Текст книги "Золотое рандеву"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Я завязал узел на поясе, но, там где я стою, леерного ограждения нет. Шлюпбалка и перед ней голый кусок палубы. Хотя вот подходящая вещь – рукоять редуктора шлюпбалки. Если перекинуть веревку через нее, подлезть под нее и натянуть, то в натянутом положении веревка с ее не соскочит – справа большая шайба. Я сбросил веревку вниз, перекинув ее через рукоять.  Проверив узел на поясе, я собирался лечь на палубу и начать спуск, но тут… Надо вам сказать, что рукоять находилась в нижнем положении и была сантиметров на тридцать ниже моей талии. Веревка натянулась, и кто-то внизу ее сильно дернул. Этот рывок едва не перекинул меня через рукоять, к тому же судно в этот момент тоже качнулось в эту сторону и я вполне мог улететь по скользкой палубе за борт.

Дальнейшими моими действиями руководил инстинкт самосохранения. Я вцепился в шлюпбалку обеими руками,  тому, кто захотел стянуть меня за борт, придется тащить шлюпбалку вместе со мной. Но что делать? Я не мог  высвободить даже одну руку чтобы развязать узел на поясе или вынуть нож, ведь все было таким мокрым и скользким, что держаться нужно было только двумя.

Тут натяжение веревки ослабло – видимо кто-то раздумал стаскивать меня с корабля. Но затем последовали с короткими интервалами еще три таких же рывка. Я почувствовал облегчение – это был наш с Макдональдом условный сигнал о возвращении. Должно быть, мой друг увидел, услышал, а то и просто почувствовал, как мимо иллюминатора змеей проскользнула веревка, понял, что это могу быть только я, и дал сигнал, что он меня ждет. Только бы он не привязал тот конец веревки к чему-нибудь, тогда чтобы спуститься мне придется искать другую веревку или привязать свой конец, и то и другое очень-очень нежелательно. Я четыре раза дернул веревку, подождал немного и снова послал сигнал, опять подождал и потянул веревку, где-то на метр. Она пошла свободно, видимо Макдональд все понял. С легким сердцем я начал спуск.

Оказавшись в лазарете, я первым делом отвязал от себя веревку, высунувшись в иллюминатор, стащил ее с рукояти редуктора и она исчезла в морской пучине. Затем отвязал обе веревки от ножки кровати и они последовали за своей подругой. Закрыв иллюминатор, я задернул шторы и включил свет.

Макдональд и Буллен разглядывали меня с каменными лицами. Макдональд – потому что мое благополучное возвращение означало вполне возможный успех, и он знал, нельзя чтобы остальные прочитали об этом по его лицу. Буллен – потому что не хотел ставить меня в неловкое положение, ведь попытка силой захватить мостик явно потерпела неудачу. Лица Сьюзен и Марстон выражали явное разочарование, видимо они надеялись на большее. Так что бурной радости по поводу моего возвращения не последовало.

– Сьюзен, включите обогреватели на полную мощность. У нас тут после после того, как иллюминатор был открыт так долго, температура, как в холодильнике. Каррерас будет здесь с минуты на минуту и первым же делом это заметит. После этого принесите мне полотенца. Доктор, помогите Макдональду перебраться на свою кровать. Живее, живее! Почему это, кстати, вы и Сьюзен не в постелях? Каррерас может удивиться вашему ночному бдению.

– Мы собирались оказать этому джентльмену вооруженное сопротивление, – напомнил мне Макдональд. – Да вы окоченели, мистер Картер, посинели от холода. И дрожите, как будто все это время находились в холодильнике.

– Знаешь, именно так я себя и чувствую.

Мы переволокли Макдональда, не слишком заботясь о деликатности, на его койку, натянули на него простыни и одеяла, затем я содрал с себя одежду и начал растираться полотенцем. Несмотря на все мои усилия, дрожь остановить мне не удалось.

– Ключ! – воскликнул Макдональд. – Ключ в двери!

– О, боже! – я и забыл про него совсем. – Сьюзен, пожалуйста. Отоприте дверь. В кровать. Быстрее. Вы тоже, доктор.

Я взял у нее ключ, сдвинул штору, открыл иллюминатор и выбросил ключ в океан. За ним тут же последовали мой костюм, носки, мокрые полотенца. Но сначала я догадался вынуть из кармана пиджака отвертку и нож Макдональда. Немного пригладил волосы, придав им ту степень порядка, которую можно ожидать у человека, беспокойно проспавшего несколько часов, и, как мог, помог доктору Марстону. Он заменил пластырь у меня на голове и наложил новые шины и свежие бинты на мою ногу. Затем свет погас, и лазарет снова погрузился в темноту.

– Мы ничего не забыли? – спросил я. – Не покажет что-нибудь, что меня здесь не было?

– Ничего. Думаю, что ничего такого нету, – отозвался боцман. – Уверен даже.

– Обогреватели? – не успокаивался я. – Вы их включили? Здесь страшный холод.

– Не так уж тут холодно, малыш, – хриплым шепотом сказал Буллен. Просто ты замерз. Марстон, у вас есть…

– Грелки, – перебил его Марстон. – Есть пара. Вот они, – он в темноте бросил грелки мне на койку. – Заранее приготовил. Я так и подозревал, что эти холодные ванны с морской водой и дождь твою лихорадку не вылечат. А вот тебе еще стакан. Капли бренди на дне должны убедить Каррераса, как туго тебе приходится.

– Могли бы и полный дать.

– А я какой даю?

Вместо ожидаемого общего потепления неразбавленное бренди произвело на меня весьма странное действие. Глотку мне обожгло как будто расплавленным свинцом, и хотя этот жгучий огонь прокладывал внутри меня путь все ниже и ниже к желудку, снаружи мне стало еще холоднее.

– Кто-то идет, – неожиданно прошептал Макдональд.

Я успел только поставить пустой стакан на тумбочку. Ни на что другое у меня не хватило времени, даже на то, чтобы улечься и закрыться одеялом. Распахнулась дверь, зажегся верхний свет и Каррерас, с неизбежной картой под мышкой, направился через лазарет к моей койке. Как обычно, он полностью контролировал все свои эмоции. Беспокойство, напряжение, предвкушение схватки – он не мог не чувствовать всего этого, не мог не испытывать скорби по погибшему сыну, но на лице его переживания никак не отражались.

Он остановился, не дойдя до кровати, и внимательно, изучающе осмотрел меня холодными, прищуренными глазами.

– Не спите, Картер? – задумчиво проговорил он. – И даже не лежите. Он взял двумя пальцами стакан с тумбочки, понюхал и поставил обратно. – Бренди. И вы дрожите, Картер. Все время дрожите. Почему? Отвечайте!

– Я боюсь, – сердито ответил я. – Всякий раз, как вас вижу, душа в пятки уходит.

– Мистер Каррерас! – из двери амбулатории появился закутанный в одеяло доктор Марстон, протирая глаза и на ходу приглаживая свою естественнейшим образом растрепанную, восхитительную седую шевелюру. – Это неслыханно, совершенно неслыханно! Тревожить тяжело больного – и в такой час. Я должен попросить вас удалиться, сэр. И немедленно!

Каррерас оглядел его с головы до ног, затем в обратном направлении и процедил сквозь зубы:

– Успокойтесь.

– Нет, я не успокоюсь! – возопил доктор Марстон. Пожизненный контракт с Метро-Голдвин-Майер был ему обеспечен. – Я врач. У меня есть врачебный долг, и я выскажу, в чем он состоит, чего бы мне это ни стоило. – К несчастью под рукой у него не оказалось стола, ибо удар кулаком по столу явился бы достойным завершением этого выступления. Но даже и без этого доктор произвел впечатление своим искренним гневом и возмущением. Даже Каррерас, очевидно, смутился.

– Старший помощник Картер очень болен, – продолжал греметь Марстон. У меня тут нет возможности вылечить сложный перелом бедра, и в результате этого у него воспаление легких, да, сэр, воспаление легких. Двустороннее, в легких столько жидкости, что он не может даже лечь, да и вообще едва дышит. Температура сорок, пульс сто тридцать, озноб. Я обложил его грелками, напичкал аспирином, антибиотиками, бренди, наконец, и все без толку. Лихорадка его не отпускает. То он мечется в жару, то лежит весь мокрый от пота. Бога ради, Каррерас, неужели вы не видите, что он очень болен? Оставьте его.

– Мне он нужен только на минуту, доктор, – примирительно объяснил Каррерас. Если у него и зашевелились вначале какие-то подозрения, то после блестящего сольного номера Марстона они просто обязаны были исчезнуть. «Оскар» за такую игру был бы вполне заслуженной наградой. – Я вижу, что мистер Картер нездоров, и не собираюсь отнимать у него силы.

Я потянулся к карте и карандашу прежде, чем Каррерас протянул их мне.

Ничего удивительного, что при неутихающей дрожи и распространявшейся от больной ноги по всему телу онемелости, вычисления отняли больше времени, чем обычно. Но сложности никакой в них не было. Я взглянул на стенные часы и подвел итог:

– Вы будете на месте чуть раньше четырех.

– Мы не пропустим его, как вы считаете, мистер Картер? – оказывается, только внешне он был так беззаботен и уверен в себе. – Даже в темноте?

– Не представляю, как можно умудриться проделать это при включенном радаре, – я немного посопел, чтобы он не забыл случайно о серьезности моего положения, и продолжал: – А как вы собираетесь остановить «Тикондерогу»? – Теперь меня не меньше, чем его, беспокоило, чтобы стыковка состоялась, и перегрузка завершилась как можно быстрей и благополучней. «Торнадо» в трюме должен был взорваться в 7.00. Я предпочитал к тому времени быть от него подальше.

– Сигнал по радио остановиться и снаряд перед носом. Если это не сработает, – добавил он задумчиво, – снаряд в борт.

– Вы меня просто удивляете, Каррерас, – веско заявил я.

– Удивляю вас? – левая бровь Каррераса едва заметно поползла вверх целая мимическая картина при обычной каменной невозмутимости его лица. – Каким образом?

– Человек, который приложил столько усилий и, нужно признать, все время демонстрировал исключительную предусмотрительность – и вдруг собирается пустить все прахом беспечным, непродуманным поступком в самом конце, – он, было, хотел что-то сказать, но я остановил его рукой и продолжал. – Я не меньше вашего хочу чтобы вы остановили «Тикондерогу». Мне наплевать на это золото. Просто я хочу, чтобы капитан, боцман и я как можно быстрее попали в первоклассную больницу. Чтобы пассажиры и команда «Кампари» без проблем оказались в безопасном месте. Чтобы никто из команды «Тикондероги» не был убит во время захвата. И наконец…

– Короче, – угрюмо прервал он меня.

– Пожалуйста. Встреча произойдет в пять часов. При теперешней погоде в это время будет полумрак – то есть капитан «Тикондероги» вполне хорошо разглядит нас на подходе. Как только он увидит, что другой корабль идет с ним на сближение, как будто Атлантика – это узкая речка, где не разойтись, не шаркнувшись бортами, он сразу заподозрит неладное. Кому, как не ему, знать, что он везет целое состояние. Он повернет и будет удирать. У вашей команды, едва ли сведущей в морской баллистике, мизерные шансы поразить движущуюся мишень с качающейся палубы, при отвратительной видимости сквозь пелену дождя. Да и вообще, что можно сделать из той хлопушки, которую, как мне сообщили, вы установили на баке?

– Ту пушку, что я установил на корме, никто хлопушкой не назовет. – Хотя лицо его было по-прежнему невозмутимо, слова явно дали ему пищу для размышления. – Как-никак у нее крупный калибр.

– Что с того? Чтобы пустить ее в ход, вам придется сделать разворот, а в это время «Тикондерога» уйдет еще дальше. Я уже называл причины, почему вы и в этом случае наверняка промахнетесь. После второго выстрела, кстати, наши палубные плиты будут так покорежены, что орудия задерутся к небесам и в дальнейшем вы их сможете использовать лишь в качестве зениток. Чем вы будете останавливать «Тикондерогу» когда, и если,  ее догоните? Грузовой корабль, в четырнадцать тысяч тонн водоизмещением, не остановишь, помахав ему автоматом.

– До этого дело не дойдет. Элемент неопределенности, конечно, всегда существует. Но мы не промахнемся.

– Нет никакой необходимости в этом вашем элементе неопределенности, Каррерас.

– В самом деле? Как же вы предлагаете это сделать?

– Приказываю вам заткнуться, старпом. – Вмешался капитан Буллен. Авторитет коммодора «Голубой почты» придавал дополнительную значительность его хриплому голосу. – Одно дело – работать с картами по принуждению, совсем другое – по доброй воле корректировать преступные планы. Я все это выслушал. Вам не кажется, мистер, что уже слишком?

– Нет, черт возьми, не кажется. – Возразил я. – Просто я очень хочу чтобы мы все все оказались как можно быстрее в хорошей больнице. Это до смешного просто, Каррерас. Пусть ваши радисты на «Тикондероге» уже сейчас примут от «Кампари» сигнал СОС и передадут его капитану. А когда он подойдет поближе, передайте ему по световому телеграфу, что угробили машину в борьбе с ураганом. Он наверняка о нем слышал, что вы начинаете тонуть, и что вы хотите, чтобы он принял ваш экипаж и пассажиров себе на борт – я изобразил на лице утомленную улыбку. – Причем, последнее будет абсолютной правдой. А когда швартовка будет совершившимся фактом, вы продемонстрируете все свое вооружение, и дело сделано.

Каррерас уставился сквозь меня, затем слегка кивнул:

– Полагаю, что бесполезно убеждать вас, Картер, стать моим… скажем, лейтенантом?

– Достаточно будет переправить меня в целости и сохранности на борт «Тикондероги». Никакой иной благодарности мне не требуется.

– Это будет сделано, – он взглянул на часы. – Не пройдет и трех часов, как здесь появятся шестеро с носилками и переправят вас, капитана и боцмана на «Тикондерогу».

Каррерас вышел. Я окинул взглядом лазарет. Буллен и Макдональд лежали в кроватях, Сьюзен и Марстон стояли, завернувшись в одеяла. Все, кроме Макдональда, смотрели на меня, мягко говоря, неодобрительно.

Молчание длилось, как мне показалось, довольно долго, его прервал неожиданно ясным и строгим голосом Буллен.

– Каррерас совершил пиратский акт единожды и готов совершить во второй раз. Таким образом, он окончательно зарекомендовал себя врагом нашей страны и королевы. Вам будет предъявлено обвинение в оказании помощи врагу и в том, что вы несете прямую ответственность за потерю ста пятидесяти миллионов долларов золотом. Я возьму письменные показания у всех здесь присутствующих, как только мы окажемся на борту «Тикондероги».

Я не мог винить старика в чем бы то ни было. Он по-прежнему свято верил обещанию Каррераса сохранить всем нам жизнь. С его точки зрения, я просто облегчал до предела задачу Каррераса. Но время просвещать его еще не настало.

– Послушайте, – взмолился я, – не слишком ли сурово? Ладно, пусть пособничество, пусть соучастие, но измена Родине, по-моему это перебор?

– Зачем вы это сделали? – Сьюзен Бересфорд недоумевающе покачала головой. – Зачем вы сделали это? Помогали ему, чтобы спасти собственную шкуру?

К сожалению, время просвещать ее было также еще впереди. Ни она, ни Буллен не обладали достаточными актерскими способностями, чтобы сыграть утром свою роль, зная всю правду.

– Зачем вы так, – запротестовал я. – Ведь еще недавно вы сами больше всех хотели как можно скорее убраться  с «Кампари». А теперь…

– Но не такой ценой. Я не подозревала, что у «Тикондероги» есть шанс спастись.

– Не хочу в это верить, Джон, – торжественно заявил Марстон. – Просто не желаю в это верить.

– Легко вам всем рассуждать, – огрызнулся я. – У вас у всех семьи. А обо мне позаботиться некому. Можно ли меня винить в том, что я такой эгоист?

Никто не попытался оспорить этот шедевр логического умозаключения. Я оглядел их всех по очереди, и все они один за другим – Сьюзен, Марстон, Буллен – с презрением отвернулись. Отвернулся и Макдональд, но сначала все же успел незаметно подмигнуть мне левым глазом. Никто так и не поинтересовался, что мне удалось сделать. Я же расслабился и попытался заснуть.

Глава 12

Суббота. 6.00-7.00.

Когда я проснулся, все так же болели окоченевшие руки и ноги, я все так же дрожал. Но из мрачных глубин беспокойного сна меня поднял не холод, не боль и не озноб. Шум, скрип, скрежет металла – создавалось впечатление будто «Кампари» всем своим бортом бьется о причал.

– Итак, мистер, – скрипучим голосом сказал Буллен, – ваш план сработал, черт бы вас подрал. Поздравляю. «Тикондерога» пришвартовалась.

– Так точно, – подтвердил Макдональд, – пришвартована к нам бортом.

– В такую погоду? – я сморщился, услышав, как скрежещут трущиеся борта кораблей при качке. – Всю краску сдерет. Совсем ума нет.

– Он просто спешит, – объяснил Макдональд. – Я слышу, что работает грузовая стрела на корме. Он уже начал перегрузку.

– На корме? – я не смог скрыть возбуждения в голосе, и все с неожиданным любопытством посмотрели на меня. – На корме? Вы уверены?

– Уверен, сэр.

– А как мы пришвартованы, нос к носу и корма к корме или наоборот?

– Без понятия, – Макдональд подобно Буллену весьма сурово смотрел на меня, но я знал, что суровость боцмана напускная. – А какое это имеет значение, мистер Картер? – Макдональд чертовски хорошо знал, какое значение это имеет, но продолжал выполнять договоренность. – Остальным еще было рано знать, что речь идет, о ста пятидесяти миллионов долларов.

– Никакого, – безразлично буркнул я.

– Где мисс Бересфорд? – спросил я у Марстона.

– С родителями, – коротко сообщил он. – Упаковывает вещи. Ваш добрейший друг Каррерас разрешил каждому пассажиру взять с собой по чемодану. Он говорит, что остальные манатки можно будет получить в свое время, когда кому-нибудь удастся найти «Кампари» после того, как он его бросит.

Еще один типичный образец тщательного обдумывания Каррерасом всех своих действий. Разрешив им взять с собой немного одежды и пообещав возвращение в будущем всего остального, он рассеял последние остатки сомнений у самых подозрительных, показал полную беспочвенность мысли о том, что его намерения относительно пассажиров и команды не такие уж возвышенные и благородные.

Зазвонил телефон. Марстон поднял трубку и, выслушав некое сообщение, объявил:

– Через пять минут прибудут носилки.

– Помогите мне, пожалуйста, одеться, – попросил я Марстона. – Белые форменные шорты и белую рубашку.

– Вы… Вы же не встаете? – Марстон был ошеломлен. – А что, если…

– Я встану, оденусь и снова лягу в кровать. Думаете, я совсем рехнулся? Что подумает Каррерас, когда увидит, как человек со сложным переломом бедра шустро скачет по трапу на «Тикондерогу»?

Одевшись, я засунул под повязку на левой ноге отвертку и забрался обратно в постель. Тут же явилась команда с носилками, нас троих завернули в одеяла, аккуратно положили на носилки, шестеро дюжих молодцов нагнулись, взялись за ручки, и мы тронулись.

Нас несли к корме по пассажирскому коридору. Я уже видел открытую дверь коридора, мягкий свет люминесцентных светильников сменялся серым, холодным светом предрассветного утра. Тут же почувствовал, как инстинктивно напряглись мои мускулы. Через несколько секунд увижу пришвартованную по правому борту «Тикондерогу». Я зажмурился. Как будут стоять корабли: нос к носу или нос к корме? Выиграл я или проиграл? С трудом заставил себя открыть глаза.

Я выиграл. Нос к носу. С носилок много рассмотреть было нельзя, но главное: нос к носу. Это означало, что кормовая стрела «Кампари» разгружает кормовую палубу «Тикондероги». Посмотрел еще раз, чтобы убедиться. Ошибки не было. Я ощутил то, что испытывает человек, выигравший миллион долларов.

«Тикондерога», большая грузовая посудина, темно-голубая с красной трубой, была почти такого же размера, что и «Кампари». Что еще более важно, грузовые палубы обоих кораблей находились практически на одном уровне – и перегрузка контейнеров, и переход людей облегчались до предела.

Насколько я мог судить, все пассажиры и по меньшей мере половина команды «Кампари» уже находились на палубе «Тикондероги». Люди стояли спокойно, делая лишь тот минимум движений, который был необходим для сохранения равновесия на качающейся палубе. В немалой степени этому спокойствию способствовали два твердолобых детины в зеленой пятнистой униформе с автоматами наизготовку. Третий охранник был приставлен к двум морякам с «Тикондероги», стоявшим на страховке около борта у снятого леера в том месте, где при сближении кораблей перепрыгивали с борта на борт люди. Еще двое следили за моряками, цеплявшими стропы на перегружаемые контейнеры. С того места, где я находился, видно было еще четверых патрульных – а возможно их было и больше – на палубе «Тикондероги» и четверых на корме «Кампари». Несмотря на то, что в основном они были одеты в пятнистую зеленую униформу, это не делало их похожими на солдат. Все они казались на одно лицо: тупые, нерассуждающие убийцы, порочные и жестокие. Надо отдать должное Каррерасу – подбор его головорезов был произведен исключительно удачно, если, конечно, не принимать во внимание эстетические критерии. По низкому небу к неразличимому вдали горизонту неслись лохматые облака. Ветер дул по-прежнему сильно, но дождь почти прекратился. В воздухе висела лишь мелкая водяная пыль, не столько видимая, сколько ощущаемая. Видимость была неважная, но достаточная, чтобы разглядеть, что поблизости нет ни одного корабля. Да и радар, конечно, работал постоянно. Но, очевидно, видимость была не настолько хорошей, чтобы Каррерас смог заметить три веревки, по-прежнему привязанные к леерной стойке у левого борта. Я видел эти узлы совершенно ясно. А моему внутреннему взору веревки представлялись толще причальных канатов.

Но Каррерасу, теперь было не до таких мелочей. Он руководил перегрузкой контейнеров, торопил своих людей и моряков с «Тикондероги», кричал на них, подгоняя с неослабевающей, неумолимой энергией и настойчивостью, которые, которые так не вязались с его обычной невозмутимостью. Конечно, его беспокойство о том, как бы не появился какой-нибудь еще корабль, вполне понятно и все же… И вдруг я понял, чем объясняется его отчаянная спешка: я посмотрел на часы.

Было уже пять минут седьмого. Пять минут седьмого! Из того, что я усвоил из составленного с моей помощью расписания перегрузки, и судя по утреннему полумраку, я предполагал, что сейчас что-то между пятью и шестью. Я проверил еще раз. Ошибки не было. Шесть пять. Конечно, Каррерас мечтал скрыться за горизонтом до взрыва «Торнадо». Так он до некоторой степени обезопасил бы себя от вспышки и радиации, но кому известно, какой высоты волну вызовет подводный ядерный взрыв такой мощности? А «Торнадо» обещал взорваться через пятьдесят пять минут. Поспешность была вполне объяснима. Интересно, что его так задержало? Возможно, запоздала «Тикондерога», или заманивание в ловушку продолжалось дольше, чем Каррерас предполагал. Хотя в данный момент все это было уже не важно. Каррерас дал сигнал перетаскивать носилки. Я стоял первым на очереди.

Иллюзий относительно безопасности этой процедуры не было. Один неверный шаг любого из носильщиков в момент, когда борта кораблей сходятся, и от меня останется лишь мокрое пятно площадью в пару квадратных метров на обшивке. Но ловкие ребята, по всему судя, думали о том же и не оступились.  А через минуту были перенесены еще двое носилок. Нас положили на корме, рядом с нашими пассажирами и командой. В стороне, тесной группой, тоже под охраной, стоял начальствующий состав и десяток моряков из команды «Тикондероги». Один из них, высокий, худой, сердитый человек, лет пятидесяти на вид, с четырьмя золотыми нашивками капитана на рукаве, держал в руках бланк радиограммы и разговаривал с нашим старшим механиком Макилроем и Каммингсом. Макилрой, проигнорировав угрожающе поднявшийся ствол автомата, подвел его к нашим носилкам.

– Слава богу, вы все живы, – тихо сказал Макилрой. – В последний раз, когда вас троих видел, я и ломаного гроша не поставил бы на то, что вы выкарабкаетесь. Это капитан Брейс с «Тикондероги». Капитан Брейс, это капитан Буллен, а это старший помощник Картер.

– Рад познакомиться, сэр, – хрипло прошептал Буллен, – да лучше бы не при этих проклятых обстоятельствах, – вне всякого сомнения, старик находился на пути к выздоровлению. – Про мистера Картера пока не будем, мистер Макилрой. Я намереваюсь предъявить ему обвинение в оказании по собственной инициативе незаконной помощи этому выродку Каррерасу.

Принимая во внимание тот факт, что я спас ему жизнь, запретив доктору Марстону его оперировать, он мог проявить и чуть больше благодарности.

– Джонни Картер? – Макилрой явно не мог поверить. – Это невозможно!

– Доказательства представлю, – мрачно заявил Буллен. Он взглянул на капитана Брейса. – Я ожидал, что вы, зная, с каким грузом идете, постараетесь избежать перехвата. Что такое эти пушки, в конце концов? Но вы этого не сделали. Вы ответили на сигнал СОС, не так ли? Сигналы бедствия, ракеты, крики о помощи, сообщения, что тонут из-за повреждений от урагана, в общем: подойдите и снимите нас, бедных. Я правильно излагаю, капитан?

– Да, если бы не это, я мог уйти от него, мог перехитрить его маневром, – с горечью поделился Брейс. И с неожиданным любопытством: – А вам откуда все это известно?

– Потому что я собственными ушами слышал, как мой старший помощник излагал ему весь этот хитроумный план. Вот вам доказательство, Макилрой, – он бросил взгляд на меня, затем попросил Макилроя. – Пусть меня отнесут вон туда, я не хочу оставаться в обществе этого предателя. – Брошенный мною взгляд оскорбленной добродетели отскочил от него, как теннисный мяч от туго натянутой ракетки. Его носилки отодвинули, Макилрой и Брейс тоже отошли, таким образом я остался один. Минуты три лежал так, наблюдая за перегрузкой. Через десять минут максимум она будет закончена.

Чья-то рука легла на мое плечо. Я обернулся. Около носилок стоял Джулиус Бересфорд.

– И не думал, что снова вас увижу, мистер Картер, – приветливо обратился он ко мне. – Как вы себя чувствуете?

– Лучше, чем выгляжу, – соврал я.

– А почему вас тут оставили одного? – полюбопытствовал он.

– Это ничто иное как бойкот. Капитан Буллен убежден, что я оказал Каррерасу помощь, о которой он меня не просил. Капитан мною сильно недоволен.

– Ерунда.

– Он сам слышал, как я это делал.

– Что бы он ни услышал, я убежден, что это полная ерунда, и услышанному есть вполне приемлемое объяснение, которое вы дадите когда сочтете нужным. Знаете, мой друг, я никогда не ошибаюсь в людях, и уверен, что вы не могли совершить бесчестный поступок. Но я подошел к вам чтобы сказать, что не могу даже выразить, как я доволен, как я рад. Неудачные, конечно, время и место я нашел, но тем не менее примите мои самые сердечные поздравления. Моя жена, смею вас заверить, думает по этому поводу то же самое.

Он отвлекал полностью все мое внимание. Последний контейнер угрожающе раскачивался в стропах. Если он упадет на палубу, откроется и Каррерас увидит там электрогенераторы, то не думаю, что у кого-то из нас будет большое будущее. Лучше об этом и не думать, забить голову чем-нибудь другим, хотя бы, например, сосредоточиться на болтовне Джулиуса Бересфорда.

– Прошу прощения, с чем вы меня поздравляете?

– Конечно не с тем, что вы приняли мое предложение работать в моем нефтяном порту в Шотландии, – он улыбнулся – Речь идет о вас и Сьюзен. Сами понимаете, за ней всю жизнь увивалась свора охочих до денег бездельников, но я ей всегда повторял, что, когда настанет день и она встретит человека, которому будет наплевать на ее доллары, я не встану на ее пути, пусть даже он окажется бродягой. А вы, вроде, не бродяга.

– Нефтяной порт? Я и Сьюзен? – я заморгал глазами. – Вы что, сэр?

– Как это я не догадался, как это я не догадался, – его радостный смех точнее следовало назвать гоготом. – Узнаю свою дочь. Даже не соизволила вам об этом сказать. Ну, мать ей задаст.

– Когда она вам это сказала? – вежливо осведомился я. Когда я видел ее в последний раз, в четверть третьего ночи, ее отношение ко мне было весьма и весьма далеким от обожания.

– Вчера днем. Но она еще сама вам скажет, она скажет вам сама, мой мальчик.

– Ничего я ему не скажу. – Не знаю, сколько времени Сьюзен уже стояла рядом, но факт остается фактом, она была здесь, грозный голос под стать грозному взгляду. – И никогда не скажу. Я просто сошла с ума. Мне стыдно за себя, что могла такое вообразить. Я его слышала, папа. Я была вместе со всеми в лазарете этой ночью и сама слышала, как он объяснял Каррерасу, что наилучший способ остановить «Тикондерогу» это…

Долгий пронзительный свисток прервал, к моему облегчению, драматическую историю позорной трусости Картера. Тут же изо всех уголков «Тикондероги» начали появляться вооруженные люди в зеленом, несшие охрану мостика и машинного отделения во время перегрузки, которая теперь успешно завершалась последним контейнером. Двое из парней с автоматами были одеты в голубую форму торгового флота. Это, вероятно были подсаженные Каррерасом на «Тикондерогу» радисты. Я взглянул на часы. Шесть двадцать пять. Каррерас закруглился довольно быстро.

А теперь и сам он перепрыгнул через борт на «Тикондерогу». Он что-то сказал капитану Брейсу. Слов я не расслышал, но увидел, как Брейс с суровым выражением лица неохотно кивнул. Все ясно – Каррерас договаривался насчет гробов. На обратном пути он задержался около меня.

– Как видите, Мигель Каррерас держит свое слово. Пересадка закончена без происшествий, – он посмотрел на часы. – Мне по-прежнему нужен лейтенант.

– Прощайте, Каррерас.

Он кивнул, повернулся и направился к своим людям, уже перетаскивавшим гробы на палубу «Тикондероги». Они обращались с ними крайне почтительно, с деликатностью, которая явно говорила о том, что они знакомы с их содержимым. Гробы я сразу даже и не признал. Как великий актер уделяет внимание самым мельчайшим деталям роли, так и Каррерас не удержался от последнего штриха – задрапировал гробы тремя звезднополосатыми флагами. Будучи некоторым образом знаком с Каррерасом, я был совершенно уверен, что эти флаги он таскал с собой с самого начала.

Капитан Брейс наклонился, приподнял угол флага на ближайшем к нему гробу и взглянул на бронзовую табличку с именем сенатора Хоскинса. Я услышал чей-то судорожный вздох, увидел, как Сьюзен Бересфорд, прижав руку ко рту, рассматривает эту же табличку широко распахнутыми глазами, вспомнил, что ей неоткуда было узнать о перемене содержимого этого ящика, протянул руку и ухватил ее за лодыжку. Ухватил весьма крепко.

– Молчи. – Яростно пробормотал я. – Ради бога, молчи!

Она меня услышала. И промолчала. Папаша ее тоже меня услышал, но и бровью не повел, что стоило ему, видно, немало усилий ввиду нелюбезности моего тона и тягостного для отцовских глаз зрелища чьей-то грязной лапы на ноге дочери. К счастью, для мультимиллионера способность не выражать открыто свои эмоции является жизненно необходимым качеством. Последние люди Каррераса удалились. И сам он вместе с ними. Он не стал терять времени на пожелание нам счастливого пути, а просто приказал рубить канаты и поспешно взбежал на мостик. Спустя минуту «Кампари» уже взял курс на восток, показав нам свою беспорядочно заставленную контейнерами корму.