Текст книги "Золотое рандеву"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Капитан Буллен посмотрел на меня. Я посмотрел на капитана Буллена. Говорить тут не было никакого смысла. Нет такого моряка, который приветствовал бы появление немощного инвалида на борту корабля. От него беспокойство и корабельному врачу, который должен следить за его здоровьем, и уборщикам, которые должны поддерживать чистоту в его каюте, и стюардам, которые должны приносить ему еду, и тем матросам, которые должны катать по палубе его коляску. А если этот инвалид к тому же дряхлый и дышит на ладан, а нам попался именно такой экземпляр, у него всегда есть шанс загнуться в открытом море. А моряки такие дела ненавидят пуще всего на свете. Да и узнав о наличии такого пассажира на борту, другие потенциальные клиенты предпочтут другое судно.

– Ладно, – набравшись духу, заявил капитан Буллен. – Полагаю, мне надо пойти и поприветствовать наших запоздавших пассажиров. Заканчивайте тут поскорее, мистер.

– Будет исполнено, сэр.

Кивнув, Буллен удалился. Я наблюдал, как шоферы, просунув под сиденье коляски пару длинных шестов, выпрямились и легко вознесли коляску вместе с ее хозяином по трапу.

За ними проследовала высокая, угловатая сиделка, а за ней другая, одетая точно так же, как и первая, но поприземистей и покоренастей. Старикан привел с собой собственное медицинское подразделение. Это могло означать, что либо ему некуда было девать деньги, либо он ипохондрик, либо уж действительно совсем плох.

Однако больше меня заинтересовали два человека, выбравшиеся из «паккардов» последними. Первый был приблизительно моего возраста и роста, но на этом сходство между нами кончалось. Он был похож разом на Рамона Наварро и на Рудольфа Валентино[3]3
  Рамон Новарро (1899-1968) – американский актер, звезда немого кино. Рудольф Валентино (1895-1926) – американский киноактёр итальянского происхождения, секс-символ эпохи немого кино.


[Закрыть], но красивей их обоих. Высокий, широкоплечий, смуглый от загара, с превосходно очерченным классическим римским профилем, блестящими кудрями черных волос, узенькой полоской усов, великолепными ровными зубами, казалось, источавшими ту неоновую фосфоресценцию, которая заметна независимо оттого, полдень или кромешная ночь вокруг. Он бы пропал, вероятно, окажись хоть на часок в любом женском колледже. При всем том это был не салонный красавчик. Мощный подбородок, благородная осанка, легкая, пружинистая походка боксера – все выдавало в нем человека, знающего себе цену. С прибытием этого молодца хоть мисс Бересфорд от меня отстанет.

Второй мужчина представлял собой слегка уменьшенную копию первого. Те же черты лица, те же зубы, те же усы и волосы, только уже седеющие. Ему можно было дать лет пятьдесят пять. В нем угадывались уверенность и властность, которые придаются человеку либо большими деньгами, либо высоким постом, либо тщательно лелеемой самоуверенной глупостью. Я догадался, что это, должно быть, тот самый сеньор Мигель Каррерас, который внушал такой страх нашему агенту. Почему, кстати?

Спустя десять минут весь наш груз был на борту. Остались только три ящика с гробами в кузове грузовика. Я следил, как боцман командует заводкой строп под первый ящик, когда позади меня на редкость противный голос сказал:

– Это мистер Каррерас, сэр. Меня послал капитан Буллен.

Я повернулся и смерил четвертого помощника Декстера тем взглядом, который приберегал специально для него. Декстер был единственной паршивой овцой в экипаже нашего судна, но капитана нельзя было корить за это. Капитан Буллен поделать в данной ситуации ничего не мог. Декстер приходился сыном и, к несчастью, наследником лорду Декстеру, президенту и председателю совета директоров «Голубой почты». Лорд Декстер, унаследовавший в пятнадцать лет около десяти миллионов и в дальнейшем искренне считавший свое возвышение результатом исключительного трудолюбия, взлелеял странную идею заставить собственного сына начать карьеру с самого низа и услал его лет пять тому назад на флот юнгой. Четвертый помощник Декстер был вполне привлекательным внешне юношей, двадцати одного года от роду, с белокурыми волосами, голубыми, слегка навыкате глазами, неприятным, хотя и неподдельным, акцентом выпускника закрытой школы и весьма ограниченным интеллектом,

– Здравствуйте сэр, – я пожал протянутую руку Каррераса и внимательно посмотрел на него. Спокойные темные глаза, любезная улыбка не могли скрыть того факта, что морщин у него  гораздо больше, нежели было заметно издали. С другой стороны, они не могли скрыть и того, что впечатление властности и уверенности при близком рассмотрении только усиливалось, и я выбросил из головы мысль, что это впечатление может создавать напыщенная глупость. Это было настоящее, и все тут.

– Мистер Картер? Рад познакомиться, – пожатие было твердым, а поклон был поклоном, а не небрежным кивком. Отличный английский выдавал выпускника одного из старейших университетов Новой Англии. – Меня интересует погрузка этих ящиков, если вы, конечно, позволите.

– Конечно, сеньор Каррерас, – неотесанный англосакс Картер не собирался уступать в учтивости латиносу. Я махнул рукой в сторону люка. – Какие могут быть разговоры. Лучше вам встать у правого борта, вон там, справа от люка.

– Я знаю, где правый борт, а где левый – улыбнулся он. – Мне приходилось командовать собственными кораблями. Но такая работа мне не понравилась.

Он стал наблюдать, за работой Макдональда, а я повернулся к Декстеру, не проявлявшему ни малейшего желания сдвинуться с места. Он никогда не торопился что-нибудь сделать, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Это был ужасно толстокожий субъект.

– Чем вы в настоящее время занимаетесь, четвертый? – осведомился я.

– Помогаю мистеру Каммингсу.

Это означало, что он ничем не занят. Каммингс заведовал хозяйственной службой судна, был асом в своем деле, никогда не нуждавшимся в чьей-либо помощи. У него был только один недостаток, воспитанный долгими годами обслуживания пассажиров. Он был слишком вежлив. Особенно по отношению к Декстеру. Я распорядился:

– Возьмите карты, что мы получили в Кингстоне. В них давно пора внести коррекцию, не так ли? – предложение это таило весьма реальную опасность, что через пару дней мы выйдем прямиком на рифы Багамских островов.

– Но мистер Каммингс ждет.

– Карты, Декстер.

Он чуть не съел меня взглядом. Лицо его постепенно мрачнело, затем он четко сделал поворот кругом и зашагал. Я отпустил его на три шага и негромко сказал:

– Декстер!

Он остановился и не торопясь обернулся.

– Карты, Декстер, – повторил я. Не меньше пяти секунд он простоял застыв, пытаясь меня переглядеть, но вынужден был опустить глаза.

– Есть, сэр. – Слово «сэр» было произнесено с такой интонацией, что в его чувствах по отношению ко мне сомневаться не приходилось. Он снова повернулся и строевым шагом двинулся дальше. Шея сзади стала пунцовой. Мне было наплевать. К тому времени, когда он займет кресло папаши, меня на этой службе уже не будет. Проводив его взглядом, я повернулся к Каррерасу, смотревшему на меня внимательно и оценивающе. Старший помощник Картер был положен на одну чашу весов, а другая понемногу нагружалась гирями. То ли я прервал этот процесс на середине, то ли сведения предназначались исключительно для личного пользования, но результат мне сообщен не был. Каррерас не спеша повернулся и направился по правому борту к трюму номер четыре. Я впервые заметил узенькую ленточку черного шелка на левом лацкане его серого костюма. Она не слишком гармонировала с белой розой, которую он носил в петлице, но, возможно, это странное сочетание являлось в их стране символом траура.

Похоже, что так оно и было, потому что, пока ящики поднимались на борт, он застыл, вытянув руки по швам. Когда третий ящик уже качался над трюмом, он небрежным жестом снял шляпу, как будто чтобы насладиться неожиданно налетевшим с севера, со стороны моря, легким прохладным бризом, и, держа шляпу в левой руке, под ее прикрытием украдкой перекрестился правой. И вдруг, при всей дикой жаре, меня бросило в озноб, как будто мороз прошел по коже. Не знаю уж почему, проем люка трюма номер четыре показался мне разверстой пастью могилы. У меня одна из бабушек шотландка, может быть мне от нее по наследству достался дар предвидения? Глупости, успокоил я сам себя, просто это от слишком плотного обеда.

То, что так встревожило меня, на Каррераса ни малейшего влияния не оказало. Он снова надел шляпу, когда последний из ящиков мягко коснулся дна трюма, посмотрев на него несколько секунд. Проходя мимо меня, приподнял шляпу и улыбнулся ясной, безмятежной улыбкой. Я не нашел ничего лучшего, как улыбнуться в ответ.

Спустя пять минут ископаемый грузовик, два «паккарда» и джип уехали, и Макдональд руководил процессом закрытия люка трюма номер четыре. В пять часов вечера, за час до крайнего срока, на самом гребне прилива теплоход «Кампари» медленно прошел над отмелью у входа в гавань и взял курс на северо-запад, освещенный заходящим солнцем, унося с собой контейнеры с оборудованием, покойников, кипящего от злости капитана, недовольную команду и донельзя возмущенных пассажиров. В этот изумительный июньский вечер никого на судне никак нельзя было назвать счастливым.

Глава 2

Вторник. 20.00–21.30.

К восьми часам вечера контейнеры с оборудованием и гробы остались, по всей вероятности, в том же состоянии, что и в пять часов, но среди живого груза было заметно явное изменение к лучшему, от глубокого и всеобщего недовольства к состоянию, близкому к удовлетворенности жизнью.

Для того, естественно, у каждого были свои причины. Капитана Буллена радовало то, что судно вышло, наконец, из гнусного, иначе он его и не именовал, порта Карраччо, что он снова на мостике, что он, назвав меня «Джонни-малыш», придумал отличную причину послать вниз ужинать с пассажирами меня, а самому остаться на мостике и избежать пытки общения с денежными мешками.

Настроение команды улучшилось, когда она узнала, что капитан Буллен начислил им в двое больше  часов сверхурочной работы за последние три дня, чем полагалось. Он это сделал частично – из чувства справедливости, частично – чтобы хоть как-то отомстить главной конторе за нанесенные ему оскорбления.

Командный же состав и пассажиры просто следовали одному из законов человеческой природы, который гласил: невозможно долго оставаться несчастным на борту теплохода «Кампари».

Как судно, не ходившее по определенному маршруту, имевшее лишь весьма немногочисленные пассажирские каюты и вместительные, редко пустовавшие трюмы, теплоход «Кампари» следовало считать трампом. Так он и числился в реестрах «Голубой почты» и в рекламных проспектах. Но, как указывали эти же проспекты с должной сдержанностью, единственно уместной в отношении высокопоставленной клиентуры, для которой они собственно и издавались, теплоход «Кампари» был не обычным трампом. Это был, говоря скромными, незатейливыми и далекими от претенциозности словами рекламного проспекта, «среднего размера грузопассажирский теплоход, предлагающий самые роскошные каюты и лучшую кухню из всех судов ныне плавающих по морям».

Сущий пустяк мешал большим пароходным компаниям, с «Кунард» во главе, предъявить «Голубой почте» иск за это абсурдное заявление, сущий пустяк – все это было абсолютной истиной.

Выдумал все это президент «Голубой почты», лорд Декстер. Все конкуренты, алчным стадом бросившиеся пытаться повторить на своих судах этот трюк, признавали, что это – озарение гения. Лорд Декстер не спорил. Этот человек, следует заметить, к сожалению, в силу позорного эгоизма держал свои мозги при себе и не передал своему сыну, нашему четвертому помощнику, и малой толики своей гениальности.

Началось все достаточно прозаично, еще в пятидесятые годы, на другом корабле «Голубой почты» – пароходе «Бренди». По некой странной причуде, объяснимой разве что с помощью психоанализа, лорд Декстер, сам отъявленный трезвенник, называл свои суда марками различных вин и прочих спиртных напитков – «Кампари [4]4
  Кампа́ри  – горький ликер красного цвета на основе ароматических трав и фруктов. Создан в XIX веке итальянцем Гаспаром Кампари(1828—1882). Крепость чистого кампари – 20,5—28,5 градусов. Рецепт является секретом фирмы. По разным оценкам, в рецепт входят от 40 до 68 ингредиентов.


[Закрыть], «Бренди» и т.д. «Бренди» был одним из двух кораблей «Голубой почты», совершавших  рейсы между Нью-Йорком и различными британскими владениями в Вест-Индии. Лорд Декстер, наблюдая роскошные пассажирские лайнеры, курсировавшие между Нью-Йорком и островами Карибского моря, и не найдя особой причины оставаться в стороне от этого прибыльного, сулящего доллары рынка, оборудовал на «Бренди» несколько кают и поместил рекламу в отдельных избранных американских газетах и журналах, прозрачно намекнув, что он заинтересован лишь в сливках общества. В числе достоинств своего судна привел полное отсутствие на его борту оркестров, танцев, концертов, костюмированных балов, плавательных бассейнов, лотерей, игр на палубе и званых вечеров. Только гений мог догадаться назвать достоинством отсутствие стандартного набора увеселений. В качестве компенсации предлагалась романтика трампа – судна, плывущего в неизвестном направлении. Это, кстати, не значило, что у него не было определенного маршрута, просто капитан держал у себя в голове названия портов захода и оглашал то или иное название только перед тем, как бросить якорь. Второй приманкой был шикарный радио-салон, который обеспечивал надежную связь с биржами Нью-Йорка, Лондона и Парижа.

Успех был фантастический. Говоря биржевым языком, акции шли нарасхват. Спрос превышал предложение. Лорду Декстеру это не понравилось. К нему на корабль попадало слишком много не принадлежащих к сливкам общества, а только пробивающих себе дорогу в их ряды с низких ступеней лестницы, сколачивающих свой первый миллион честолюбцев. Настоящим сливкам такое соседство было не по нутру. Лорд удвоил цены. Потом утроил их и сделал приятное открытие, что в мире существует множество людей, готовых отдать практически все за то, чтобы быть исключительными и из ряда вон выходящими, да так, чтобы все знали, что они такие исключительные и из ряда вон выходящие. Лорд Декстер распорядился приостановить постройку своего нового корабля «Кампари» и велел спроектировать и оборудовать на нем дюжину кают, затмивших роскошью все, существовавшие до тех пор. Затем послал готовый корабль в Нью-Йорк в полной уверенности, что тот скоро окупит дополнительные четверть миллиона фунтов стерлингов потраченные при его создании. Как обычно, его расчеты оправдались.

Нашлись, конечно, подражатели, но с таким же успехом можно было воспроизвести Букингемский дворец, Большой Каньон или алмаз «Кохинор». Конкуренты остались далеко позади. Лорд Декстер нашел свой рецепт и придерживался его неукоснительно: комфорт, удобство, спокойствие, отличный стол и приятное общество.

Что касается комфорта, то неправдоподобную роскошь кают надо было видеть, чтобы поверить, что такое возможно.

Удобство, по мнению большинства пассажиров мужского пола, нашло свое идеальное воплощение в наличии в помещении радио-салона биржевого телетайпа, печатающего последние биржевые сводки, и бара, обладающего, наверное, самым исчерпывающим перечнем спиртного.

Спокойствие достигалось во-первых совершенной звукоизоляцией кают и машинного отделения; во-вторых тем, что ни один приказ не отдавался в полный голос, а вся команда и стюарды неизменно были обуты в тапочки на губчатом резиновом ходу; а в-третьих отсутствием балов, оркестров, плясок и игр, считающихся пассажирами не столь высокого ранга необходимыми спутниками круизной жизни.

Отличный стол был заслугой двух коков, которые после длительных закулисных интриг соблазнились баснословными окладами и покинули: один – лучший отель Парижа, другой – посольство своей страны в Лондоне, чтобы теперь, ежедневно сменяя друг друга и соревнуясь, создавать шедевры кулинарного искусства, с завистью обсуждаемые во всем западном полушарии.

Другие судовладельцы, конечно, могли преуспеть в воспроизведении некоторых, а то и всех этих качеств, хотя почти наверняка не на том уровне. Но лорд Декстер был не обычным судовладельцем. Он был, как уже говорилось, гением и еще раз доказывал это своим умением заполучить к себе на корабль нужных людей.

«Кампари» не сделал ни одного рейса без того, чтобы в списке пассажиров не значилась особа, ранг которой мог быть от «известной» до «всемирно известной». Для таких особ резервировалась специальная каюта. Выдающиеся политические деятели, министры, ведущие звезды сцены и экрана, модные писатели и художники, если они выглядели пристойно и были знакомы с бритвой, а также второразрядные представители английской аристократии путешествовали в этой каюте по значительно сниженным расценкам. Особы же королевского ранга, экс-президенты, экс-премьеры, знать с титулом герцога и выше вообще ездили бесплатно.

Говорили, что, если всем пэрам Англии, состоящим в списке заявок на места на «Кампари», можно было бы одновременно предоставить каюты, палату лордов пришлось бы прикрыть. Вряд ли следует добавлять, что в бесплатном гостеприимстве лорда Декстера не было ни капли филантропии. Соответственным образом повышалась цена на остальные одиннадцать кают, достаточно обеспеченные обитатели которых были готовы отдать все что угодно за возможность путешествовать в обществе столь благородных персон.

Через несколько лет плавания наш контингент состоял в основном из завсегдатаев. Некоторые катались по три раза в год – достаточно веское подтверждение величины их банковских счетов. К этому времени попасть в списки пассажиров «Кампари» стало труднее, нежели в самый закрытый клуб в мире. Если назвать вещи своими именами, лорд Декстер сумел собрать в кучу самых отъявленных снобов из финансового и политического мира и успешно цедил золото из этой шайки.

Я приладил салфетку и оглядел собравшихся за белоснежным столом. В пышной столовой на сизо-серых бархатных креслах живьем сидело не менее пятисот миллионов долларов. Даже, пожалуй, ближе к тысяче. Один старик Бересфорд стоил около трети миллиарда.

Джулиус Бересфорд, президент и держатель контрольного пакета акций «Харт-Маккормик Майнинг», сидел там же, где и обычно во время многочисленных его прежних рейсов, справа от стола капитана, на самом почетном месте, которое он занял не в силу своих миллионов, а по личному капитанскому настоянию. В каждом правиле есть исключения, и Джулиус Бересфорд был исключением из возведенной в правило антипатии капитана Буллена к своим пассажирам. Высокий, худой, спокойный человек с густыми черными бровями, подковой седеющих волос, оттеняющих загорелую лысину, и живыми карими глазами на продубленном солнцем морщинистом лице, Бересфорд был заинтересован лишь в спокойствии, комфорте и кухне. Компания великих мира сего была ему совершенно до лампочки. Этот-то факт особенно и импонировал капитану Буллену, полностью разделявшему это чувство. Бересфорд поймал мой взгляд.

– Добрый вечер, мистер Картер, – в противоположность своей дочери, он не старался заставить своего собеседника поверить, будто разговором этому собеседнику оказывают величайшее благодеяние. – Как прекрасно снова выйти в море, не правда ли? А где наш капитан?

– Трудится, мистер Бересфорд. Мне поручено передать его извинения обществу. Он не мог покинуть мостик.

– Он на мостике? – сидевшая напротив мужа миссис Бересфорд повернула голову. – Мне казалось, что в это время обычно вы несете вахту, мистер Картер?

– Это так, – я улыбнулся ей. Не знавшая меры в драгоценностях и неуместном роскошестве нарядов, миссис Бересфорд, полная крашеная блондинка, прилично в свои пятьдесят сохранившаяся, постоянно находилась в добром расположении духа, мило шутила. Это была ее первая поездка, но она уже успела стать моей любимой пассажиркой, поскольку просто излучала добродушие, смех и доброту. – Но к сожалению, здесь вокруг столько отмелей, рифов и коралловых островов, что капитан Буллен не решается кому-либо передоверить штурвал, – я не стал добавлять, что будь это ночью, когда пассажиры мирно почивают, капитан Буллен не преминул бы улечься спать, нисколько не волнуясь за компетентность своего старшего помощника.

– А я думала, что старший помощник обладает достаточной квалификацией, чтобы вести корабль, – в очередной раз с очаровательной улыбкой поддела мисс Бересфорд, невинно уставив на меня взгляд неправдоподобно огромных зеленых глаз. – А если с капитаном что-нибудь случится? У вас же есть удостоверение на право вождения судов?

– Есть. У меня также есть шоферские права, но тем не менее вы не заставите меня сесть за руль автобуса в час пик в Манхэттене.

Старик Бересфорд усмехнулся. Мисс Бересфорд задумчиво созерцала меня некоторое время, затем склонилась над салатом. Человек, сидевший подле нее, положил вилку, установил голову в такое положение, чтобы выдающийся орлиный нос не мешал ему меня лицезреть, и высоким голосом, нарочито отчетливо произнося слова, сказал:

– Должен заметить, старший помощник, что ваше сравнение совсем не кажется мне уместным.

Обращение «старший помощник» должно было поставить меня на место. Герцог Хартуэльский значительную долю проводимого на борту «Кампари» времени тратил на то, что ставил людей на место. С его стороны это было довольно неблагодарно, принимая во внимание, что путешествие не стоило ему ни пенса. Против меня лично он ничего не имел, просто демонстративно оказал поддержку мисс Бересфорд. Даже тех, весьма значительных сумм, что он зарабатывал, заманивая стадо досужих туристов в свое родовое поместье, никак не хватало, чтобы расплатиться с долгами. В то же время женитьба на мисс Бересфорд разом и навеки ликвидировала бы все материальные затруднения. Бедному герцогу приходилось тяжело. Хотя умом он и понимал необходимость оказывать знаки внимания мисс Бересфорд, непослушные глаза то и дело косились на экстравагантные, изобильные прелести и неоспоримую красоту платиновой блондинки, в очередной раз разведенной кинодивы, сидевшей за столиком стоящим напротив.

– Мне тоже так кажется, сэр, – признался я. Капитан Буллен отказывался обращаться к нему «Ваша светлость», и будь я проклят, если буду именовать его так. – Я просто ничего лучшего в тот момент не смог придумать.

Он кивнул, удовлетворенный, и продолжил атаки на свой салат. Старый Бересфорд наблюдал за ним оценивающе, миссис Бересфорд – с улыбкой, мисс Харкурт, киноактриса, – с восхищением, а мисс Бересфорд так и не подняла головы с затейливо растрепанной прической.

Блюда сменяли одно другое. В этот вечер на камбузе командовал Антуан. Блаженная тишина, повисшая в салоне, была лучшим свидетельством его искусства. Легконогие индийцы-официанты бесшумно двигались по пушистому темно-серому ворсу персидского ковра, еда появлялась и исчезала, как в сказке. В самый подходящий момент возникала рука с бутылкой самого подходящего вина. Не для меня, правда. Я пил содовую. Так было записано в контракте.

Подали кофе. С этого момента мне надо было отрабатывать свое жалованье. Когда на камбузе нес вахту Антуан и был в форме, застольная беседа сводилась в основном к одобрительному мычанию да бессвязным возгласам восторга, которые только и нарушали благоговейную тишину, царящую в этом храме пищи. Торжественное молчание длилось обычно минут сорок, редко дольше. Я до сих пор не встречал еще богатого человека, который бы не любил поболтать дружески, весело и предпочтительно о собственных достоинствах. А первым партнером для поддержания подобной беседы неизменно оказывался я, сидящий во главе стола.

Я осмотрелся, желая угадать, кто первый закрутит шарманку. Возможно, это будет миссис Харбрайд. Настоящая ее скандинавская фамилия была совершенно непроизносимая. Худая, костлявая, прямая, как жердь, шестидесятилетняя дама, сколотившая состояние на безумно дорогих и до изумления бесполезных косметических средствах, которые благоразумно предпочитала не употреблять сама. А может, ее муж мистер Гринстрит? Бесцветная личность с серым, невыразительным лицом, женившийся на ней по одному богу известной причине, ведь он был сам по себе очень богатым человеком. Или кто-то из сидящих за моим столом? Новичками здесь были Тони Каррерас и его отец Мигель Каррерас, а одно место пустовало. Оно было зарезервировано за стариком, который поднялся на борт в своем кресле-каталке. Старик к общему столу не вышел, а ел в каюте в компании своих сиделок. Эти места ранее занимала семья Кертис из трех человек, которую столь неожиданно отозвали из Кингстона. Четверо мужчин и две женщины – неудачное соотношение гостей за столом.

Первым заговорил Мигель Каррерас:

– Цены «Кампари» совершенно чудовищны, мистер Картер, – он спокойно раскурил свою сигару. – Грабеж на большой дороге – только так их можно назвать. С другой стороны, кухня соответствует рекламе. У вашего шефа божественный дар.

– «Божественный», сэр, пожалуй, самое точное слово. Искушенные путешественники, которые останавливались в лучших отелях по обе стороны Атлантики, утверждают, что Антуану нет равных ни в Европе, ни в Америке. За исключением, возможно, Энрике.

– Энрике?

– Нашего второго шеф-повара. Его вахта завтра.

– С моей стороны, пожалуй, невежливо, мистер Картер, давать оценку правдивости рекламы «Кампари»? – судя по улыбке, фраза не таила никакого подвоха.

– Напротив. Но лучше всего это сделать через двадцать четыре часа. Энрике вас убедит скорее, чем я.

– Один-ноль в вашу пользу, – он снова улыбнулся и протянул руку к бутылке элитного коньяка. Во время кофе официанты исчезали из зала. – А как насчет цен?

– Они ужасны, – я говорил так всем пассажирам, и всем это, по-видимому, нравилось. – Мы предлагаем то, что не может предложить ни один корабль в мире, но цены у нас все же скандальные. Мне говорили это примерно десять человек из присутствующих здесь. Кстати, большинство из них по меньшей мере третий раз на борту.

– Этот ваш аргумент неотразим, мистер Картер, – вмешался Тони Каррерас. Говорил он именно так, как и можно было ожидать: неторопливо, взвешивая каждое слово, низким, звучным голосом. Он посмотрел на отца: – Помнишь список очередников в конторе «Голубой почты»?

– А как же. Мы были в самом низу списка, и какого списка. По крайней мере, половина всех миллионеров Центральной и Южной Америк. Нам просто повезло, мистер Картер, что мы единственные смогли воспользоваться столь внезапно представившейся возможностью после отъезда с Ямайки наших предшественников по каюте. Не могли бы вы, хотя бы схематично, ознакомить нас с маршрутом?

– Предполагается, что это одно из наших достоинств, сэр. Нет установленного маршрута. Расписание зависит в основном от наличия груза и пункта его доставки. Одно могу сказать: мы придем в Нью-Йорк. Большинство наших пассажиров поднялось на борт именно там, а пассажиры любят, когда их привозят обратно, – насчет Нью-Йорка он и сам знал, потому что туда везли гробы. – Может быть, мы остановимся в Нассау. Все зависит от того, как пожелает капитан. Компания предоставила ему большие права в смысле выбора маршрута с учетом просьб пассажиров и сводок погоды. Близится сезон ураганов, мистер Каррерас. Если сводки будут плохие, капитан Буллен уйдет в открытое море и сделает Нассау ручкой, – я улыбнулся. – Среди других достоинств теплохода «Кампари» немаловажно то, что мы не мучаем наших пассажиров морской болезнью, разве только когда это совершенно неизбежно.

– Разумно, весьма разумно, – пробормотал Каррерас и оценивающе поглядел на меня. – Но, насколько я понимаю, в порты Восточного побережья мы один-два захода сделаем?

– Не имею представления, сэр. Обычно делаем. Опять все зависит от капитана, а как поведет себя он, зависит от доктора Слингсби Кэролайна.

– Они все еще его не поймали, – громогласно констатировала мисс Харбрайд. Воинственный патриотизм свежеиспеченной американки требовал выхода. Она осуждающе оглядела своих соседей по столу, как будто они были виноваты в этой истории. – Невероятно. Совершенно невероятно. Я до сих пор в это не верю. Американец в тринадцатом поколении!

– Мы слышали об этом, субъекте, – как и его отец, Тони Каррерас получал образование, очевидно, в одном из университетов Новой Англии, но в отношении к английскому языку был менее щепетилен. – Я имею в виду Слингсби Кэролайна. Но какое отношение этот парень имеет к нам, мистер Картер?

– Пока он в бегах, любой корабль, отходящий от Восточного побережья, тщательнейшим образом осматривается в поисках его самого и «Торнадо». Ни один корабль не избегает длительного обыска, суда простаивают, владельцы теряют деньги, докеры сидят без работы и бастуют, требуя повременной оплаты пока не поймают Кэролайна.

– Предатель! – воскликнула мисс Харбрайд. – Тринадцать поколений!

– Поэтому мы будем держаться в стороне от Восточного побережья? – предположил Каррерас-старший. – До тех пор, по крайней мере?

– Как можно дольше, сэр. Но Нью-Йорк – наша обязанность. Когда – я не знаю. Если там все еще будет забастовка, придется подниматься до реки Святого Лаврентия. Сейчас трудно сказать.

– Романтика, тайны и приключения, – улыбнулся Каррерас. – В точности, как в вашей рекламе, – он посмотрел через мое плечо. – Наверно, этот посетитель к вам, мистер Картер.

Я повернулся на стуле. Посетитель был действительно ко мне. Рыжик Вильямс – Рыжиком его прозвали из-за буйной копны огненных волос – приближался ко мне в безупречно отглаженных белых брюках, твердо держа в левой руке белоснежную фуражку. Рыжику, нашему юнге, было всего шестнадцать. Он был отчаянно застенчив и крайне исполнителен.

– В чем дело, Рыжик? – столетней давности инструкция предписывала обращаться к юнгам только по фамилии, но Рыжика никто иначе не звал. Это было бы просто противоестественно.

– Капитан просил передать всем свои наилучшие пожелания, сэр. Не могли бы вы подняться на мостик, мистер Картер?

– Хорошо. Сейчас буду.

Рыжик сделал поворот кругом, а я заметил, как вдруг заблестели глаза Сьюзен Бересфорд. Это, как правило, предвещало какую-нибудь колкость в мой адрес. Можно было предположить, что на этот раз она пройдется насчет моей незаменимости, насчет незадачливого капитана, призывающего в критический момент своего верного слугу, и хотя я не считал, что она относится к тому роду девиц, которые могут начать подобные разговоры при юнге, уверенности в том у меня не было никакой. На всякий случай я быстренько поднялся, пробормотав:

– Извините, мисс Харбрайд, извините, джентльмены, – и торопливо последовал за Рыжиком. Он ждал меня в коридоре.

– Капитан в своей каюте, сэр. Он приказал вам явиться туда.

– Что? Ты же мне сказал…

– Я знаю, сэр. Он приказал мне так сказать. На мостике мистер Джеймисон, а капитан Буллен в своей каюте. С мистером Каммингсом.

Джордж Джеймисон был у нас третьим помощником, а теперь я припомнил, что, выходя, не заметил Каммингса за его столом, хотя в начале обеда он безусловно там был. Апартаменты капитана помещались непосредственно под мостиком, и я был там уже через десять секунд. Постучав в полированную тиковую дверь, услышал сердитый ответ и вошел.