Текст книги "Золотое рандеву"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– Хорошо, Арчи, – она попыталась сквозь слезы ему улыбнуться. – Я просто страшная трусиха.

– Вы героически помогали мистеру Картеру, после этого провели весь день с родителями и не обмолвились ни словечком о произошедшем, о том, что вам стало известно. Это вы называете трусостью, мисс? – укоризненно заметил боцман.

– Вы не отвечаете на вопрос, – не сдавалась, несмотря на слезы, Сьюзен.

– Я шотландский горец, мисс Бересфорд, – задумчиво произнес Макдональд. – У меня есть доставшийся от предков дар, без которого я предпочел бы обойтись, но он у меня есть. Иногда, не часто, мне становится известно, что произойдет завтра и послезавтра. Это ясновидение нельзя вызвать по заказу, оно приходит, и все тут. За последние годы много раз так угадывал. Мистер Картер может это подтвердить. Так вот, я вам заявляю – все у нас закончится хорошо.

– Вы так думаете, вы действительно так думаете? – в ее голосе теперь звучала надежда, надежда светилась в глазах.

– Не думаю, мисс Бересфорд, – снова многозначительная улыбка. – Я знаю. Наши неприятности уже подходят к концу. Делайте то же, что и я. Поставьте все до последнего цента на мистера Картера.

Медленная, размеренная речь Макдональда, наивность и искренность, написанные на загорелом лице, внушали доверие, уверенность, непоколебимую веру. И это было весьма впечатляюще. Вот тот человек, подумал я, который мог бы стать великим торговцем. О его даре я лично  услышал только сейчас. Он был таким же бойким лжецом, как и я сам. Он убедил даже меня. И я тоже стал уверен, что все уладится в лучшем виде, пока не вспомнил, на кого он рассчитывает. На меня. Я дал Сьюзен носовой платок и сказал:

– Вытри слезы и расскажи Арчи о работе, которую предлагает ему твой отец.

Я достал у Арчи из наволочки веревку и стал завязывать ее конец вокруг пояса.

– Неужели ты собираешься доверить свою жизнь этой штуке? – Сьюзен полными ужаса глазами следила за этой процедурой. Голос ее откровенно дрожал. – Она же тоньше моего мизинца!

В перестраховке винить ее было затруднительно: тонкий витой трос, не толще обычной бельевой веревки, вряд ли мог внушать доверие непрофессионалу. Даже я слегка волновался, хотя я и знал его свойства.

– Это нейлоновая веревка, мисс, – ласково разъяснил Макдональд. – Именно такими пользуются альпинисты в Гималаях. Вы ведь не думаете, что они доверяют свои жизни тому, в чем сами абсолютно не уверены? На ней можно повесить легковую машину – и то не лопнет.

Сьюзен смерила было его своим коронным взглядом «вам легко говорить, не ваша жизнь подвергается опасности», но прикусила губу и промолчала. Часы показывали полночь. Если я правильно разобрался в циферблатах «Торнадо», максимальное время задержки взрыва, которое можно было установить, – это шесть часов. Предположим, Каррерас перехватит корабль точно в намеченные пять ноль-ноль. По меньшей мере час ему нужен, чтобы скрыться. Таким образом, бомбу  они приведут в боевую готовность только после полуночи.

Все было готово. Дверь лазарета я предусмотрительно запер изнутри взятым у Тони Каррераса ключом, так что охранники не могли неожиданно войти в разгар событий. Если же они что-нибудь заподозрят и ворвутся силой, на этот случай у Макдональда имеется пистолет.

Сам Макдональд сидел теперь на моей койке около иллюминатора. Мы с Марстоном перетащили его туда. Док Марстон, чтобы унять боль, сделал ему укол. Я получил в два раза большую дозу – ведь мне, в отличие от боцмана, в эту ночь предстояло работать больной ногой, а ему только руками да плечами. А руки и плечи у Макдональда были в полном порядке. Самые сильные на «Кампари». Я чувствовал, что в эту ночь мне их сила пригодится. Только Макдональд знал мою цель. Только Макдональд знал, что я собирался вернуться тем же путем, что и уходил. Остальные верили в мой самоубийственный план атаки капитанского мостика, верили, что в случае успеха я вернусь через дверь лазарета. Они, правда, не верили, что я вернусь. Обстановка была далеко не праздничной.

Буллен не спал. Он неподвижно лежал на спине с каменным, угрюмым лицом. Одет я был в тот же вечерний костюм, что и прошлой ночью. Он еще не успел высохнуть, был покрыт коркой запекшейся крови. Я был без ботинок. В одном кармане лежал складной нож, в другом – завернутый в клеенку фонарик, на лице маска, на голове капюшон. Нога болела, я чувствовал себя как после тяжелого приступа лихорадки. Но это уже не в моей власти. Было сделано все, чтобы подготовиться как можно лучше.

– Свет! – скомандовал я Марстону. Щелкнул выключатель, и в лазарете стало темно, как в могиле. Я отдернул занавеску, открыл иллюминатор и высунул голову наружу.

Шел крупный, тяжелый дождь. Холодный, косой дождь. Капли через иллюминатор полетели на койку. Небо черное и без единой звезды. «Кампари» по-прежнему качался – немного с борта на борт, немного с носа на корму – но это была ерунда по сравнению с минувшей ночью. Корабль делал около двенадцати узлов. Выкрутив шею, я сумел посмотреть вверх. Никого. Высунулся еще дальше и посмотрел вперед и назад. Если этой ночью на «Кампари» и светился какой огонек, то я его не заметил. Можно было действовать.

Вернув половину моего туловища в каюту, я поднял бухту нейлоновой веревки, убедился, что конец ее привязан к ножке койки и выбросил бухту наружу, в темноту и дождь. Сделав последнюю проверку другой веревки, конец которой был завязан у меня вокруг пояса, и которую там же возле пояса  держал в своих руках Макдональд, а другой ее конец тоже был привязан к койке, сказал:

– Ну, я пошел.

Вполне возможно, что эту прощальную речь можно было произнести и с большим красноречием, но в тот момент ничего другого мне на ум не пришло. Капитан Буллен отозвался:

– Счастливого пути, малыш.

Он пожелал бы мне чего-нибудь более существенного, если бы знал, что я действительно замыслил. Марстон что-то буркнул. Сьюзен совсем ничего не сказала. Извиваясь, вперед ногами, оберегая больную ногу, я полез через иллюминатор и вскоре уже весь висел снаружи, опершись о проем локтями. Я скорее чувствовал, чем видел боцмана, готового травить конец, завязанный у меня на поясе.

– Арчи, – шепнул я тихо, – загни-ка еще разок свою байку. Про то, что все кончится хорошо.

– Ты вернешься прежде, чем мы заметим, что ты ушел, – бодро уверил меня он. – Смотри, не потеряй мой ножик.

Ухватившись двумя руками за веревку, выброшенную наружу, я заскользил вниз с той скоростью, с которой боцман успевал травить свой конец, и через пять секунд оказался в воде.

Она была темная и холодная, у меня перехватило дыхание. Резкий перепад температуры между теплым лазаретом и холодным океаном буквально парализовал меня. На мгновение я непроизвольно ослабил хватку, веревка заскользила между ладонями,  меня быстро понесло по ней вдоль судна, опомнившись, я снова с силой сжал ее. Боцману наверху наверно пришлось не сладко – неожиданный рывок должно быть, едва не выдернул его из иллюминатора.

Но к холоду можно притерпеться, более-менее привыкнуть, а вот к чему привыкнуть невозможно – это к  непроизвольному заглатыванию соленой воды в больших количествах каждые несколько секунд. А со мной именно это и происходило.

Я предполагал, что тащиться на веревочке за кораблем, делающим двенадцать узлов, перебирая веревку руками, постепенно смещаясь к корме, не слишком приятно, но никак не мог подумать, что это до такой степени плохо. В своих размышлениях я забыл учесть один фактор – волны.

Волны шли одна за одной, накрывая меня с головой, и я никак не мог приспособиться в промежутках между ними глотнуть воздуха, каждый раз глотая соленую воду. Я барахтался, извивался, крутился, выпрыгивал из воды, как попавшая на крючок рыба, вытянутая на поверхность быстроходным катером. Медленно, но очень верно, я тонул. Я задыхался и давился морской водой, она жгла мне ноздри и глотку, переполняла рот и желудок, и я чувствовал, что вода уже попала и в легкие. Все, я сдаюсь, надо возвращаться, и немедленно. У нас была установлена целая система сигналов, и теперь я начал бешено дергать за завязанный вокруг пояса трос, уцепившись за другой левой рукой, чтобы Макдональд начинал меня вытаскивать. Но из этого ничего хорошего не получилось. Ведь до этого я так барахтался в воде, что Макдональд постоянно ощущал рывки веревки и перестал обращать на них внимание, поскольку нельзя было понять сигнальные они или не сигнальные. Я пытался подтянуться на веревке, уходящей вверх под углом, сам, но под напором обрушивающейся на меня воды это было невозможно. Когда ослаблялось натяжение троса, завязанного на поясе, мне требовалась вся сила обеих рук, чтобы просто удержаться на месте, вцепившись в другой трос. Но подтянуться хоть на несколько сантиметров волны мне не давали. Было понятно, что долго мне так не провисеть.

Спасение пришло совершенно случайно. Никакой моей заслуги тут не было. Очередная волна перевернула меня на спину, и я обнаружил, что в этом положении я, по грудь подтянувшись  на веревке из воды, нагнув голову к груди между вытянутых рук, могу дышать. В легкие врывался воздух – не вода. Я дышал. Когда находился в таком положении. И вот поймав эту спасающую позицию, я, не теряя времени, стал перебирать руками веревку и меня понесло вдоль корпуса, Макдональд продолжал травить веревку, привязанную к моему поясу. Вода еще попадала в мой желудок, но теперь уже в не заслуживающих упоминания количествах.

Секунд через пятнадцать я снял левую руку с веревки и начал ощупывать борт корабля в поисках каната, опущенного с кормовой палубы минувшей ночью. Мокрый трос скользил теперь по ладони правой руки и обдирал с нее кожу. Но я почти не замечал этого, так как обязан был найти привязанный к леерной стойке канат, если нет – можно было опускать занавес. Это был бы конец не только моим надеждам выполнить план, но и мне самому в равной степени. Мы с Макдональдом вынуждены были действовать в предположении, что канат будет на месте, и затаскивать меня обратно он должен был лишь по получении установленного сигнала. А я обнаружил, что подать подобный ясный сигнал, находясь в воде, невозможно. Если не найду каната, меня просто протащит до конца нейлоновой веревки, после чего я утону. Это случится довольно быстро. Проглоченная соленая вода, яростные атаки волн, неоднократные удары о стальной борт корабля, потеря крови, искалеченная нога – в результате слабость неимоверная. Так что долго на поверхности мне не продержаться. Левая рука вдруг задела канат. Я вцепился в него левой рукой – утопающий, хватающийся за свою последнюю соломинку в необозримых просторах океана. Затем освободил правую руку, обмотав веревку, по которой она скользила, вокруг пояса. Собравшись с силами, используя уже обе руки, подтянулся на канате, пока целиком не вылез из воды, и повис, жадно хватая воздух широко открытым ртом и дрожа, как загнанный пес. Неожиданно меня стошнило, и я освободил свой желудок от запасов собравшейся там морской воды. После этого почувствовал себя лучше, но еще слабее.

Лезть было невысоко – каких-нибудь шесть метров и я на палубе, но, лишь начав подниматься, я уже горько сожалел о том, что не навязал минувшей ночью на канате узлов. Канат намок и стал скользким мне приходилось изо всех сил сжимать руки, чтобы не съехать вниз. А этих сил у меня и не было. Даже когда мне удавалось хорошо ухватиться ногами, я подтягивался не более чем на десять сантиметров, и затем останавливался, отдыхал, вычерпывая из себя последние оставшиеся силы.

Разум, инстинкт, логика, здравый смысл – все говорило, что я не смогу достичь палубы. И все же я смог. Правда, как я преодолел последний метр, я не помню, видимо сознание меня покинуло и я очнулся уже лишь лежа на палубе.

Сколько времени я там лежал без сознания, этого я не знаю. Очнулся дрожа каждым мускулом тела, хрипло всасывая воздух в готовые разорваться легкие, скрежеща зубами от нестерпимой боли в руках и пытаясь не дать вновь себя окутать красному туману перед глазами. Меня опять вырвало. А затем медленно, страшно медленно, боль начала отступать, дыхание  выровнялось, туман перед глазами рассеялся. Правда, перестать дрожать так и не смог. Мне повезло, что в ту ночь на палубе не оказалось какого-нибудь пятилетнего озорника, – он мог бы выкинуть меня за борт, не вынимая рук из карманов. Я окоченевшими, негнущимися и все же работающими пальцами, отвязал веревки от своего пояса, привязал их к стойке леерного ограждения над узлом каната, натянул веревку, которую держал в своих руках Макдональд, и три раза резко дернул. Через пять секунд пришел ответ – три отчетливых рывка. Теперь они знали, что первый этап моей операции прошел успешно. Я надеялся, что они порадовались этому больше, чем я сам. Честно сказать, это было несложно.

По меньшей мере еще пять минут я просидел там, прежде чем ко мне возвратилась некоторая часть сил, затем нетвердо поднялся на ноги и поковылял по палубе к трюму номер четыре. Крышка закрыта, брезент аккуратно натянут – значит внизу никого нет и не было. Впрочем, я так и предполагал. Выпрямившись, я огляделся вокруг и застыл под проливным дождем, струившимся по моему насквозь промокшему наряду. Не больше чем в пятнадцати метрах, прямо по направлению к корме я заметил, как в темноте вспыхнул и погас красный огонек. Прошло десять секунд, затем огонек появился снова. Мне приходилось слышать о непромокаемых сигаретах, но не до такой же степени непромокаемых. Однако кто-то на самом деле курил сигарету, в этом не было никакого сомнения.

Как падающая пушинка, только еще немного тише, я двинулся в направлении огня. При этом продолжал дрожать, но человеческое ухо, слава богу, не ощущает колебаний такой частоты. Дважды останавливался, чтобы уточнить направление и расстояние по вспыхивающему огоньку, и в конце концов остановился меньше чем в трех метрах от него. Я совсем ничего не соображал, иначе никогда бы этого не сделал: шальной луч фонарика – и все, приехали. Но никто фонарика не зажег. Опять загорелся огонек, и я разобрал наконец, что курильщик не стоял под дождем. Он находился под брезентом – большим брезентом, накрывавшим что-то огромное. Пушку, конечно пушку, установленную Каррерасом на корме, а брезент служил двоякой цели – закрывал механизм от дождя и скрывал его от посторонних взглядов с других кораблей, которые могли встретиться в течение дня.

Послышался разговор. Говорил не курильщик, а двое других, спрятавшихся где-то под брезентом. Это означало, что всего их трое. Трое охранников у одного орудия? Каррерас явно не собирался им рисковать. Но почему все-таки трое? Это уж слишком. И тут до меня дошло. Каррерас не просто болтал языком, когда в связи со смертью своего сына говорил о возможности предательства. Он действительно подозревал предательство поскольку его холодный, логический ум подсказывал, что никто из пассажиров и команды «Кампари» не мог быть виновным в гибели сына. Если его сын на самом деле погиб насильственной смертью, виновником ее мог быть только кто-то из его людей. Предатель, убивший его сына, мог нанести новый удар, мог попытаться нарушить планы. Вот почему охрану несут сразу трое. Так они могли следить друг за другом.

Я развернулся, миновал люк трюма и двинулся в кладовую боцмана. Там, пошарив в темноте, нашел то, что хотел – тяжелую свайку, и продолжал маршрут со свайкой в одной руке и ножом Макдональда в другой.

В каюте доктора Кэролайна было темно. Я был абсолютно уверен, что шторы были не спущены, но не стал доставать фонарик. Сьюзен говорила, что по палубам рыскают люди Каррераса – игра не стоила свеч. А так как доктор Кэролайн пока еще не был в трюме номер четыре, все шансы были за то, что он находится в своей кровати, связанный по рукам и ногам.

Поднявшись на следующую палубу, побрел к радиорубке. К этому времени пульс и частота дыхания уже почти вошли в норму, дрожь унялась, и я чувствовал, как руки снова обретают силу. Помимо постоянной тупой боли в шее, над которой потрудились ловкий обладатель мешка с песком и Тони Каррерас, я ощущал лишь резкое жжение в левом бедре, где морская вода попала на открытые раны. Без обезболивающего я давно бы уже плясал индейский боевой танец. На одной ноге, разумеется.

В радиорубке было темно. Я приложил ухо к двери, силясь различить малейший шум внутри, и уже, было, потянулся ласковыми пальцами к ручке, когда вдруг меня чуть не хватил разрыв сердца.

Громкий металлический звонок телефона вспорол тишину, едва не разорвав мою барабанную перепонку. Я прямо окоченел и секунд пять никакая жена Лота не могла бы со мной сравниться. Потом я мало-помалу пришел в себя и на цыпочках удрал – спрятался за одной из спасательных шлюпок.

Я услышал чье-то бормотание по телефону, увидел, как зажегся свет в радиорубке, открылась дверь, и из рубки вышел человек. Пока он доставал из правого кармана брюк ключ и выключал свет, я успел разглядеть его лицо. И мне почему-то подумалось, что это тот самый гад с автоматом, который убил Томми Вильсона и срезал очередью нас всех. Ведь это возможно, вполне возможно. У меня зачесались руки. – Ну, если мне предстоит этой ночью свести с кем-нибудь счеты, то пусть это будет именно он!

Он закрыл дверь, запер ее и вот он уже спускается по трапу на палубу «А». Я проследовал за ним и остановился на верхней площадке трапа. На нижней площадке трапа стояли трое. Одного из них с зажженным фонариком в руке я сразу узнал, это был сам Каррерас. Отраженный от переборки свет падал на эту группу, но двое остальных были мне не знакомы. Хотя я был уверен, что один из них – доктор Кэролайн. К ним присоединился радист, и вся четверка двинулась по направлению к корме. Я даже не подумал идти за ними – знал, куда они идут.

Десять минут. Об этом упоминалось в сообщениях о «Торнадо». Только два человека могли привести «Торнадо» в боевую готовность, и сделать это нельзя было быстрее, чем за десять минут. Интересно, знает ли Кэролайн, что ему осталось жить всего десять минут. И мне тоже было отпущено именно столько времени, чтобы сделать все, что мне предстояло сделать. Надо сказать, что времени мне было отпущено маловато.

Я стал спускаться по трапу, когда качающийся луч фонарика Каррераса еще не пропал из виду. Мне оставалось до палубы всего три ступеньки, когда я застыл на месте. Двое показались из-за угла надстройки. Они тихо разговаривая, склонив головы под проливным дождем, приближались ко мне. За струями ливня их темные смутные силуэты были почти неразличимы. Они, конечно, были вооружены и почти наверняка общепринятыми в этой банде автоматами, а у меня в руках лишь открытый нож да свайка. Я до боли в руках сжал свое оружие. Можно протянуть руку и дотронуться до обоих. Но спасибо Всевышнему, они не стали подниматься по трапу, а пройдя мимо, направились к противоположному борту и повернули за угол надстройки. Они прошли настолько близко от меня, что я видел их бороды. Если бы не мои маска и капюшон, они непременно заметили бы отблеск моего лица. Как они не заметили мой силуэт на третьей ступеньке трапа, было выше моего понимания. Единственное, более или менее правдоподобное объяснение было то, что оба они наклонили головы, защищаясь от проливного дождя.

Спустя какие-то мгновения я уже был внутри. Центральный коридор, слева и справа пассажирские каюты палубы «А». Я даже не удосужился предварительно глянуть, нет ли кого в коридоре. После этого только что произошедшего чудесного вмешательства в мои дела Провидения я проникся глубокой уверенностью в свою удачу. Я просто взял и вошел в коридор. Он был пуст.

Первая дверь по левому борту, напротив каюты номер два, каюты  Кэролайна-Сердана, вела в апартаменты Каррераса-старшего. Толкнул дверь. Заперто. Прошел по коридору туда, где находилась кабина Бенсона, покойного главного стюарда, надеясь, что роскошный ковер под ногами окажется способным впитать те потоки воды, которые низвергались с меня. Уайта, преемника Бенсона, хватил бы удар при виде наносимого мною ущерба. Универсальный ключ, способный открыть любую пассажирскую каюту, находился в известном мне укромном местечке. Я достал его, вернулся к каюте Каррераса, открыл ключом дверь, вошел внутрь и запер дверь за собой.

По всей каюте горел свет. Вероятно, Каррерас не беспокоился о том, чтобы его гасить – в конце концов он не платил за электричество. Я прошел по комнатам, поочередно распахивая двери подошвой ноги и оставляя на них грязный отпечаток своего носка. Никого? Ни души. Однажды только я пережил неприятное ощущение, когда вошел в спальню Каррераса и узрел перед собой ужасную личность в черном костюме с капюшоном на голове, с выпученными глазами, с зажатым в руках оружием. С его одежды стекала вода, а из-под левого глаза стекала кровь. Это был я сам. В зеркале. Откуда эта рана под глазом? Вероятно, от ударов о борт «Кампари», когда я боролся с волнами.

Каррерас хвастался, что у него в каюте полный план загрузки «Тикондероги». Девять минут осталось, а то и меньше. Где же, черт возьми, он прячет этот план? Я прошелся по столам, тумбочкам, буфетам, шкафам и шкафчикам. Ничего. Ничего. Семь минут.

Где же он его прячет? Думай, Картер, думай, ради бога! Может, Кэролайн умеет справляться с «Торнадо» быстрее, чем это считалось возможным. Кто мог знать, что его можно привести в боевую готовность именно за десять минут? На радио и соврут – недорого возьмут. Если уж этот «Торнадо» такой секретный – а пока его не сперли, он и был такой сверхсекретный, – что даже о существовании его никто не знал, откуда такие сведения? Может, и всего-то надо – здесь крутнуть, здесь повернуть, и все дела. Может, он уже закончил? Может…

Хватит. Я должен был прекратить об этом думать, выбросить эти мысли из головы. Иначе – паника и неминуемое поражение. Я встал, как вкопанный, и заставил себя думать спокойно, хладнокровно. Я искал во всех очевидных местах. А стоило ли вообще искать в очевидных местах? В конце концов, я уже однажды обшарил эту каюту в поисках радиоприемника, обшарил весьма тщательно и ничего похожего на план мне не попадалось. Он спрятал, конечно, он его спрятал. Он не мог им рисковать. Его мог найти, например, стюард во время ежедневной уборки каюты до того, как корабль был захвачен. Разумеется, сейчас нет никаких стюардов, никаких уборок, но он мог просто не позаботиться переложить его в другое место. Где он мог его запрятать, чтобы стюард на него не наткнулся?

Ящики мебели исключаются – все те места, на которые я убил столько времени. Исключается кровать, одеяла, матрасы, но не ковер! Идеальное укромное место для листа бумаги.

Я прямо-таки бросился на ковер в спальне. Ковры в каютах «Кампари» прикреплялись к полу кнопками, так что снимать их было легко. Ухватился за ближний к двери угол ковра, дернул, расстегнув за раз десяток кнопок, – и вот он, передо мной в каких-нибудь двадцати сантиметрах от края. Большой, сложенный вчетверо лист бумаги. В углу напечатано: Турбоэлектроход «Тикондерога». Совершенно секретно. Осталось пять минут.

Я ел глазами бумагу, пока не запомнил ее точное положение относительно ковра, затем поднял и развернул. Схема «Тикондероги» с подробными планами размещения груза. Но меня интересовал лишь палубный груз.  На плане были изображены контейнеры, сложенные штабелями на носовой и кормовой палубах. Двадцать штук из тех, что на носу, были помечены жирными красными крестами. Аккуратным бисерным почерком Каррерас сбоку написал: «Все контейнеры на палубе одинаковые по размеру. В двадцати контейнерах на носовой палубе, отмеченных крестом, – золото. Золото в герметичных стальных запаянных ящиках. Контейнеры заполнены пенопластом и непотопляемы. В каждом контейнере желтая метка для воды».

Я догадался, что имеется в виду какое-то химическое вещество, которое при соприкосновении с морской водой окрашивает поверхность воды около контейнера в желтый цвет. Я продолжал читать дальше: «Контейнеры с золотом неотличимы от остального груза. На всех контейнерах штамп «Хармсворт и Холден. Электротехническая компания». Объявленное содержимое – генераторы и турбины. Груз на баке направляется в Нэшвилл, Теннесси, там одни турбины. Груз на корме – в Оак Ридж, Теннесси, там только генераторы.»

Я не спешил. Времени было отчаянно мало, но я не спешил. Изучил план, который полностью соответствовал заметкам Каррераса, затем еще раз прочитал эти заметки и убедился, что никогда уже не забуду из них ни слова. Свернув план, положил его точно на то место, где обнаружил, защелкнул кнопки ковра и быстро прошелся по комнатам с заключительной проверкой, не оставил ли где следов. Ничего не обнаружив, вышел и запер дверь. Холодный косой дождь поливал с возросшей силой.

Он хлестал в левый борт, барабанил по надстройкам. Капли дождя, как дробь, отскакивали от полированной деревянной палубы до уровня щиколоток. Выдвинув весьма правдоподобную гипотезу, что патрульные Каррераса будут держаться под защитой надстройки у правого борта, я по пути к корме шел по противоположному. Мой черный костюм и носки на ногах исключали возможность того, что меня могут услышать или увидеть пока не  наткнутся. Никто меня и не увидел, и не услышал. И я сам никого не увидел и не услышал. Я не оглядывался, не прислушивался и вообще не принимал никаких мер предосторожности. Через две минуты после выхода из каюты я добрался до трюма номер четыре.

Крышка люка трюма была открыта, и я мог смотреть прямо в трюм. На дне его было четыре человека. Двое держали мощные электрические фонари. Каррерас стоял с пистолетом в руке, а долговязая сутулая фигура доктора Слингсби Кэролайна склонилась над «Торнадо». Дурацкий седой парик по-прежнему был косо напялен на голове. Что он делает, я разобрать не мог. Все это сильно смахивало на старинную гравюру «Осквернители могил».

Во всяком случае, присутствовали все необходимые элементы: могильная яма трюма, гробы, фонари, ощущение опасности, спешки и мрачной сосредоточенности, придававшее этой сцене типично заговорщический характер. И особенно почти ощущаемое физически чувство напряжения, наполнявшее трюм. Напряжение было вызвано не боязнью быть обнаруженными, а возможностью в любое мгновение совершить роковую, непоправимую, катастрофическую ошибку. Если для того, чтобы привести в боевую готовность «Торнадо», требовалось целых десять минут, а скорее всего – даже больше, то процедура эта явно была весьма мудреной. Состояние же доктора Кэролайна отнюдь не способствовало выполнению сей мудреной процедуры. Он нервничал, а возможно и просто боялся, руки у него, конечно, дрожали, работал он, естественно, неподходящим инструментом, на качающейся палубе, при неверном свете фонарей. Хотя он, судя по всему, не был в достаточной степени ни безумцем, ни дураком, чтобы намеренно рвануть эту штуковину, мне, да и тем внизу, казалось, что у него есть все шансы сделать это ненароком. Инстинктивно я отодвинулся назад, пока комингс люка не скрыл от меня происходящее внизу. Теперь я не видел «Торнадо», и у меня сразу отлегло от сердца.

Поднявшись на ноги, я два раза осторожно обошел люк – один раз вплотную, другой – подальше. У Каррераса тут охраны не было. Не считая головорезов у орудия, кормовая палуба была совсем пуста. Я вернулся к левому переднему углу люка и стал ждать.

Я надеялся, что ждать придется недолго. Шел проливной дождь, дул холодный ветер. Я промок до нитки, периодически на меня с возрастающей силой нападали приступы дрожи, с которой никак не мог справиться. В крови бушевала лихорадка. Возможно, к этой дрожи имела какое-то отношение навязчивая мысль о могущей промахнуться руке доктора Кэролайна. Впрочем, какова бы ни была причина, мне крупно повезет, если я отделаюсь всего лишь воспалением легких.

Прошло еще пять минут, и я во второй раз заглянул в трюм. Все по-прежнему. Поднявшись, я потянулся и стал осторожно ходить взад-вперед, чтобы размять затекшие ноги. Если событиям предстояло развиваться по намеченному мной сценарию, я обязан был держать обе пары конечностей в максимально боевой форме.

Если, конечно, событиям предстояло развиваться по моему сценарию. Я в третий раз заглянул в трюм и на этот раз застыл, не разгибаясь. Доктор Кэролайн закончил. Под недремлющим оком Каррераса и его пистолета  он прикручивал украшенную бронзовой табличкой крышку к гробу, в то время как двое остальных уже сняли крышку с другого гроба и склонились над ним. Судя по всему, они устанавливали взрыватель для аматола в гробу. По всей видимости, он нужен был для страховки на случай, если не сработает «Торнадо», или, еще более вероятно, предназначался в качестве детонатора для атомного заряда, если собственный взрыватель того выйдет из строя. Наверняка я знать не мог, а только догадывался. И в данную минуту меня это ни в малейшей степени не волновало. Наступал критический момент.

Критический для доктора Кэролайна. Я знал, да и ему уже пора было бы знать, что они не могли оставить его в живых. Он сделал все, что требовалось. Больше он им был не нужен. Теперь он мог умереть в любую секунду. Если бы они предпочли приставить ему пистолет к затылку и пришлепнуть прямо там, внизу, я и не пытался бы что-нибудь сделать. Мне бы оставалось только тихонечко стоять и смирно наблюдать, как он умрет. Ведь если я позволю Кэролайну умереть, не предприняв никаких попыток для его спасения, погибнет он один, а если я предприму подобную попытку и потерплю неудачу – а со свайкой и ножом против автомата и двух пистолетов у меня были стопроцентные шансы на неудачу – тогда погибнет не один Кэролайн, а все пассажиры и команда «Кампари» в придачу. Думать о всех или об одном… Застрелят они его внизу или проделают это на верхней палубе? Логика подсказывала, что разумнее на верхней палубе. Каррерасу еще несколько дней пользоваться «Кампари», и вряд ли ему захочется возить в трюме труп. Застрелить его внизу и потом переть вверх по трапу не было вовсе никакого смысла, тем более что он мог проделать этот путь своими ногами, а протянуть их уже наверху. Будь я на месте Каррераса, рассуждал бы так.

Именно так рассуждал и Каррерас. Когда Кэролайн завернул последний шуруп, радист положил отвертку, выпрямился и, посмотрев на Каррераса, произнес:

– Сеньор Каррерас?

Я глянул взглянул на лицо Каррераса, бледное, изможденное, с непрерывно дергающимся веком. Он, посмотрел на радиста, затем на Кэролайна и кивнул:

– Отведи его в каюту, Карлос. Вернешься доложишь.

Я резко отпрянул назад, а из трюма вертикально вверх ударил яркий луч фонаря. Карлос уже взбирался по трапу. Вернешься доложишь!? Боже, как я не подумал о такой очевидной возможности? На мгновение я ударился в панику и застыл в нерешительности, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ни, самое печальное, мозгами. Руки судорожно сжимали мое жалкое оружие. Без всякого на то основания я прочно был уверен в том, что сумею отделаться от назначенного доктору палача, не возбудив подозрений. Получи сейчас Карлос, радист, инструкцию прихлопнуть ничего не подозревающего Кэролайна и следовать затем в свою радиорубку, я бы мог его убрать, и прошли бы часы, прежде чем Каррерас его хватился. Но он только что сказал в сущности следующее: отведи его наверх, сбрось за борт и тут же возвращайся доложить об исполнении.