Текст книги "Отвар от токсикоза или яд для дракона (СИ)"

Автор книги: Аллу Сант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 25. Зов сквозь камень

Лидия Викторовна

Когда сверху окончательно стихли шаги и воздух в колодце снова наполнился гулкой тишиной, я позволила себе опуститься на колени и закрыть глаза. Тьма была вязкой, она липла к коже, забивалась в лёгкие, словно хотела задушить быстрее, чем иссякнет вода или силы. Но я заставила себя дышать глубже, медленнее, считать вдохи, и через какое-то время сердце перестало бешено колотиться, хотя страх по-прежнему сидел под самым горлом.

Рука привычно легла на живот. Малыш отозвался лёгким, упрямым толчком, будто проверял, на месте ли я и готова ли ещё бороться. Я не сдержала дрожащую усмешку. «Готова», – мысленно ответила я, – «но теперь нам нужно действовать иначе». Подняться из колодца мы уже пробовали, и результат был очевиден. Стены слишком гладкие, глубина слишком велика, а лекарь слишком хорошо предусмотрел каждую мелочь. Но у нас всё ещё есть шанс, и этот шанс – зов.

Я обняла живот обеими руками, как будто могла прижать ребёнка ближе, и стала шептать, не слова даже, а ритм дыхания, спокойный и упрямый. «Не тяни меня вверх, не ломай камень, это слишком опасно. Позови его. Позови отца. Ты можешь. Только ты».

Сначала ничего не происходило. Камень оставался холодным и безразличным, капли падали внизу с той же равнодушной мерностью, что и прежде. Но я знала: нужно терпеть, нужно продолжать. Я стала вспоминать Фарима – его глаза, в которых всегда пряталась тень одиночества, его руки, осторожные и сильные одновременно, его голос, твёрдый даже в гневе. Вспоминала, как он смотрел на меня, как защищал, как, сам того не желая, я начала ему доверять. Я держала в памяти каждую деталь, и чем ярче становились эти картины, тем сильнее билось сердце, а вместе с ним и пульсирующее тепло под ладонями.

И вдруг изнутри разлился знакомый толчок силы. Не резкий удар рукой и ногой, как раньше, а мягкая, протяжная волна, словно ребёнок сам понял, чего я прошу. В груди защемило – я почувствовала, как тепло поднимается вверх, растекается по телу и ищет выход. Но вместо того чтобы ударить в стены, оно собралоcь узким потоком, потянулось выше, туда, где свет и воздух. Я только поддерживала его, старалась не мешать, удерживать ритм дыхания, будто задавала темп мелодии, которую он играл.

Камень под пальцами задрожал, не от разрушения, а от того, что через него проходило что-то большее, чем он сам. Поток пробивался сквозь толщу, как корень сквозь землю, и я знала: если Фарим где-то рядом, он почувствует. Дракон не может не услышать зов своей крови.

Но удерживать связь было невероятно тяжело. Силы утекали, каждая минута тянулась, как час, и веки тяжело опускались. Я уговаривала себя не сдаваться, повторяла его имя шёпотом, снова и снова, будто стук в дверь: «Фарим… Фарим…». Магия отзывалась всё слабее, но ребёнок не останавливался. Он словно упрямо тянулся наружу, как будто понимал, что на кону стоит всё.

Я не знаю, сколько это продолжалось – время потеряло смысл. Но в какой-то момент мне показалось, что темнота стала чуть светлее, а воздух дрогнул так, будто сверху отозвалось эхо. Может, это всего лишь усталость и галлюцинации. А может… может, он действительно услышал.

Я прижала ладони крепче и сквозь сжатые зубы прошептала: «Только держись. Ещё немного. Он придёт».

Я старалась не считать время, но тьма в колодце казалась ещё гуще, чем прежде, и только редкие толчки ребёнка напоминали, что мы держимся вдвоём. Каждый новый всплеск магии отзывался слабее, и всё же я снова и снова возвращалась к образу Фарима, к его имени, будто этим словом можно пробить каменные своды и ночь над ними.

Сухость во рту стала невыносимой, пальцы давно свело судорогой, а дыхание рвалось короткими, ломаными вздохами. Я знала, что силы уходят, но отказывалась отпускать связь. «Ещё немного, ещё один зов, ещё один», – повторяла я себе, хотя тело всё громче требовало покоя.

Под самым рассветом, когда капли сверху вдруг зазвучали чаще, будто подтверждая, что ночь близится к концу, я поняла, что больше не могу. Голова кружилась, веки тяжело опустились, и даже мысли текли лениво, вязко. Последним усилием я прижала ладони к животу и прошептала: «Держи, маленький. Мы сделали всё, что могли. Теперь его очередь».

С этими словами я позволила тьме накрыть меня. Сон не был отдыхом, скорее коротким провалом, но в нём впервые за долгие часы не было страха – только надежда, что зов дошёл и рассвет принесёт спасение.

Фарим Веллор вторник

Ночь ускользнула, как вода сквозь пальцы, и только гулкая тишина леса напоминала о том, что ещё вчера я был уверен, будто у меня всё под контролем. Как же я был глуп и наивен. Повозка, следы, допрос крестьянина – всё это оказалось пустым пеплом. Я чувствовал, как Серый смотрит на меня, но даже он не решался заговорить. Мы оба знали: время уходит, а что делать дальше – непонятно. Мерзавец всё хорошо продумал, просчитал: вода прекрасно стирает следы, даже для драконов.

Я вслушивался в каждую тень, в каждый шорох, в каждое дуновение ветра, но вокруг стояла мёртвая тишина, и от этого становилось ещё тяжелее. В груди нарастала ярость, но за ней шёл страх, которого я не хотел признавать. Лидия. Где она сейчас? Жива ли? Каждый миг без ответа был пыткой.

И вдруг, ближе к рассвету, когда небо на востоке только начинало сереть, меня пронзило. Это не был звук, не запах и даже не зрелище. Это был зов. Чистый, прямой, рвущий изнутри. Я остановился так резко, что лошади захрапели, а Серый схватился за поводья.

– Что? – спросил он, но я не ответил. Вдох. Выдох. Зов бил в самое сердце, обжигал, как раскалённое железо. Это была она. Лидия. Точнее, не только она – в этом огне пульсировала и другая сила, незнакомая, но родная по крови. Ребёнок. Его магия слилась в один отчаянный крик.

Я сжал кулаки до хруста. Чтобы послать такой зов, нужно было истратить невероятно много силы. Я знал это, потому что сам когда-то пытался дотянуться до сородичей сквозь расстояния. Зов – это не просто вспышка, это цена, которую платишь частью себя. Лидия делала это не сама. Малыш. Он сжигал себя, сжигал свою магию, чтобы я услышал и пришёл на помощь.

В висках застучало. Если они пошли на такое, значит, им угрожает смерть. Значит, я уже опаздываю.

– Вперёд! – рявкнул я, и мой голос сорвался почти в рык. Серый вздрогнул, но не посмел возразить. Я разворачивал коня к востоку, туда, откуда шёл зов. Дороги там не было, но мне было на это глубоко наплевать, потому что я чувствовал направление яснее любой карты.

Мы мчались сквозь заросли, ломали ветки, срывали сбрую, и каждый удар конских копыт по земле отдавался в грудях как счётчик времени, котоого не было. Я не думал о том, что люди могут отстать, не думал, что кони могут пасть от усталости, потому что всё это казалось неважным рядом с единственной мыслью – дотянуться до неё вовремя, прорваться сквозь ночь, помочь, пока не стало слишком поздно. Зов нарастал волнами и бил по ощущениям то сильнее, то слабее: иногда он стихал, будто ускользал в толщу тумана, и в эти минуты у меня сжималось сердце так, что казалось, грудь сейчас лопнет – неужели она сдаётся, неужели силы иссякают и зов больше не вернётся. Но затем новое пламя рвануло изнутри, вспышка, горячая и болезненная, и я ощущал, как внутри всё переворачивается от надежды и от страха одновременно; каждая волна дарила шанс и одновременно подталкивала его к грани. Я видел в мыслях лица предков, слышал их голоса, строгие и требовательные, и все они сливались в одно короткое слово – «успей», и это слово теперь было единственным законом, который мне оставалось исполнять. Я понимал, что ребёнок не должен обладать такой мощью, что ни один младенец по природе не способен так громко кричать с помощью магии, и от этой мысли становилось ещё страшнее: что, если они истощат его вовсе, что, если он сгорит до того, как я доберусь? Я стиснул зубы до боли, челюсть заныла, но в ответ на страх выросла решимость – нет, не позволю этому случиться, не для того я столько раз падал и поднимался, чтобы теперь проиграть. «Держись, Лидия», – выдохнул я, даже не заметив, что произнёс вслух; голос дрожал, но в груди вставал камень решимости. Небо светлело, и с каждым лучом рассвета зов слабел, нить рвалась в моих пальцах, и в тот миг, когда отчаяние уже кроило воздух, я почувствовал последний толчок – слабый, но ясный, как шёпот: «иди». Я ударил коня пятками, взмыл вперёд и не смотрел назад; люди могли кричать и отставать, кони могли споткнуться – мне всё равно, потому что я слышал её и чувствовал его, и если ради этого придётся поджечь весь мир – я так и сделаю. Рассвет встретил меня на полном скаку, и вместе с ним я летел туда, где ждала моя единственная, моя истинная.

С рассветом колодец выглядел ещё холоднее, чем вчера вечером: каменные круги отбрасывали серые тени, а воздух над краем дрожал от слабого запаха влаги и трав, будто сама земля вздыхала от усталости; лекарь подошёл неспешно, как тот, кто считает себя вправе изменять чужие жизни и решать, кому ещё можно жить, а кому предстоит сделать последний выдох. Он заглянул внутрь и замер: тело Лидии лежало, как тряпичная кукла, лицо было бледно-серым, губы сухими, а в области живота едва заметно дрожала короткая волна – слабый ответ того, что ещё теплится в ней жизнь. Его рот тут же искривился. Эта девчонка опять умудрилась испоганить все его планы. Ну как так вообще можно? Она должна была промучиться ещё хотя бы день, но в результате оказалась слабее, чем он предполагал. Сейчас это определённо было проблемой. Ведь ей ещё надо было родить ребёнка. Ослабленного ребёнка, который бы помог ему выкрутиться из всей этой ситуации и осуществить свой план.

Он не позволил себе шумного возмущения, хотя ему никогда не нравилось, когда портили его планы, а эта девчонка делала это с завидной регулярностью. Сейчас его действия требовали точности, и он действовал, как врач, давно привыкший отбрасывать эмоции в сторону. Так что сначала он убрал ловушку, которую приготовил на тот случай, если эта безумная всё же решит самостоятельно выбраться из колодца, а затем сплёл магическую сеть, чтобы поднять девушку со дна. Пару минут – и она уже лежала на камне, словно мешок, а лекарь тут же приступил к осмотру. К его облегчению, ребёнок был ещё жив, хоть и очень ослаблен; состояние же матери его не интересовало, он всё равно не собирался помогать ей выжить. Вот только он понимал, что каждый миг на весах, и что если он не начнёт роды немедленно, то и шанс на спасение, и шанс на собственное благополучие улетучатся.

Он устроил примитивный лазарет у края колодца: сушёные салфетки, горячая вода, обеззараживающий раствор, и руки его, которые раньше изящно вводили иглы и лепили мази, теперь действовали хладнокровно и быстро, готовя инструменты, которые могли бы понадобиться для того, чтобы вытащить ребёнка живым. В его взгляде не было ни жалости, ни торжества; была только практическая раздражённость и расчёт – всё усложнилось, а значит, потребовалась ловкость и холодный ум, черта, которой он обладал в избытке. Он шептал под нос короткие, строгие приказы самому себе, как будто это могло хоть как-то помочь во всей этой ситуации.

Глава 26.Там, где зов оборвался

Фарим Веллор

Светало. Первые бледные полосы рассвета рвались сквозь верхушки деревьев, и каждый новый луч казался мне ножом, отрезающим секунды. Я чувствовал – мы уже близко. Зов бился в груди всё яснее, словно сердце Лидии стучало прямо внутри меня, и это чувство не оставляло сомнений: она где-то совсем рядом.

Но внезапно поток оборвался. Будто кто-то резко перерезал тончайшую нить. Тишина ударила сильнее грома. Я едва не выронил поводья – мир на миг лишился цвета, дыхание остановилось.

– Нет… – прошептал я, но голос сорвался, и в этот шёпот вместился весь ужас. Зов исчез, будто его никогда не было, и пустота, оставшаяся после него, оказалась страшнее любой боли.

Серый, кажется, что-то кричал сзади, но я не слышал. Всё вокруг сузилось до одной мысли: я опоздал. Или почти опоздал. Лидия. Ребёнок. Если зов оборвался, значит силы иссякли, значит они больше не могут держаться.

Я не мог позволить себе сдаться. Даже если последняя искра угасла – я всё равно должен был добраться, потому что иначе я никогда себе этого не прощу.

Конь взмыл вперёд, и я больше не замечал дороги, не замечал рваного дыхания, не ощущал веток, которые били по лицу. Внутри всё сжалось в один пульсирующий комок – туда, где они ждали. Я приказывал себе верить, что зов оборвался не потому, что их больше нет, а потому что силы закончились. Что я ещё могу успеть, надо только постараться.

Воображение тем временем рисовало самые худшие картины: пустое тело, холодные губы, мёртвый взгляд ребёнка, которого я так и не успел даже взять на руки и узнать как следует. Эти мысли резали сильнее когтей, и каждая новая вспышка страха только подстёгивала меня гнать быстрее.

«Только держись… ещё миг, ещё вдох», – повторял я беззвучно, словно мантру, и с каждым повторением гнал коня быстрее. Солнце уже пробивалось сквозь кроны, воздух становился прозрачным и резким, и в этой утренней ясности я чувствовал, как надежда ускользает вместе с тенью, но я не мог остановиться.

Я должен был успеть. Я обязан был.

Я выскочил на опушку так, будто земля под копытами вдруг разверзлась и выплюнула меня там, где я должен был быть. Мир на долю секунды разделился на то, что было наверху – ещё бледнеющее предрассветное небо, и то, что было внизу – узкую сцену у края колодца, от которой всё во мне заледенело.

Первое, что бросилось в глаза, – неестественная, жуткая бледность Лидии, которая в этих неровных лучах казалась синей и неживой. Вторым я заметил лекаря, который расположился вместе со специальным ножом между её ног и прямо на моих глазах доставал из её разверзнутого чрева моё дитя.

Всё моё тело буквально пронзило судорогой; это было неправильно. Всё происходящее вокруг было ужасно и противоестественно. В груди заговорил зверь, требовавший расплаты; он кричал о том, что я должен накинуться и разорвать лекаря на части, и я честно пообещал себе, что именно так и сделаю, но не сейчас, позже, потому что понимал цену каждой секунды и знал, что сейчас на первом месте – жизнь, а не месть.

Ребёнок издал сначала слабый, хриплый звук, а затем, словно натянутая струна, голос стал крепче, и в этом крике было обещание и вызов одновременно. Из меня в этот момент словно вынули и жизнь, и магию. Мой сын был жив. Жив. И сейчас только от меня зависело, что будет дальше. Больше всего мне хотелось подскочить к лекарю и просто покончить с ним раз и навсегда, но я понимал, что это не самое разумное в этой ситуации.

Поэтому я быстро сплёл плетение и обездвижил лекаря, не столько для того, чтобы он не смог убежать – это у него и так бы не получилось, – сколько для того, чтобы он не смог причинить вред моей семье.

Именно в этот момент лекарь поднял глаза, и в них я прочёл то, что всегда читается на лицах, пойманных с поличным: страх и ярость. Он тут же начал пытаться оправдаться, рассказывать, что «нашёл, случайно, услышал шум, решил помочь» – и всё это было мерзко и неправдоподобно. Но главное: я не мог себе позволить тратить на него ни секунды своего времени, потому что это означало бы, что я не трачу его на заботу о Лидии и ребёнке.

Серый и его люди выскочили на опушку в тот же момент, когда я уже стоял над колодцем, и их появление было похоже на удар – не потому, что мне была нужна помощь, а потому, что мир вновь обрёл силу привычного порядка: люди, поступки, приказы. Я мигом отвернулся от лекаря и начал действовать именно так, как того требовала ситуация. – Закройте лекарю рот, свяжите руки и приставьте к нему охрану, чтобы он не мог причинить вреда или сбежать! Несколько мужчин тут же спешились и бросились выполнять мои приказы. В это же мгновение я рванул к Лидии, потому что всё, что имело сейчас цену, было у меня прямо тут.

Она выглядела хуже, чем я ожидал даже в самых дурных снах: шёлковые волосы слиплись и напоминали мочалку, кожа была словно пергамент, разрез вдоль живота – просто варварство рук мясника. Я слышал о кесаревом, но то, что было сейчас передо мной, больше походило на боевую рану, от которой непросто восстановиться. Ребёнок лежал рядом на тряпке, крошечный, с кожей прозрачной, как листок, и в нём не было той энергии, которую я привык слышать в младенцах. Его крик был слаб и короток, и в нём слышалось то, что я не хотел слышать – следы того, как он истратил свой ресурс, чтобы звать меня, и теперь за это платит.

Я прижал ладонь к его тельцу и в пальцах почувствовал сухой, острый холод – не тепло, не живую силу, а усталость, как будто кто-то вынул из него огонь и оставил уголь, который ещё тлеет, но уже не может разгореться. Это значило, что ему срочно нужна помощь. Нужна теплоизоляция, питание, настойки, осторожные согревающие прикосновения и кто-то, кто умеет работать с такими маленькими, кто понимает, как управлять потерянной магией – а у Серого таких людей не было. Мысли метались, пытаясь найти выход из ситуации. У нас не было и времени тащить их в замок, где, как я знал, не было никого – стража и слуги перебиты. Да и дорога туда могла стать приговором и для матери, и для ребёнка одновременно. И тем не менее что-то делать было просто необходимо.

Я взглянул на Серого, и он понял без слов: в его глазах промелькнуло то же, что и во мне – тревога и ответственность. И пускай эти двое не были для него самым дорогим, он не был дураком и понимал, что всё происходящее имеет огромные последствия. Уже на грани рассудка я чувствовал, как обостряются грани выбора: довериться этому мерзавцу-лекарю и позволить ему закончить начатое. Но риск был огромен. Как я мог быть уверен в том, что он не будет действовать в своих интересах, а потом с печальным лицом не сообщит мне, что, дескать, я делал всё, что мог, но не получилось? Я мог бы попытаться соорудить какое-то подобие временного лазарета здесь, у колодца, с минимальным набором средств. Вот только совсем не факт, что этого будет достаточно. Смогу ли я дальше жить, зная, что не сделал всё возможное? Я тяжело вздохнул. Решение было необходимо принимать прямо сейчас.

– В часе пути есть небольшая таверна, можно попробовать наложить на госпожу стазис и донести на носилках, а сейчас вызвать повитуху, – неуверенно предложил Серый, и я ухватился за это предложение как за спасительную соломинку.

– Немедленно соорудить носилки, найти все одеяла и плащи, что есть, давай осмотреть всё, что есть у твоих ребят из целебных настоек! – я не знал, было ли это просьбой или приказом, но главное – это сработало. Люди зашевелились, и уже через пару минут я укрывал ребёнка, пусть не в шёлк, а в тёплую шерсть, и прижимал малыша к своей груди, пока одной рукой перебирал склянки. Без сомнения, пока люди Серого собирали носилки, я влил в приоткрытый рот Лидии две настойки: одна должна была помочь остановить кровотечение, вторая – укрепить её общее состояние.

Затем, бережно передав ребёнка Серому, я осторожно переложил Лидию на носилки, стараясь не причинить ей боли или неудобств. И всё равно её лицо исказила гримаса боли. Но я не стал терять времени на сожаления, а вместо этого начал накладывать заклинание стазиса. Уже через пару минут её тело покрылось лёгкой ледяной коркой, которая должна была удерживать её жизнь в теле. После чего я снова взял на руки ребёнка.

Я махнул рукой, подзывая одного из всадников, и даже не стал тратить время на объяснения – просто сжал плечо и произнёс коротко, почти рычанием: – Повитуху. Любой ценой привести в таверну. Быстро. Тот понял сразу: развернулся, ударил пятками по бокам лошади и исчез в тумане, что еще стлался между деревьев.

Лекаря я не хотел оставлять рядом, но и убить его прямо здесь – значило бы потерять любую возможность узнать, что он сделал с ними, какими зельями пользовался и сколько у нас осталось времени, прежде чем начнутся осложнения. Да и если честно, его смертб не могла быть простой и легкой, только не после того, что он сделал. Поэтому я велел Серому: – Отправь его в замок, связанного, пусть с ним поедут несколько проверенных ребят с магическими артефактами. Там, бросить его в магическую темницу и заодно начать приводить замок в порядок. Серый кивнул коротко и уже через минуту лекарь исчез в глубине леса, болтаясь на лошади, как мешок, в сопровождении нескольких всадников и я наконец смог сосредоточиться на главном.

Мы двинулись медленно, вчетвером, не торопясь, потому что каждая встряска могла стоить слишком дорого. Двое несли носилки, я шёл рядом, прижимая к груди ребёнка, укрытого тёплой тканью. Он был таким лёгким, что казалось, держу не человека, а дыхание – малое, ускользающее, готовое раствориться в первом утреннем ветре. Его крик давно стих, он только иногда вздрагивал, и это пугало больше, чем плач.

Я боялся дышать громко, чтобы не спугнуть этот хрупкий ритм жизни. Казалось, мир вокруг замер – ни птичьего крика, ни ветра, только осторожные шаги по влажной земле и мерное покачивание носилок. С каждой минутой я чувствовал, как детское тело становится холоднее, и тогда я решился. Осторожно, чтобы не навредить, я выпустил тонкий поток магии, почти невидимый, и направил его в ребёнка.

Я не знал, выдержит ли он. Магия драконов – слишком сильная, грубая, огненная, но выбора не было. Я постарался ослабить поток, оставить лишь тепло – ту искру, которая не жжёт, а греет. Она медленно стекала из ладоней, впитывалась в крошечное тело, и где-то в глубине я почувствовал слабый ответ – тихий, но живой, как лёгкое движение изнутри.

Это вселило надежду. Я продолжал идти, подстраивая дыхание под этот ритм: вдох – шаг, выдох – капелька силы.

Я не твоя мама сынок, я не знаю ласковых колыбельных и не умею качать младенцев на руках, но я отдам все и свою жизнь в том числе, чтобы ты выжил и был счастлив.

Иногда казалось, что поток слишком силён, и я прерывал его, чтобы не навредить, но потом снова начинал – медленно и осторожно.

Солнце уже поднималось, разгоняя остатки ночи. Свет пробивался сквозь листву, ложился на лицо Лидии, укрытой на носилках, и казалось, что она теперь не такая бледная. Может, мне просто хотелось в это верить, но я к этому и цеплялся – верой, как последним оружием.