Текст книги "Золотое рандеву"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Капитан? Говорит Картер. Не могли бы вы спуститься в радиорубку? Пожалуйста, срочно.

– Бенсон?

– Броунелл. Я думаю, сэр, он мертв.

Последовала пауза, и вновь щелчок. Я повесил трубку и потянулся к телефону для связи с каютами радистов. У нас было три радиста, и тот, который дежурил с полночи до четырех утра, обычно пропускал ужин и отправлялся спать.

– Питерс слушает,– ответил голос.

– Старший помощник. Извините, что беспокою, но вам надо срочно явиться в радиорубку.

– В чем дело?

– Узнаете, когда придете.

Верхний свет казался слишком ярким для комнаты, где был покойник. Я подвинул ручку реостата вниз, и яркое освещение сменилось глубоким желтым светом. В дверях появилось лицо Рыжика. На сей раз он уже не был столь бледен, а возможно, приглушенный свет был более милостив к нему.

– Врач идет, сэр,– он дышал чаще, чем обычно.– Только возьмет свою сумку в медпункте.

– Спасибо. Сходи теперь и вызови боцмана. И не загоняй себя до смерти. Рыжик. Теперь особой необходимости в спешке нет.

Когда он ушел, Сьюзен Бересфорд тихо спросила:

– Что произошло? Что... Что с ним случилось?

– Мисс Бересфорд, вам не следует здесь находиться.

– Что с ним случилось? – твердила она.

– Это определит корабельный врач. Мне кажется, что он скончался, сидя за столом. Сердечный приступ, коронарный тромбоз, что-то в таком роде.

Она молча поежилась. Мне ранее доводилось иметь дело с покойниками, но холодные мурашки, которые поползли по спине, заставили поежиться меня самого. Теплый пассат, казалось, стал холоднее, намного холоднее, чем несколько минут назад.

Появился доктор Марстон. Никакой суеты, никакой спешки. Доктор был медлительным, размеренным человеком с размеренной, медлительной походкой. Великолепная грива седых волос, аккуратно подстриженные седые усики, не по годам гладкое, не отмеченное морщинами лицо, уверенные, ясные, проницательные глаза. При виде его вы инстинктивно могли признать в нем доктора, которому можно доверить свое здоровье. Но на самом деле подобные инстинкты следует прятать как можно дальше, чтобы они вас никогда не подвели. Признаю, что уже первый взгляд на сего эскулапа приносил пациенту облегчение – тут все хорошо. Хуже могло получиться дальше: поддаться очарованию и вручить ему свою жизнь. Шанс никогда не получить ее обратно был весьма реален. Эти проницательные глаза не заглядывали под обложку «Ланцета», мимо них прошли все новинки медицины, начиная с довоенных лет. Да и не нужно им это было. Их обладатель и лорд Декстер вместе

ходили в школу, вместе учились в университете. Покуда рука его держала стетоскоп, о работе доктор Марстон мог не беспокоиться. Однако следует отдать ему должное, когда дело доходило до лечения богатых, страдающих ипохондрией пожилых дам, ему не было равных на всех морях.

– Ну, Джон,– прогудел он. За исключением капитана Буллена, только он обращался ко всем офицерам по имени, подобно тому, как директор школы обращается к способному, но требующему постоянного присмотра ученику.– В чем дело? Красавчику Броунеллу плохо?

– Хуже, доктор. Боюсь, он мертв.

– Бог Святой! Броунелл? Мертв? Ну-ка посмотрим, ну-ка посмотрим. Прибавь, пожалуйста, свету,– он поставил на стол свой чемоданчик, извлек из него стетоскоп, послушал Броунелла, пощупал пульс и, вздохнув, выпрямился.– В расцвете жизни, Джон... И, пожалуй, уже давно. Здесь жарко, но я бы мог предположить, что он скончался более часа назад.

Я видел массивную фигуру капитана Буллена, появившегося в дверях. Он, молча, слушал.

– Сердечный приступ, доктор? – предположил я. В конце концов, он ведь не полный профан. Просто отстал от науки на четверть столетия.

– Посмотрим, посмотрим,– повторял он. Он повернул голову Броунелла и внимательно осмотрел ее. Он должен был осматривать с очень близкого расстояния. Он не догадывался, что на корабле все знали, что, несмотря на проницательный вид голубых глаз, он был близорук, как крот, но отказывался носить очки.– Ах, взгляните! Язык, губы, глаза и, главное, цвет лица. Несомненно, абсолютно несомненно. Кровоизлияние в мозг. Обширное. В его-то возрасте! Сколько ему лет?

– Сорок семь или сорок восемь. Около этого.

– Сорок семь. Всего сорок семь,– он покачал головой.– С каждым днем это происходит все в более молодом возрасте. Нагрузка современной жизни.

– А эта протянутая рука, доктор? – поинтересовался я.– Тянулся к телефону. Вы думаете...

– Увы, это только подтверждает мой диагноз. Почувствовал себя плохо и попытался позвать на помощь. Но приступ был слишком внезапным, а кровоизлияние – слишком обширным. Бедный старина Броунелл! – он повернулся и увидел стоящего в дверях капитана Буллена.– А, вот и капитан. Скверные дела, скверные.

– Да, дела неважные,– тяжело произнес капитан.– Мисс Бересфорд, вам нельзя здесь быть. Вы продрогли, вся дрожите. Немедленно отправляйтесь в свою каюту,– Когда капитан Буллен говорил таким тоном, миллионы Бересфорда не имели никакого значения.– Доктор Марстон попозже принесет вам успокоительное.

– Быть может, и мистер Каррерас любезно...– начал я.

– Безусловно,– мгновенно согласился Каррерас.– Сочту за честь проводить юную леди к ее каюте,– он слегка поклонился и предложил ей свою руку. Казалось, она была более чем рада опереться на нее, и они удалились.

Спустя пять минут порядок в радиорубке был полностью восстановлен. Питерс занял место умершего. Доктор Марстон возвратился к своему излюбленному занятию – светскому общению с пассажирами и выпивкам с миллионерами. Получив указания капитана, я довел их до боцмана, а Броунелла, завернутого в брезент, унесли в столярный склад в носовой части корабля.

Несколько минут я провел в радиорубке, беседуя с совершенно потрясенным Питерсом и между делом просматривая последние поступившие радиограммы. При получении все радиограммы записывались в двух экземплярах – оригинал передавался на мостик, а копия подшивалась в папку с документами за сутки.

Я извлек из этой папки верхнюю радиограмму, но в ней не было ничего важного: очередное предупреждение об ухудшении погоды в районе, расположенном к юго-востоку от Кубы. Могло ли это ухудшение развиться в ураган – было неизвестно. Обычное сообщение, и речь, ища о местах, слишком удаленных от нас, чтобы сильно беспокоиться по этому поводу. Я поднял незаполненный блокнот для записей радиограмм, лежавший у локтя Питерса.

– Можно взять?

– Пожалуйста,– он был слишком подавлен, чтобы проявить интерес к тому, зачем он мне нужен.– Их у нас хватает.

Я вышел из радиорубки, немного походил по открытой палубе, а затем отправился в каюту капитана, куда было приказано вернуться после выполнения полученных указаний. Капитан сидел за столом на своем обычном месте, а Каммингс и главный механик устроились на диване. Присутствие Макилроя, коренастого уроженца Северной Англии, лицом и прической похожего на профессионального борца, указывало на то, что капитан крайне озабочен и что идет военный совет. Макилрой был не только блестящим

знатоком двигателей внутреннего сгорания. За пухлым, вечно смеющимся лицом скрывался ум, наверное, самый проницательный на «Кампари». Тут я учитываю и мистера Джулиуса Бересфорда, который наверняка обладал достаточно проницательным умом, чтобы сколотить свои три сотни миллионов или сколько там у него было.

– Садитесь, мистер, садитесь,– проворчал Буллен. Слово «мистер» не означало, что я попал в его черный список, просто оно свидетельствовало о том, что он очень обеспокоен.– Никаких следов Бенсона до сих пор?

– Совершенно никаких.

– Что за проклятый рейс! – Буллен пододвинул поднос с бутылкой виски и бокалами. Подобная непривычная щедрость только подчеркивала степень его обеспокоенности.– Угощайтесь, мистер.

– Благодарю, сэр,– я щедро налил себе, сознавая, что такая возможность предоставляется не часто, и продолжил:

– Что будем делать с Броунеллом?

– Какого черта вы это спрашиваете? Что будем делать с Броунеллом? Родных у него нет, сообщать некому, согласия на погребение получать не нужно. В главную контору я сообщил. Погребение в море, на рассвете, пока не поднялись и не пронюхали пассажиры. Чтобы не испортить им путешествие.

– Не лучше ли доставить его в Нассау?

– В Нассау? – он уставился на меня поверх своего стакана. Затем, бережно поставив его на стол, продолжал: – Вы не должны сходить с ума из-за того, что кто-то скончался, слышите?

– В Нассау или на любую другую английскую территорию. Или в Майами. Любое место, где мы могли бы привлечь к расследованию компетентные власти, полицию.

– Что расследовать, Джонни? – спросил Макилрой. Он склонил голову на бок и стал похож на толстую нахохлившуюся сову.

– Да, что расследовать? – тон Буллена был совершенно иной, нежели у Макилроя.– Только потому, что поисковая группа не нашла Бенсона до сих пор, вы...

– Я отозвал поисковую группу, сэр.

– Буллен откинулся назад в своем кресле, упершись о стол ладонями выпрямившихся рук.

– Вы отозвали поисковую группу? – ласково начал он.– Какого черта?! Кто вам позволил?

– Никто, сэр. Но я...

– Зачем ты это сделал, Джонни? – очень тихо повторил вопрос Макилрой.

– Потому, что мы уже больше никогда не увидим Бенсона. Я имею в виду живого. Бенсон мертв. Бенсон убит.

Добрых десять секунд царило молчание. В тишине необычно громким казался звук, с которым охлажденный воздух поступает из вентиляционных щелей.

– Убит? Бенсон убит? С вами все в порядке, мистер? Что означает – «убит»? – сурово спросил капитан.

– Я имею в виду, что его прикончили.

– Прикончили? – Макилрой беспокойно заерзал на диване.– Ты его видел? Доказательства у тебя есть? Как ты можешь утверждать, что его прикончили?

– Я его не видел, и доказательств у меня нет. Нет даже косвенных улик,– я обратил внимание на начальника хозяйственной службы, который сидел, сцепив руки, и неотрывно смотрел на меня. Припомнилось, что лет двадцать Бенсон был его самым лучшим другом.– Но у меня имеются доказательства, что Броунелл был убит сегодня вечером. И я могу связать эти два убийства.

Наступила еще более длительная пауза.

– Вы сошли с ума,– убеждённо заявил Буллен, прерывая молчание.– Итак, теперь выходит, что и Броунелл убит. Вы спятили, мистер. Слышали ли вы, что сказал доктор Марстон? Кровоизлияние в мозг. Конечно, он не более чем врач с сорокалетним стажем. Откуда ему знать...

– Сэр, позвольте пояснить,– мой голос звучал, так же резко, как и его.– Я знаю, что он – врач. Но я думаю и то, что у него плохое зрение. Что касается меня, мое зрение в порядке. И я увидел то, что просмотрел он. Я увидел грязное пятно на воротничке форменной рубашки Броунелла. Видел ли кто-нибудь и когда-нибудь какое-либо пятнышко на какой-нибудь из рубашек, которую когда-либо носил Броунелл? Ведь не напрасно же его прозвали Красавчик Броунелл. Кто-то нанес ему сзади очень сильный удар по шее чем-то тяжелым. Когда он там лежал, я обратил внимание на небольшое потемнение под левым ухом. Когда мы с боцманом доставили тело на столярный склад, мы осмотрели его и обнаружили такой же небольшой синяк и под правым ухом. За воротничком были следы песка. Неизвестный оглушил его, ударив мешком с песком, а когда он потерял сознание, сдавливал ему сонную артерию до тех пор, пока он не скончался. Можете пойти и убедиться сами.

– Только не я, – пробормотал Макилрой. Даже он, всегда совершенно невозмутимый Макилрой, был потрясен. – Только не я. Я верю, безоговорочно верю. Опровергать легкомысленно. Я верю... Но не могу примириться с фактом.

– Будь оно все проклято, старший! – сжал кулаки Буллен.– Доктор сказал, что...

– Я не медик,– прервал его Макилрой,– но, по моему представлению, симптомы в обоих случаях похожи. Вряд ли следует винить старину Марстона.

Проигнорировав эти слова, Буллен смерил меня строгим начальственным взглядом.

– Послушайте, мистер,– медленно заговорил он.– Вы что, переменили мнение? Когда я был там, вы же согласились с доктором Марстоном. Вы даже предложили версию о сердечном приступе. Вы и вида не подали...

– Там присутствовали мисс Бересфорд и мистер Каррерас,– прервал его я.– Не хотел, чтобы они что-нибудь заподозрили. Если по кораблю поползут слухи, а именно это и произошло бы, что мы подозреваем убийство, тогда преступник, кем бы он ни оказался, вероятно, будет вынужден действовать снова. И тогда он будет действовать быстро, чтобы опередить нас. Я не знаю, что бы там он сделал, но, судя по прежним его действиям, предполагаю, что это нечто чертовски малоприятное.

– Мисс Бересфорд? Мистер Каррерас? – Буллен разжал пальцы рук, но все еще находился в напряженном состоянии.– Мисс Бересфорд вне подозрений. Но Каррерас? И его сын? Только сегодня взошли на борт и при весьма необычных обстоятельствах. Тут может быть какая-то связь.

– Нет. Я проверил. Каррерас-старший и Каррерас-младший находились в телеграфном салоне и в ресторане в течение по крайней мере двух часов до того момента, когда мы обнаружили Броунелла. У них железное алиби.

– Кроме того, это было бы уж слишком очевидно,– согласился Макилрой.– Я думаю, капитан, что настал момент, когда нам следует снять фуражки перед мистером Картером. Он бегал по всему кораблю и работал головой, в то время как мы били баклуши.

–Бенсон,– произнес капитан Буллен. Не было ни малейших признаков того, что он собирается снимать фуражку.– Что насчет Бенсона? Как он связан с этим делом?

– Вот как,– я пододвинул к нему блокнот с бланками радиограмм.– Я проверил последнюю радиограмму, которую мы приняли, и которая поступила на мостик. Обычная сводка погоды. Время – 20.07. Но позднее в этот блокнот было занесено еще одно сообщение, как обычно – через копирку. Текст неразличим, но для людей, работающих на современной полицейской аппаратуре, будет детской игрой выяснить, что же было здесь записано. Из того, что можно разобрать, прочитывается отпечаток записи двух последних цифр в указании времени приема этой радиограммы. Посмотрите сами. Очень четко. 33. Что означает 20.33. Сообщение было принято в это время, и сообщение настолько срочное по содержанию, что Броунелл не стал дожидаться, пока за ним придет вахтенный посыльный с мостика. Броунелл решил передать его без промедления по телефону. Вот почему его рука протянута к трубке, а не потому, что он внезапно плохо почувствовал себя. И тогда он был убит. Кем бы ни был убийца, он убил потому, что вынужден был убить. Просто оглушить Броунелла и украсть радиограмму ничего не давало: придя в сознание, поскольку он знал текст сообщения, он первым делом передал бы его на мостик. Думаю, это было чертовски важное сообщение.

– Ну, а Бенсон? – нетерпеливо повторил вопрос Буллен.– Что насчет него?

– Бенсон стал жертвой своей собственной привычки. Хью тут говорил, что Бенсон, пока пассажиры ужинают, неизменно выходил покурить на палубу между половиной девятого и без двадцати пяти девять. Радиорубка находится непосредственно над тем местом, где он прогуливался. В течение этих пяти минут поступило сообщение и был убит Броунелл. Бенсон что-то услышал или увидел и пошел проверить. Возможно, он застал убийцу на месте преступления. И Бенсон тоже должен был умереть.

– Но почему? – продолжал настаивать на ответе Буллен. Он все еще не мог поверить.– Почему, почему, почему? Почему он был убит? Почему сообщение было столь чрезвычайно важным? Все это чистое безумие. И что же, в конце концов, было в сообщении?

– Именно для того, чтобы ответить на все вопросы, нам и следует зайти в Нассау, сэр.

Буллен глядел на меня, и лицо его ничего не выражало, затем он перевел взгляд на свой стакан и, видимо, решив, что предпочитает его содержимое мне, вернее« тем дурным новостям, что я принес, двумя глотками прикончил его.

Макилрой к своему стакану не прикасался. Приблизительно минуту он созерцал его, потом произнес:

– Ты почти ничего не упустил. Кроме одного. Радист на вахте – Питерс, не так ли? Откуда ты знаешь, что это же сообщение не поступит еще раз? Возможно, радиограмма требовала подтверждения о приеме. Если именно так обстоит дело и она не была подтверждена, наверняка она будет передана повторно. И тогда где гарантия, что с Питерсом не случится то же самое?

– Этой гарантией является боцман. Сейчас он сидит, укрывшись в густой тени, в десяти ярдах от радиорубки. В руках у него гарпун, а его шотландская душа жаждет мести. Ты знаешь Макдональда. Боже упаси кому-нибудь пройти вблизи радиорубки.

Буллен подлил себе в стакан еще немного виски, устало улыбнулся и посмотрел на свою широкую нашивку коммодора.

– Мистер Картер, я думаю, что нам следует обменяться кителями,– это было извинением, самым искренним, на которое он был способен.– Полагаю, вы бы не отказались сидеть по эту сторону моего письменного стола?

– Не отказался бы,– согласился я.– Особенно в том случае, если бы вы возложили на себя обязанность развлекать пассажиров.

– Тогда лучше останемся каждый при своем занятии,– легкая улыбка едва тронула его губы.– Кто на мостике? Джеймисон? Примите вахту, старший.

– С вашего позволения, сэр, я бы сделал это несколько позже. Осталось расследовать еще один, но самый важный момент. Однако не знаю, как к нему подступиться.

– Только не вздумайте сообщать мне еще о каком-то происшествии,– мрачно сказал Буллен.

– Просто я имел время поразмыслить,– продолжал я.– Радиограмма поступила в нашу радиорубку, и она настолько важна, что должна была быть перехвачена. Но как могли узнать посторонние, что ее приняли? На «Кампари» сообщения поступают через наушники, которые были надеты на голову Броунелла. Тем не менее, одновременно с Броунеллом еще кто-то принял эту радиограмму. Должен был принять. Как только Броунелл закончил запись сообщения в блокнот, он протянул руку к телефону, чтобы передать сообщение на мостик, и как только он протянул руку, был тут же убит. Значит, на борту «Кампари» имеется еще одно приемное устройство, настроенное на ту же волну, и оно где-то находится поблизости от радиорубки, поскольку подслушивающий успел добраться туда за считанные секунды. Проблема – найти приемник.

На меня смотрел Буллен. На меня смотрел Макилрой. Затем они переглянулись, и Макилрой возразил:

– Но радист постоянно меняет волну. Как мог преступник узнать, на какой волне он работал?

– Откуда вообще может кто-нибудь что-нибудь знать? – вопросом на вопрос ответил я и кивнул на блокнот на столе.– До тех пор, пока это не прочитают.

Текст, значит, нужен,– Буллен уставился на блокнот. Усилием воли он принял решение: – Куре – Нассау. Скорость максимальная. Набрать ее постепенно в течение получаса, чтобы никто не обратил внимания на увеличение оборотов. Старший, вызовите мостик. Выясните наши координаты.– Пока я звонил, он извлек карты, линейки, циркули.– Проложите кратчайший курс.

Это заняло немного времени.

– Курс 047 от этой точки до этой, сэр. Приблизительно 220 миль, а затем еще 350.

– Приход?

– Ход полный?

– Конечно.

– Завтра к полуночи.

Он достал свой блокнот, минуту что-то писал, затем прочитал вслух:

«Администрации. Порт Ниссау. Теплоход «Кампари», координаты такие-то, прибытием завтра среду 23.30. Прошу прибыть борт полицию, срочное расследование, один человек убит, один пропал без вести. Срочно. Буллен, капитан». Больше ничего указывать не нужно,– он потянулся к телефону. Я остановил его.

– Владеющий приемным устройством может прослушивать как поступающие, так и исходящие сообщения. Таким образом, будет знать, что мы замышляем против него. Одному богу известно, к чему это может привести.

Буллен задумчиво обвел взглядом меня, Макилроя, начальника хозяйственной службы, который не проронил ни слова со времени моего прихода, потом снова посмотрел на меня. Затем он разорвал листок с подготовленным посланием на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину.

4. Вторник. 22.15 – Среда. 8.45

За ночь мое расследование особенно не продвинулось. Да, я подумал, как его начать, но закавыка была в том, что я не мог приступить к его осуществлению до тех пор, пока пассажиры не проснутся и не будут на ногах. Никто не любит, чтобы его ночью выдергивали из постели, а особенно миллионеры.

Я дал знать боцману о своем приближении, чтобы не получить в голову стрелу гарпуна, и провел минут пятнадцать в районе радиорубки, определяясь с ее местоположением относительно других ближайших служебных помещений и кают. Радиорубка была расположена в носовой части корабля, непосредственно над верхней пассажирской палубой. Люкс старика Сердана находился прямо под ней. Исходя из моего предположения, что даже если убийца не стал дожидаться окончания приема радиограммы и в его распоряжении было не более десяти секунд, чтобы попасть в радиорубку с того места, где был спрятан приемник, под подозрение попадало любое помещение, находящееся в радиусе десятисекундного броска от радиорубки.

Таких помещений было довольно много: мостик, место хранения флажков, радарная рубка, штурманская и все палубные каюты, в которых жили офицеры и юнги, но все их можно было смело исключить из зоны поиска. Оставались ресторан, шлюпки, кладовые, салон для офицеров, телеграфный салон и еще один салон, который называли гостиной. Для жен и дочерей миллионеров, не находивших удовольствия от выпивки и треска телеграфной ленты – главных достопримечательностей телеграфного салона, привлекавшего их мужей и отцов. Сорок минут я обследовал эти помещения, где ночью было совершенно безлюдно и тихо. И если кто-нибудь уже успел изобрести приемник, по размеру меньший, чем спичечный коробок, то я его не нашел. Ничего большего по размеру я бы не пропустил.

Таким образом, оставались пассажирские каюты верхней палубы, и основное подозрение падало на те из них, которые были расположены под радиорубкой. Каюты средней палубы, которые находятся ниже, тоже вызывали интерес, но когда я перебрал в памяти всех пассажиров, путешествовавших в них, то не смог себе представить среди пожилых, с трудом передвигающихся людей никого, кто смог бы добраться до радиорубки за десять секунд. И конечно.

убийца не мог быть женщиной. Ведь тот, кто убил Броунелла, не только прикончил Бенсона, но и куда-то убрал его труп, а Бенсон весил ни много ни мало – сто восемьдесят фунтов.

Итак, верхняя и средняя палубы. Завтра просеем их сквозь сито. Я молился, чтобы была хорошая погода, чтобы она выманила наших пассажиров на солнечную палубу и стюарды получили возможность вместе с оправлением кроватей и уборкой кают провести тщательный обыск. Конечно, таможенная служба Ямайки уже проделала это, но тогда искали устройство длиной около двух метров, а не радиоприемник, который в наш век миниатюризации можно без труда спрятать в одну из коробок с ювелирными украшениями, которые в изобилии имелись у жен наших миллионеров.

Сейчас мы шли уже почти прямо на норд-ост. Над нами простиралось все то же темно-синее небо, усыпанное звездами. «Кампари» слегка раскачивался, рассекая длинные, медленно катящиеся волны. Нам потребовалось почти полчаса, чтобы изменить курс на восемьдесят градусов, так, чтобы никто из пассажиров-полуночников, находясь случайно на палубе, не определил бы этого по следу за кормой. Хотя все наши предосторожности пошли бы насмарку, имей любой из пассажиров представление о том, как ориентироваться по звездам, или на худой конец способность отыскать на небе Полярную звезду.

Я брел по правому борту шлюпочной палубы, когда увидел приближающегося капитана Буллена. Он поднял руку, жестом направив меня в глубокую тень, отбрасываемую одной из спасательных шлюпок.

– Я так и думал, что найду вас здесь,– тихо произнес он, сунул руку во внутренний карман кителя и вложил в мою ладонь что-то холодное и твердое – Полагаю, вы умеете обращаться с подобными игрушками.

Вороненая поверхность металла тускло отражала трепетный свет звезд. Это был автоматический пистолет, один из трех кольтов, лежавших на цепи под замком в сейфе в капитанской каюте. Наконец-то капитан Буллен осознал серьезность происходящего.

– Умею, сэр.

– Хорошо. Суньте его себе за пояс или куда там обычно прячут эту чертовщину. Никогда не думал, что его так дьявольски трудно на себе спрятать. Вот еще запасная обойма. Я только бога молю, чтобы нам не пришлось использовать.– Из этого можно было заключить, что у капитана тоже был пистолет.

– А третий кольт, сэр?

– Я не знаю,– заколебался он.– Думал, может, дать его Уилсону?

– Он славный парень. Но отдайте лучше боцману.

– Боцману? – Голос Буллена прозвучал неожиданно громко, но тут он вспомнил о необходимости конспирации и перешел на заговорщический шепот,– Вы знаете правила, мистер. Оружие должно применяться только в случае войны, пиратского нападения или мятежа и не может быть выдано никому, кроме офицеров.

– Я не столько волнуюсь за соблюдение правил, сколько за собственную голову, сэр. Вам известен послужной список Макдональда. Он был самым молодым старшим сержантом десантно-диверсионных войск. И знаете, сколько у него наград. Отдайте пистолет Макдональду, сэр.

– Посмотрим,– проворчал он – посмотрим. Я только что заходил с доктором Марстоном в столярный склад. Впервые увидел этого старого шарлатана потрясенным до такой степени. Он согласен с вами. Считает, что, несомненно, Броунелл был убит. Слушая его оправдания, можно подумать, что он уже сидит в камере «Олд Бейли». Но думаю, что Макилрой прав. Симптомы практически одни и те же.

– Ладно,– с сомнением произнес я.– Надеюсь, что это не будет иметь никаких последствий, сэр?

– Что вы имеете в виду?

– Мы с вами хорошо знаем старину доктора Марстона. У него в жизни всего лишь две нежных привязанности – ямайский ром и вечное желание показать, что он всегда в курсе всего, что ни происходит. Опасная комбинация. Кроме Макилроя, Каммингса, вас и меня единственный человек на корабле, который знает, что Броунелл умер не своей смертью,– Это боцман, и он не будет болтать. Доктор Марстон – совсем другое дело.

– Пусть вас это не волнует, мой мальчик,– с некоторым облегчением заметил Буллен.– Я сказал нашему бесценному корабельному врачу, что, невзирая на то, друг ли он лорда Декстера или нет, если до прихода в Нассау он дотронется хотя бы до одного-единственного стаканчика рома, я спишу его на берег навсегда в недельный срок.

Я попытался представить себе человека, который мог бы сказать нечто подобное нашему утонченному и аристократичному доктору, но мой мозг заклинивало при мысли об этом. Но ведь и компания назначила Буллена коммодором неспроста. Он слов на ветер не бросал.

– Надеюсь, он не снял с Броунелла ничего из одежды?– спросил я.– Рубашку, например?

– Нет. А какое это имеет значение?

– Просто я подумал, что тот, кто задушил Броунелла, сдавливал его шею сзади пальцами, а полиция в наше время уже умеет снимать их отпечатки с любой поверхности, включая определенные виды тканей. Они бы без особых хлопот сняли отпечатки с накрахмаленного, сверкающего белизной воротника Броунелла.

– От вашего внимания не ускользает ничего,– задумчиво сказал Буллен.– Не заметили, пожалуй, лишь то, что ошиблись в выборе профессии. Что-нибудь еще?

– Да. В отношении погребения в море завтра на рассвете.

Последовала длительная пауза, затем усталым тоном человека, слишком долго сдерживающего себя и начинающего уже терять терпение, он осведомился:

– Какое еще, к черту, погребение на рассвете? Тело Броунелла – единственное, что мы сможем предъявить полиции в Нассау.

– Погребение, сэр,– повторил я.– Но не на рассвете. Часов, скажем, в восемь, когда многие пассажиры, проснувшись, будут совершать утренний моцион. Я это имею в виду.

Он достаточно спокойно выслушал меня, размышляя. Когда я закончил, Буллен медленно кивнул головой раз, другой, третий, повернулся и, не говоря ни слова, ушел.

Я направился к полосе света между двумя спасательными шлюпками и посмотрел на часы. Двадцать пять минут двенадцатого. Я обещал Макдональду сменить его в полночь. Я подошел к поручням рядом с ящиком, в котором хранились спасательные жилеты, положил на них руки и, глядя на медленные, мерцающие волны, безрезультатно пытался разгадать, что же стояло за событиями, которые произошли в этот вечер.

Когда я очнулся, было без двадцати минут час. Нельзя сказать, что, придя в себя, я мгновенно понял, сколько времени я ничего не осознавал. Трудно вообще что-либо осознавать, когда гигантские тиски сдавливают голову и когда глаза ничего не видят, трудно чувствовать что-либо.

кроме давящих тисков и слепоты. Слепота. Мои глаза. Меня тревожило, что случилось с глазами. Я поднял руку, ощупал лицо и нашел их. Они были покрыты затвердевшей коркой, и когда я содрал ее, под ней оказалось что-то липкое. Кровь. Мои глаза были залиты кровью, кровью, которая склеила веки и из-за которой я ничего не видел. Во всяком случае, я смутно надеялся, что не вижу из-за налипшей крови.

Тыльной стороной ладони я стер еще немного крови и вновь обрел способность видеть. Не очень хорошо, правда, не так, как видел обычно. Звезды на небе не казались мне больше яркими светящимися точками, теперь они напоминали слабое, блеклое свечение, проникающее сквозь стекло, покрытое изморозью. Я протянул дрожащую руку и попытался дотронуться до этого стекла, и моя рука наткнулась на холодный металл. С усилием я открыл глаза пошире и окончательно убедился, что это не стекло. Моя рука прикасалась к нижней перекладине палубного поручня.

Теперь я стал видеть лучше, во всяком случае, лучше, чем попавший на яркий свет крот. Я лежал в нескольких дюймах от шлюпбалки. Черт побери, что же я здесь делаю, почему моя голова лежит в шпигате в нескольких дюймах от шлюпбалки? Я ухитрился подвести под себя руки и резко, но неуверенно, как пьяный, попытался приподняться и сесть, опершись на один локоть. Это было моей серьезной ошибкой. Очень серьезной. Слепящая, мучительная боль, которую, должно быть, испытывает человек в последнюю долю секунды своей жизни, когда падающее лезвие гильотины проходит сквозь кожу, разрезая мышцы и кость, пронизала голову, шею и плечи, опрокинув меня на палубу. Вероятно, я ударился о металлическую часть шпигата, но я вряд ли даже простонал.

Медленно, очень медленно сознание возвращалось ко мне. В некотором роде. Что касается ясности сознания, четкости восприятия и скорости, с которой я приходил в себя, то я был похож на человека с закованными в цепи руками и ногами, который пытается выплыть на поверхность со дна моря, где вместо воды густая патока. Что-то, смутно осознал я, коснулось лица, глаз, губ. Что-то холодное, мокрое и приятное. Вода. Кто-то смачивал меня мокрой губкой, осторожно пытаясь вытереть кровь с глаз. Я хотел повернуть голову, чтобы посмотреть, кто это, но инстинктивно припомнил, что случилось, когда я пытался поднять голову в первый раз. Поэтому я поднял правую руку и прикоснулся к чьей-то кисти.