Текст книги "Отвар от токсикоза или яд для дракона (СИ)"

Автор книги: Аллу Сант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 27. Тепло, которое удерживает жизнь

Фарим Веллор

Я ввалился в таверну, и насмешка судьбы била по горлу – тот самый тёмный угол, где впервые увидел Лидию, вдруг стал местом, где решается её жизнь. Повитуха уже была тут, и это не могло не радовать. Она стояла в дверях, маленькая, сгорбленная фигура в запылённом плаще. Стоило ей только увидеть Лидию, как её лицо исказила гримаса гнева и ужаса. Она выругалась тихо, но приговор лекарю был однозначен – она отказывалась называть его иначе, чем «мясником».

Её голос был ровен и страшен одновременно, потому что сейчас я понимал, что сделал всё, что мог, и надеяться оставалось только на то, что я не совершил ошибки. – Положите ребёнка на стол, его надо осмотреть в первую очередь. Если он справится, то и у матери будет больше причин бороться за жизнь. А вам надо будет искать ему кормилицу, вместо того чтобы стоять у меня над душой и нервировать!

В её глазах не было сентиментальности; была железная логика и последовательность: ребёнок – источник проблемы и источник решения. Она не просила, она приказывала, и я отдал ей малыша, превозмогая свои инстинкты, отступил в сторону.

Она положила его на стол и распахнула одеяло. Её пальцы были твёрды, быстры и точны; она грела, гладила, шептала слова, которых я не знал, потому что весь мир сосредоточился на её руках. Младенец вздрагивал, и на моих глазах по его полупрозрачной коже побежали розовые линии – жизнь, слабая, как треснувшая струна, но всё ещё струна. Повитуха вскинула голову, бросила на меня взгляд, в котором было и сострадание, и обвинение.

– Он недоношен. Его магия опустошена, кто-то заставил её отдать. Нужна тёплая постель, осторожные подкормки и постоянное тепло. И совсем немного магии, но постоянно. Кто это сделал?

Я молчал. Все ответы были у лекаря, который сейчас мешком ехал в замок.

Повитуха тем временем осматривала ребёнка с такой концентрацией, словно читала страницы судьбы, и наконец вынесла свой приговор: – Если он сделает ещё один сильный вдох и не начнёт терять тепло – шанс есть. Мать пока держать в стазисе – пусть её тело отдохнёт. Нужна настойка из сушёной коры дуба и тёплое масло. Я сейчас закреплю нормально пуповину, и мы всё сделаем. Вам же надо будет снять рубашку и приложить его к своей коже. Я кивнул, и в этот момент весь мир сузился до одной единственной мысли – не дать моему сыну сгореть. Повитуха, не теряя ни секунды, кивнула мне на стол:

– Снимайте рубашку, господин, – её голос был хриплым, но уверенным. – Ему нужно тепло. Ваше. Сейчас это единственное, что может удержать его жизнь. Всем нм надо быть кому-то нужными.

Я послушно стянул с себя одежду, не чувствуя ни холода, ни стыда. Всё тело горело тревогой. Повитуха бережно подняла ребёнка, и когда она опустила его ко мне на грудь, я на мгновение забыл, как дышать.

Он был крошечным. Слишком крошечным. Тёплый комочек кожи, почти невесомый, трогательный, но живой. Его головка уместилась под моим подбородком, крохотные пальцы слабо шевельнулись, будто проверяя – действительно ли я рядом. Я почувствовал, как по телу прошёл лёгкий разряд – не от магии, а от чего-то намного более глубокого и первобытного. От ощущения, что держу не просто ребёнка, а часть самого себя, вырванную из моего тела и внезапно превратившуюся в отдельного человечка. Крохотного и беззащитного.

– Вот так, – сказала повитуха, поправляя одеяло. – Пусть слышит ваше сердце. Он должен понять, что его зов услышан и он в безопасности.

Я обнял малыша осторожно, боясь даже дышать сильнее. Его кожа была тонкой, почти прозрачной, а дыхание напоминало едва ощутимый ветерок. Каждый его вздох отзывался во мне будто эхом. Я чувствовал, как изнутри поднимается жар, и не знал – это магия, отчаяние или любовь, которая буквально разрывала все изнутри.

– Тише, маленький, – выдохнул я. – Мама и папа любят тебя, мы всегда будем рядом. Не бойся, ты в безопасности, все будет хорошо, – я шептал эти слова словно сильнейшее магическое заклинание медленно выдыхая теплый воздух в его розоватую макушки и вдыхая ее ошеломительный запах от которого голова шла кругом, в носу щипало, а на глаза совершенно неожиданно наворачивлись слезы. На минуту я отвернулся от повитухи, чтобы немного прийти в себя. Еще не хватало, чтобы он увидела плачущего дракона.

Когда я повернулся обратно, повитуха быстро готовила настой, мешая травы и бормоча под нос заклинания, и всё время бросала на меня короткие взгляды – то оценивающие, то одобряющие. Когда младенец тихо пискнул и чуть повернул голову ко мне, она мягко улыбнулась, словно впервые увидела не мужчину, а отца. – Всё правильно. Тепло пошло, видите? Он отвечает. Не отпускайте. – И не отпущу, – сказал я почти беззвучно.

Я провёл ладонью по его спине, ощущая, как слабое сердечко бьётся под кожей. Ритм был неровным, но живым. Каждое биение отзывалось внутри меня чем-то древним и диким – как если бы род самой жизни заново вспыхивал где-то в груди. В горле встал комок, глаза обожгло, и я не стал бороться. Пусть. Пусть текут. – Ты мой, – прошептал я, чувствуя, как дрожат губы. – Мой сын.

Он будто услышал – вздохнул, коротко икнул и, наконец, издал самый обычный, человеческий плач. Слабый, но уверенный. Повитуха подняла голову и сказала с хриплым облегчением: – Всё, господин. Теперь он будет жить. Он принял вашу силу и магию. Продолжайте вливать, чтобы рос крепеньким и здоровым.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Тепло его тела впитывалось в мою кожу, а внутри всё переворачивалось от благодарности и боли, которую невозможно было описать словами. Я прижимал его ближе, пока повитуха готовилась заняться Лидией, и шептал тихо, чтобы слышал только он: – Ты не один, слышишь? Никогда больше не будешь один.

Повитуха, готовя инструменты, бросила через плечо: – Отвернитесь, господин. Мужчинам не стоит видеть то, что я сейчас буду делать. Не мешайте мне делать мою работу.

Мне очень хотелось поспорить, потому что судьба Лидии волновала меня ничуть не меньше, чем жизнь новорождённого сына, но я, к своему сожалению, понимал, что повитуха права. Ей надо сосредоточиться, чтобы помочь Лидии, а я действительно могу помешать. Да и младенцу сейчас нужно моё полное внимание, забота и покой. Поэтому я только положил на стол пару заряженных под завязку артефактов, сказал какие из них способны помогать залечивать раны, а так же пообещал, что если нужно, то выжму из себя всю магию до последней капли.

Повитуха честно сказала, что у нее нет опыта сращивания внутренних органов, которые тут наверняка задеты, она умеет только сращивать ткани, но все равно приложит все усилия для того, чтобы спсти Лидию. Только действовать надо сейчас, пока стазис еще полностью не спал и она не ощущает боли. Я понял намек и поспешил покинуть комнату.

Я медленно шёл по коридору грязной таверны, всё ещё держа сына у груди, и впервые за всё время позволил себе просто чувствовать, как он дышит, как его крошечные пальцы цепляются за меня, как жизнь возвращается. И этот звук – тихий, ровный, упрямый – был самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышал.

Я спустился вниз по скрипучим ступеням, стараясь идти медленно, чтобы не тревожить ребёнка, но каждая ступень отзывалась в висках, будто молот ударял по черепу. Внизу было пусто и это радовало. Меньше всего я сейчас был готов иметь дело с веселой пьяной компнией.

В воздухе висел запах дыма, мокрой древесины и старого эля. Всё это странным образом успокаивало: жизнь шла где-то рядом, как будто мир не заметил, что наверху решается всё, что мне дорого.

Я уселся в углу, держа сына у груди, и прислушался к его дыханию. Он не спал, но и не плакал – лишь тихонько шевелился, будто ловил ритм моего сердца. Иногда издавал короткие, неровные звуки, похожие на всхлипы или вздохи, и каждый раз я боялся, что это может быть началом чего-то плохого. Я прижимал его крепче, стараясь, чтобы он чувствовал моё тепло, мою магию, мою жизнь.

Сверху, из комнаты, где осталась повитуха, доносились едва различимые звуки – приглушённые шаги, тихий звон металла, потом – тишина. От этой тишины хотелось выть. Я ловил себя на том, что каждый раз, когда наступает пауза, перестаю дышать, будто тело само решает: если она замолкла – всё кончено. Но потом снова слышался лёгкий шум, и я продолжал жить. Только легкие всполохи магии, говорили мне о том, что повитуха все еще работает.

Минуты тянулись, как вязкая смола. Я не мог сидеть на месте: вставал, делал несколько шагов туда-сюда, потом снова садился. Сын будто чувствовал моё состояние – его дыхание учащалось, маленькие пальцы судорожно цеплялись за кожу, и я шептал, стараясь говорить спокойно: – Тише, малыш. Всё будет хорошо. Она сильная, слышишь? Она сильнее, чем кажется. Ты должен ей верить. Мы оба должны.

Он, конечно, не понимал, но эти слова будто немного снимали напряжение. Я чувствовал, как его тело расслабляется, как дыхание выравнивается. Я гладил его по спине, по крошечным плечикам, и думал, что если Лидия не выживет, я всё равно не позволю ему знать, что такое одиночество. Я отдам всё, что у меня есть, чтобы он вырос и жил. Чтобы в нём не было того холода, который пришлось в детстве испытать мне самому.

Время перестало существовать. Я не знал, сколько прошло – час или вечность. Огонь в очаге начал тухнуть, и я машинально подбросил дров, одной рукой не отпуская сына. Когда языки пламени вновь вспыхнули, тени на стенах задвигались, и вдруг в этих тенях мне почудилось движение наверху. Я вскинул голову, сердце ударило так сильно, что я едва не вскрикнул.

Шаги. Медленные, тяжёлые, но уверенные. Потом скрип двери. Я поднялся с места, даже не осознавая, что делаю, и уже через мгновение повитуха появилась на лестнице. Её лицо было бледным, волосы выбились из-под платка, руки дрожали.

– Ну? – голос мой прозвучал грубее, чем я хотел. – Скажите!

Она остановилась, перевела дыхание и только потом ответила. – Я сделала всё, что могла, – устало сказала она. – Всё, что позволили силы и время. Теперь остаётся только ждать.

Мне показалось, что эти слова ударили громом. Я шагнул к ней ближе. – Что значит “ждать”? Она будет жить?

Повитуха посмотрела на меня долгим, прямым взглядом, и в нём не было жалости – только честность. – Пока да. Но она очень слаба. Всё зависит от того, выдержит ли её тело, когда действие стазиса начнёт спадать. Раны глубокие, но я как смогла все срастила. Кровотечение остановлено, дыхание ровное. Если к утру не станет хуже– она выживет. Вот только насчет того сможет ли она еще родить гарантий дать не могу.

Я стоял, не в силах выдохнуть. Сын шевельнулся, и я автоматически прижал его ближе, будто он мог защитить меня от страха. Повитуха шагнула ко мне и заглянула в лицо ребёнку. – Он спокоен, – сказала она тихо. – Это хороший знак. Дети чувствуют. Если бы было плохо, он бы кричал. А так... он знает, что она борется и не мешает. Вам нужно начать искать ему кормилицу, шансов, что у матери появится молоко мало.

Я кивнул, не находя слов. Повитуха вздохнула, вытерла лоб и добавила уже мягче: – Вы оба должны отдохнуть. Ей понадобится ваша сила, и ему тоже. Я останусь рядом. Если что-то изменится – позову.

Я хотел что-то сказать, но комок в горле не позволил. Только кивнул, едва заметно. Она ушла обратно наверх, а я остался внизу, стоя среди тусклого света и потрескивающего огня.

Мальчик снова тихонько пошевелился. Его дыхание стало ровнее, лицо расслабилось, и я почувствовал, как к глазам подступают слёзы, которые невозможно было сдержать. Я не плакал, не стонал, просто стоял, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри меня впервые за многие годы становится по-настоящему тихо.

Ожидание. Всего лишь ожидание. И, возможно, впервые в жизни я понял, что именно в нём – самая страшная форма боли.

Глава 28. Истина вместо истинности

Лидия Викторовна

Сознание возвращалось медленно, будто кто-то поднимал меня со дна густой, холодной воды. Я не сразу поняла, где нахожусь – сначала были только отдаленные звуки: чужое дыхание, хриплый треск огня, редкие шаги где-то неподалёку. Потом пришло ощущение тела – тяжёлого, неподвижного, как будто не моего. Я попыталась вдохнуть глубже и едва не вскрикнула: внутри всё горело. Но вместе с болью появилась и мысль, такая отчётливая, что на мгновение перекрыла всё остальное.

Ребёнок.

Я резко попыталась повернуться, но тело не слушалось, мышцы отозвались тупой волной боли, а воздух сжался в груди. Нет, только не это. Только не потерять его. Я должна услышать его, должна знать, что он жив. «Пожалуйста», – выдохнула я одними губами, не зная, к кому обращаюсь.

Мир вокруг постепенно становился плотнее, очертания – яснее. Потолок над головой, потрескавшийся, с пятнами копоти. Я видела его раньше. Вот оно дежавю. Тот же самый потолок я видела, как только попала в этот мир, в этом не может быть сомнений. Да, этот перекошенный балочный потолок, старое дерево, потемневшее от дыма, – таверна. Та самая, где всё началось. Судьба явно обладала странным чувством юмора.

Я попыталась пошевелить рукой, и боль пронзила тело насквозь. Где-то в груди подскочила паника – живая, острая. Всё внутри было чужим, как будто кто-то разрезал меня и сшил заново. Я чувствовала стянутость, слабость, тяжесть внизу живота, но боль отступала перед главным вопросом: где мой ребёнок?

– Ребёнок… – прошептала я, не узнавая собственного голоса. Сухо, хрипло, будто я не говорила годами.

Поверх дыхания донёсся тихий звук – плач. Едва слышный, но настоящий. Он был где-то рядом, и этот звук стал якорем, вернувшим меня к жизни. Я не знала, плачу ли сама, но слёзы жгли глаза, и я не пыталась их остановить. Главное – он жив, мое маленькое чудо живо.

Я закрыла глаза, собирая остатки мыслей в крошечные, чёткие образы: его крик, его движение внутри меня, холод камня в колодеце… а теперь – тепло. Кто-то рядом. Сильное, ровное дыхание, запах магии и пепла, смешанный с чем-то до боли знакомым.

Фарим.

Он здесь. Это его тепло, его магия, этот глухой ритм, похожий на раскат грома. Я не видела его, но знала – он держит нашего ребёнка. Это вызвало что-то напоминаеющее улыбку.

Я попыталась снова открыть глаза и на этот раз смогла. Свет от огня плясал на стенах, по полу тянулись длинные тени, а в кресле, чуть в стороне, сидел он. Уставший, растрёпанный, но живой. На груди у него, укрытый плащом, спал наш сын.

Я не могла вымолвить ни слова, только смотрела. Мир перестал быть болью. Осталась лишь тишина и два дыхания – одно ровное, тяжёлое, другое лёгкое, как шорох крыльев. И всё, что я могла сделать – дышать с ними в унисон.

Я попыталась позвать его, но голос предательски застрял в горле. Воздух выходил хрипом, будто я пыталась говорить сквозь пепел. Фарим поднял голову мгновенно, и в его взгляде мелькнуло то странное выражение, которое я не могла описать – смесь облегчения, страха и чего-то почти нежного. Он быстро наклонился ко мне, оставив ребёнка на кресле, накрытого плащом, и тихо произнёс, как будто боялся меня спугнуть: – Тихо… не трать силы понапрасну, слышишь? Всё хорошо. Всё уже позади.

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как пересохло горло, и прошептала: – Лекарь… ты должен знать… он…

Он покачал головой, прижимая пальцем мои губы, и от этого жеста сердце болезненно сжалось. – Потом, Лидия. Сейчас не нужно. Ты и так очень слаба.

– Нет, ты не понимаешь, – я упрямо попыталась подняться, но боль пронзила тело, и я зашипела, вцепившись в край простыни. – Он… он делал это не ради мести, а ради… ради чего-то большего. Он говорил о роде, о клятвах… ты должен знать, он…

Фарим положил ладонь мне на плечо, мягко, но с тем стальным оттенком, который я знала слишком хорошо – тот, который не оставляет места спорам. – Всё, – сказал он тихо, но так, что возразить стало невозможно. – Лидия, я знаю, кто он. И он заплатит. Но не сейчас. Не смей тратить на него ни дыхания, ни мыслей. Ты должна жить. Ты должна восстановиться.

Я смотрела на него, и слёзы сами подступили к глазам. Хотела сказать, что он не понимает, что дело не только в лекаре, что всё это связано с ним, с его родом, с тем сумасшествием, о котором он не имеет понятия. Но голос не слушался, и каждое слово отдавалось болью, будто тело само отказывалось впускать больше страданий.

Фарим видел всё это. Он сел рядом, наклонился так, что я чувствовала его дыхание. – Тише, – повторил он. – Всё под контролем. Лекарь схвачен, его увезли в замок, он ничего больше не сможет сделать. Я сам прослежу, чтобы ни один его проступок не остался без ответа. Но сейчас твоя очередь – дышать, Лидия. Просто дышать.

Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. Он не лгал – я знала это по глазам. Он действительно держал всё под контролем, как бы сильно ни трещал мир вокруг. – Ребёнок… – выдохнула я, – он… он жив?

Фарим впервые за всё время улыбнулся – устало, но по-настоящему. В уголках глаз мелькнула слабая, тёплая искра, и он кивнул. – Жив. И крепнет. Он рядом, видишь? – он повернул мою голову к креслу, где под плащом тихо дышал наш сын. – Он уже борется, как и ты. Вы оба упрямые. В этом мы одинаковы.

Я закрыла глаза. Горло сжало, но теперь не от боли, а от чего-то слишком большого, чтобы его можно было вместить. Всё ещё дрожащей рукой я дотронулась до его пальцев.

Фарим задержался у двери, ещё раз взглянул на меня, словно хотел убедиться, что я действительно дышу спокойно, а потом произнёс тихо, почти устало: – Я позову повитуху. Её надо пустить к тебе, пусть осмотрит. А я отнесу ребёнка к кормилице. Нашли женщину неподалёку, согласилась помочь. Вернусь быстро, не переживай.

Я кивнула, и он вышел, оставив за собой запах дыма, металла и того странного тепла, которое всегда держалось в воздухе, когда он был рядом. Тишина, наступившая после его ухода, оказалась тяжёлой, как одеяло. Казалось, что вместе с ним из комнаты ушла половина воздуха.

Повитуха появилась почти сразу. Невысокая, старая, с усталыми глазами, но твёрдым голосом, она привычно подкатала рукава и посмотрела на меня, не задавая ни одного вопроса. Её руки были тёплыми, но движения – деловыми. Она осмотрела шов, который я не понимала, как мог срастись, приложила ладонь к животу, тихо что-то шепнула и откинулась назад, вытирая лоб.

– Ну что ж, госпожа, – сказала она спокойно, но в этом спокойствии была каменная тяжесть, – живы вы чудом. И, похоже, богам угодно, чтобы вы ещё по этой земле ходили. Но запомните: детей вам больше рожать нельзя. Следующих родов ваше тело может не выдержать.

Я не сразу поняла, что она сказала. Просто смотрела на неё, пока слова не сложились в осмысленную фразу. Потом сердце сжалось так резко, что я, кажется, перестала дышать. – Что? – выдавила я, не узнавая свой голос. – Вы уверены?..

Повитуха кивнула, не смягчая ни жеста, ни тона. – Совершенно. Я видела таких немного, но видела. Тот, кто это сделал, просто мясник и явно не собирался оставлять вас в живых. После такого разреза и потери крови тело уже не станет прежним. Выжили – и то чудо. Но второго чуда не бывает. Берегите себя.

Она говорила всё так же спокойно, а внутри меня что-то рушилось. Я слушала, кивала, благодарила, но всё это было словно не со мной. Слова эхом стучали в голове: детей больше не будет.

Когда она ушла, я долго лежала, не двигаясь, и смотрела на потолок, считая пятна копоти. Мысли одна за другой прорезали воздух, как острые стрелы. А если ему этого мало? Один ребёнок – для дракона, для главы рода – слишком мало. Он может захотеть ещё. А если узнает, что я не та? Что истинности не существует, и всё это – выдумка больного воображения лекаря и его рода?

Холод пробежал по телу. Что будет, если он узнает? Если поймёт, что миф о «истинной» – ложь, а его сын родился вопреки, а не благодаря судьбе? Что тогда станет со мной? С малышом? Он ведь запросто может найти кого-то и породистее, и красивее, и с деньгами. Ту, что сможет нарожать ещё детей. Мы ведь с ним ничем не связаны.

В груди поднималась паника, глухая, нарастающая, такая, от которой внутри становится тесно, будто воздух превращается в вязкий туман. Я обхватила руками одеяло, натянула его до самого подбородка, словно это могло защитить меня от собственных мыслей, но мысли были быстрее, больнее, настойчивее.

Может, не говорить? Просто промолчать, позволить ему думать, что всё предрешено, что я и есть та, кто должна была быть рядом с ним. Пусть верит. Пусть всё останется так, как есть. В конце концов, разве ложь ради мира не лучше правды, которая способна всё разрушить? Я ведь уже видела, как он смотрит на ребёнка, как держит его, с каким трепетом касался моих пальцев. А если сказать ему, что я не та? Что всё это случайность? Что если этот взгляд исчезнет? Что если после всего он просто отойдёт, замкнётся, скажет, что не может простить… Хотя моей вины в этом нет.

От этой мысли стало тяжело дышать. Я зажмурилась, вцепилась в край одеяла. Нет, я не смогу пережить ещё одно отдаление. Уже не смогу. Лучше пусть живёт в иллюзии. Пусть верит, что всё по воле богов, что наш сын – доказательство истинности, а не случайный проблеск жизни среди яда.

Но тут же, почти сразу, перед глазами всплыло лицо лекаря. Этот холод, эта отрешённость, с которой он рассказывал о своих преступлениях, о поколениях, проживших во лжи. Я вспомнила, как он улыбался, когда говорил о контроле, о том, что можно всю жизнь управлять чужими судьбами, если просто подмешивать правильные слова в нужные моменты. И внутри меня что-то оборвалось.

Нет. Я не смогу. Я не хочу быть такой. Не хочу жить в доме, где ложь станет основой семьи, даже если эта ложь красивая. Пусть будет больно, пусть он возненавидит, пусть уйдёт, но я не повторю путь того безумца.

Слёзы снова выступили на глазах, потекли горячими дорожками по вискам, и я закрыла лицо руками. Мир, ещё несколько часов назад казавшийся спасённым, снова начал рушиться. Я выжила, но не знала, что теперь делать с этой жизнью.

А если останусь одна? Что я умею? Варить отвары? Торговать травами? Этого недостаточно. Я ведь даже толком не знаю, как устроена жизнь в этом мире. Кто тут платит за жильё, как растят детей, как живут те, у кого нет за спиной ни рода, ни имени, ни покровителя. Я пришла сюда случайно, с гордостью человека, привыкшего полагаться только на себя, и глупо решила, что знания о травах и дракон за спиной спасут меня от всего. Какая наивность.

Я почти рассмеялась сквозь слёзы. Как я собираюсь кормить ребёнка? Где найду для него тёплое место? Здесь всё не так, как дома. Здесь каждая мелочь требует магии или связей, а у меня нет ни того, ни другого.

Я потеряла счёт времени. Дыхание сбилось, голова гудела от усталости. Я пыталась представить, как выглядел бы мой завтрашний день, если бы Фарима не было рядом. Я и ребёнок. Маленький, крошечный, беззащитный. Где бы я взяла силы защитить нас обоих?

И всё же, если придётся – я сделаю это. Я снова выживу. Ради него. Ради того, кто тихо дышал где-то за стеной, смешивая свои вздохи с дыханием отца. Пусть я не знаю, что будет завтра, но сегодня я точно знала одно: я не позволю больше никому решать за меня. Ни лекарю. Ни судьбе. Ни даже самому дракону.