинутых сознанием, стучу в комнату Наташки, где сейчас должна быть Савельева.

– Входи.

Вхожу. Перешагиваю раскиданные журналы, порванные бумаги, осколки разбитой вазы.

– Это случайно, не планировала, – заметив взгляд, Савельева плюхается на край сбитой постели. – Честно. Зацепила сумкой.

В углу за дверью сумка действительно стоит. Верх не застёгнут, поэтому вижу знакомые разноцветные колготки, комком утрамбованные с блестящей кофтой. Тоже знакомой: в неё она была вчера.

– И?

– Присаживайся, поговорим.

– Поговорить надо, – вздыхаю. – Прости меня?

Вину за собой чувствую, поэтому начинаю с того, с чего начинаю.

– За что?

– За то… что так всё…

– Да ладно, – Маринка усмехается, но как-то не слишком весело. – Я сразу поняла. Была даже забавно, когда ты втирал про акклиматизацию. Обидно, конечно, что дурой меня считал, но забавно.

– Так ты…

– До твоих высот, конечно, не дотянусь, но вроде и не днище.

Некоторое время каждый молчит о своём.

– А она красивая, эта твоя рыжая девочка.

– Красивая.

– У меня тоже был… красивый… – глубокий вдох, который делают обычно перед тем, как признаться. – Пока папа не решил, что ему нужен бизнес твоего отца. Какие-то там схемы, а твой старик в них здорово преуспел.

Это я знаю. Из-за схем и мозгов, которые эти самые схемы проворачивали, за нами не один год и шла охота. Сначала с целью подмять под себя, потом уже с целью надавить. Савельев оказался дальновидным…

– Я как-нибудь… Слушай, если всё так, может, с ним можно договориться?

– Не знаю, Андрюш. У меня не получилось.

– То есть… Подожди… – сжимаю пальцами переносицу. – Получается, со мной ты тоже не хотела?

– Хотела, не хотела. Пришлось, Андрюш. Пришлось, – Маринка сдувается на глазах, превращаясь из журнальной красотки в растерянную обычную девчонку. – Мой папа умеет убеждать.

Умеет. Непроизвольно тру рубцы от ожогов.

– Марин, слушай, а тот парень? Которого ты любила? Он где?

Если у нас не получается, может, они тоже могут быть счастливы?

– Где? – Савельева отворачивается к окну и долго смотрит в него. Когда уже не жду ответа, выдыхает одно слово: – Убили.

* Исп. – Шура «Ты не верь слезам»

Глава 19

Лето 1998 год. Андрей.

По узкой горной дороге,

Что вьется как серпантин

Под месяцем одиноким

Я еду, как он, один.

Как он, молодой да ранний,

Влюбленный в одну звезду

Из тысяч других сияний

Я вижу ее одну.

© Дмитрий Маликов – «Звезда моя далёкая»

«Убили» звучит так буднично, что я вздрагиваю. Не от неожиданности, а от того, как спокойно произносит Маринка. Смирилась?

– Как давно это произошло? Ты знаешь того, кто…

– Кто убил? Какое это имеет значение? Я знаю того, кто приказал сделать.

Молчим, каждый понимая, чьё имя не было произнесено.

Удивлён? Совру, если скажу, что да. Не удивлён.

Более того, чего-то в этом духе ждал, наверное, учитывая, как настойчиво нас сводили.

Ну а методы Савельева известны не только узкому кругу: потушить окурок о мою руку ему показалось когда-то смешным. На тот момент отец только начинал мутить схемы, а я был подростком, который очень любил сунуть нос в чужие дела.

С тех пор тот подросток вырос, нарастил броню, поумнел, обзавёлся своими знакомствами и поддержкой, но против Савельева даже с этим запасом идти в открытую почти как с шашкой против танка.

– Что будем делать, Андрей?

Маринка присаживается рядом, опустив сложенные ладони между коленей. Её вид откровенно пугает – не привык видеть настоящей что ли…

– Не знаю, – признаюсь, – с наскока ничего решить не получится, нужен план. А лучше ещё и запасной, чтобы наверняка.

– Уверена, ты что-нибудь придумаешь, – слабо улыбается Савельева. Покусав ноготь, просит: – Расскажи мне о ней?

– О Василисе? – уточняю зачем-то, ведь и так понятно.

– О ней. Ты ведь давно её знаешь?

Давно? Сейчас, оглядываясь назад, кажется, что всю жизнь. Сначала слова подбираются с трудом, а позже не могу остановиться.

Рассказываю, как мелкой Васька меня раздражала, и я таскал жаб и ужей, чтобы её напугать, а она не боялась. Рассказываю, как следил за ней, как рвал ей клубнику, как дрался с другом, потому что тогда мне казалось, что она отбирает у меня Генку.

Про цветы, камушки, звёзды… Про яблоки у злого деда Вити, который гонял нас хворостиной, но мы упорно лезли в сад, потому что Василиса любила именно его яблоки. Про маки, которые мы нарвали с ней в поле и несли домой, чтобы сделать гербарий, но нас остановили как-то ненормальные парни и отобрали. Я был мелкий, но защищал девчонку. А она потом смеялась, как я упал от тычка, однако бегала за водой и делала холодные компрессы, безжалостно разрезав платье единственной куклы.

Про конфеты, которые Ваське было нельзя, поэтому свои я, став постарше, собирал и мы в конце недели делали тайники в огороде.

Про то, как Геныч рассказывал бабке, что женится на Василисе, а я дулся и не хотел с ними играть. И всё равно приходил и стоял у ворот, карауля их.

Как вырос и решил, что она мой враг, потому что занимает мысли. Потому что ей было всего двенадцать, а мне уже шестнадцать, и мысли начинали течь в другую сторону.

Мне хотелось полапать девчонок, поцеловаться за остановкой или углом клуба, а Васька играла в куклы, переписывала в дневник слезливые стишки и танцевала перед зеркалом…

– Получается, ты давно к ней привязался, просто не понимал?

– Наверное. Оно само как-то, – хмыкаю. – Даже не верится, что я тебе рассказываю. Никогда бы не подумал…

– В жизни и не такое происходит, – философски заключает Савельева, доламывая последний ноготь на руке и принимаясь ковырять краску на подоконнике. – Я тоже многое не представляла. Пока мама была с нами, папа сдерживался. А потом как с цепи сорвался. Говорил, что она ушла к другому, что теперь мы ей не нужны. Только, Андрюш, мне кажется, что никуда она не уходила…

– Ты… что он её тоже?

– Мне так кажется. Но точно я не знаю.

А вот я теперь однозначно должен узнать… И про того парня, и про родную Маринкину мать. Но сначала надо встретиться с папой.

– А с этим что будем делать? – собранная сумка мозолит глаза. – Останешься?

– Нет, Андрюш. Домой. Может, на настоящее море слетаю. Ты извини, – Марина морщит нос, – но ваше село это… это СЕЛО. А я хочу нормально искупаться, нормально погулять и не бояться пересечься с коровой или гусями твоей бабушки.

* * *

Провожаю глазами взлетевший самолёт. Курс – на родной город.

С Савельевой нам удалось расстаться мирно. По моему возвращению мы не раз пересечёмся с ней, а пока по легенде она устала от деревенского отдыха и решила сменить обстановку.

Без поддержки отца соваться в разборки не рискую, а потому, зажав в руке ладонь Васьки, веду её к другому входу. Через час должен приземлиться самолет с моими родителями. И мы их встречаем.

Вместе.

С нашей днюхи прошло два дня, но по ощущениям не меньше вечности. Хорошо, что Василиса вчера не стала меня прогонять, когда я пришёл вечером, чтобы объясниться.

Выслушала. Переварила. И утром позвонила, попросила приехать. Успел её забрать по дороге в аэропорт. Не самый, наверное, лучший вариант, но ждать уже не мог.

Глаза режет от недосыпа, голова тяжёлая, и общее состояние похоже больше на зомби, чем на человека.

– Сколько нам ждать? – Василисе явно не нравится шумная толпа, распивающая пиво в нескольких шагах от нас.

Я же их почти не слышу, погрузившись в полудрёму. Цветочек рядом, вкусно пахнет, греет своим дыханием… и мозг расслабленно уплывает в нирвану.

– Час, – смотрю на часы, зевая в кулак. – Хочешь погулять?

– Хочу мороженого, – смущённо улыбается Васька, и мой внутренний компас уже усиленно крутится в поисках палатки с холодильником.

– Кажется, я видел на углу, – тяну её за собой.

Вовремя мы уходим: шуточки подвыпившей толпы переходят рамки приличия, и если заденут Ваську… Я себя знаю… Но один против… Сколько их там? Восемь?

Надо быть реалистом: двух уложу. Максимум трёх. А стальные? Из сучества и скотского желания наказать могут ведь обидеть девчонку. Поэтому… не побег, а стратегическое отступление.

– Тебе какое? – дойдя-таки до палатки, жду, когда Василиса определится. Ставлю на клубничный пломбир и угадываю.

Себе беру сливочное с голубым сиропом, потому что Цветочек захотела попробовать, а два, мол, вредно для фигуры.

Уголки губ ползут вверх, но я молчу. Про Васькину фигурку можно слагать поэмы и петь серенады, а когда она начинает слизывать мороженое из рожка…

Розовый язычок, дразнясь, медленно проходится по шарику…

Губы смыкаются, собирая сладкую массу. И снова язычок. Васька щурит от удовольствия глаза, а у меня только что из ушей пар не идет. Хорошо, джинсовые шорты достаточно плотные, чтобы не выдавать реакцию.

Проглоченная «голубая лагуна» оседает в желудке куском льда, но охлаждения организма не происходит. Кровь кипит в венах, начиная качать с бешеной скоростью, когда моя рыжая вредина цепляет пальчиком потёкшую каплю и облизывает его.

Облизывает свой палец, а у меня в мозгах…

Чёрт! Не курю, но сейчас бы не отказался от пары затяжек.

– Василис, – осипшим голосом, потому что связки просели, – посиди тут, я быстро. Очень пить хочу.

И плевать, что в той же палатке продается разливной лимонад. Мне надо… другой… С соседней улицы, иначе просто разорвет на осколки.

Поостыв, возвращаюсь к мирно рассматривающей прохожих Василиске.

Мороженое, к моему счастью, закончилось. И я стану себе врагом, если предложу ей ещё.

В кармане греются чупа-чупсы, но и этот вариант… не наш вариант, короче.

– Скоро прилетят. Пойдем или на улице до победного?

– Там прохладнее, но я лучше на солнышке.

– Понял, – веду нас в тень деревьев к лестнице, и устраиваюсь на нижних ступенях.

Ваську усаживаю на колени и утыкаюсь носом ей в волосы. Она вырывается, конечно, только я сильнее. И хитрее.

И соскучился.

Пользуюсь теньком и тем, что мы одни: поворачиваю за подбородок веснушчатое личико к себе и целую.

Целую, как впервые в жизни! Такой кайф! Такой космос?

Гладить этот язычок, хранящий клубничный вкус… вдыхать запах карамели…

Ммм… Остановись, мгновенье, ты прекрасно…

Немного увлекаюсь, кажется. Честное слово, руки сами заползают сбоку под лямки Васькиного сарафана и гладят бархатную кожу. Чувствую, как она становится немного шершавой от мурашек, и усиливаю напор, вторгаясь в рот глубже.

В глазах натуральные искры и только одна-единственная мысль: так бывает?

Вот так, чтобы поцелуи, объятия и тихое, будто бы показавшееся, «Ааандрееей»?..

* Исп. – Дмитрий Маликов «Звезда моя далекая»