Текст книги "Золотое рандеву"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 9

Четверг. 22.00 – полночь.

Неудивительно, что в кромешной тьме, прорезаемой только вспышками молний, при дикой качке «Кампари», учитывая мою больную ногу и необходимость соблюдать все меры предосторожности, путь до трюма № 4, расположенного в кормовой части судна, занял у нас по крайней мере четверть часа. Зашли в кладовую боцмана за некоторыми инструментами и электрическим фонарем. А когда мне с великим трудом удалось открыть трюм, то посветив вниз в мрачные его глубины, я ужаснулся. Хотя фонарь светил не слишком ярко, но все же достаточно, чтобы узреть безобразие творившееся в трюме № 4. По выходе из Карраччо я распорядился закрепить груз, но не по штормовому, по той вполне уважительной причине, что как только где-либо погода портилась, «Кампари» всегда уходил на всех парах в противоположную сторону.

Но сейчас Каррерас вел корабль к центру тайфуна и либо не побеспокоился, либо просто забыл усилить крепление груза. Почти наверняка забыл, потому что трюм № 4, мягко говоря, представлял собой угрозу жизни всех на борту, в том числе Каррераса и его команды. По меньшей мере десяток тяжелых ящиков, вес некоторых наверняка был больше тонны, сорвался с креплений и теперь носился по трюму, как стадо бегемотов, играющих в футбол, ударяясь вслед за наклоном судна то на еще державшийся груз в кормовой части трюма, то на переднюю переборку, то на борта корабля. Помогали этим ящикам части контейнеров, в которых люди Каррераса и их пушки были приняты на борт. Долго такое продолжаться не могло, возникновение гибельной для судна течи было лишь вопросом времени.

Это ужасное зрелище хорошо дополняло звуковое сопровождение – постоянный металлический скрежет по стальному полу обтянутых железными полосами ящиков, пронзительный, гнусный, сводящий зубы визг, который закономерно и всякий раз неожиданно оканчивался резкими, потрясавшими весь трюм, ударами. И вся эта какофония усиливалась в десять раз замкнутой пещерой трюма. Я бы, пожалуй, не выбрал это место для послеобеденного отдыха.

Посветив на вертикальный стальной трап, уходящий в недра трюма, я отдал фонарь Сьюзен:

– Спускайтесь вниз по этой лестнице. Там внизу, ее основание огорожено почти метровой высоты стенкой с проходами. Стойте там, ждите меня, закрою крышку трюма и присоединюсь к вам.

Проследив, как она медленно спускается, принялся за весьма нелегкую работу. Закрою крышку трюма. – Легко сказать, да трудно сделать. Трюм должен выглядеть закрытым, брезентовый чехол должен лежать сверху крышки, а закрепить и его и крышу можно только находясь на палубе. Вот такая передо мной стояла задача. Если кому-то взбредет в голову шальная мысль прогуляться по палубе – особенно если учесть, что Каррерас не натягивал штормовые леера, – то все шансы за то, что безумец не заметит незакрепленный брезент, а если и заметит, то либо пройдет мимо, либо, как максимум, закрепит его. Ну, если уж его любознательность дойдет до того, что он приподнимет брезент и обнаружит незакрепленную крышку люка, то тут уж ничего не попишешь.

По трапу я спускался медленно и неуклюже из-за сильной боли в ноге – мое мнение об обезболивающем Марстона было явно ниже его собственного. Здесь, в глубине, грохот усилился вдвое, а зрелище толкающихся по трюму бегемотов-ящиков выглядело еще страшнее.

– Где же гробы? – спросила Сьюзен. Я ведь сказал ей лишь то, что мы собираемся обследовать некие гробы. Я не мог заставить себя сообщить ей, что мы могли в них обнаружить.

– Они упакованы в деревянные ящики. Три штуки, в кормовой части трюма.

– В кормовой? – она повернула голову, подняла фонарь и взглянула на скользящие по полу обломки и скрежещущие контейнеры. – Да нас расплющит, прежде чем мы пройдем полпути.

– Весьма вероятно, и тем не менее не вижу другого выхода. Подождите меня минутку.

– Вы! С вашей ногой! Да вы еле ковыляете. Нет, нет! – прежде чем я успел ее удержать, она, проскользнув через проход в ограждающей стенке, бросилась бегом через трюм. Она то и дело спотыкалась о рассыпанные обломки, но каждый раз ей удавалось сохранить равновесие, вовремя остановиться или ловко увернуться от проносящегося мимо ящика.

Она была проворна и легка, это надо признать, но измученная морской болезнью, утомленная постоянным напряжением сил в борьбе с качкой, она не должна была добраться до цели.

Тем не менее Сьюзен это сделала, и я увидел, как она размахивает фонарем. Мое восхищение ее смелостью могло сравниться разве только со злостью на ее поступок. Что, интересно, она собиралась делать с этими гробами, когда найдет: перетаскать их руками обратно по одному?

Но их там не оказалось, так как, осмотрев все, она покачала головой. И вот она уже бежит обратно. Громыхающий ящик устремляется в спину ей сзади. Я пытаюсь заорать, предупредить, но крик застревает у меня в горле, превратившись в шепот, правда, она не услышала бы и крика. Ящик ударил ее в спину, бросил на пол, и потащил перед собой, как будто был наделен человеческой, вернее бесчеловечной склонностью к злу и вознамерился лишить ее жизни, ударив о переднюю переборку. И только в последний миг перед тем, как ей умереть, нос «Кампари» пошел вверх и контейнер, заскрежетав, остановился в метре от переборки, а Сьюзен осталась неподвижно лежать между ними. Я был по крайней мере в пяти метрах от нее, но совершенно не мог восстановить в памяти, как сумел добраться туда и обратно. Хотя все же сделал это, ибо неожиданно мы оба оказались на нашем островке безопасности, и она прильнула ко мне, как будто я был последней оставшейся ей в мире надеждой.

– Сьюзен, – хриплый голос мой как будто принадлежал кому-то другому. – Сьюзен, вы ранены?

Она прильнула еще ближе. По какой-то чудесной случайности в правой руке у нее по-прежнему горел фонарь. Было это где-то у меня за спиной, но отраженного от борта света было достаточно, чтобы осмотреться. Маска ее была сорвана, оцарапанное лицо кровоточило, забрызганные грязью волосы растрепались, одежда промокла, а сердце билось как у попавшей в ловушку птички.

Совсем не к месту меня посетило непрошеное воспоминание, воспоминание об очень выдержанной, прелестно-ядовитой, мнимо-заботливой юной леди, которая два дня назад разговаривала со мной при погрузке в Карраччо, но это видение померкло, только возникнув. Несоответствие было непомерным.

– Сьюзен, – переспросил я, – вы не ранены?

– Я не ранена, – она глубоко вздохнула, точнее сказать, не вздохнула, а содрогнулась. – Просто я так испугалась, что не могла пошевелиться. Она взглянула на меня своими зелеными глазами, невероятно большими на белом, как мел, лице и уткнулась мне в плечо. Показалось, что она собирается меня задушить.

К счастью, это продолжалось недолго. Я почувствовал, как слабеют ее объятья, увидел, как сдвинулся луч от фонаря, и вдруг она сказала до странного обыденным голосом:

– Так вот они.

Я обернулся. Они действительно были тут, не дальше чем в трех метрах. Три гроба – Каррерас уже разбил ящики – аккуратно стояли, покрытые брезентом, между стенкой, со всех сторон защищающей основание лестницы и передней переборкой. Они, как потом выяснилось, были прикручены к деревянным брускам, которые были надежно расклинены между стенкой лестницы и переборкой. Никакая качка им была не страшна. Как это не уставая повторял Тони Каррерас, его отец ничего не упускал из виду. Темные блестящие гробы с черными кистями и бронзовыми ручками. На одном из них на крышке была прибита табличка, то ли медная, то ли бронзовая, трудно было разобрать.

– Это упрощает дело, – голос мой почти совсем вошел в норму. Я достал из кармана молоток и зубило, захваченные из кладовки боцмана, и  бросил их на палубу. – Тут кроме отвертки ничего не понадобится. Дайте мне фонарь и оставайтесь здесь. Постараюсь закончить как можно быстрее.

– Будет еще быстрее, если я подержу фонарь, – ее голос был еще спокойней моего, но пульсирующая голубая жилка на шее говорила, чего стоит ей это спокойствие. – Поторопитесь, пожалуйста.

Мне было не до споров и мы отправились на работу вдвоем. Я взялся за конец ближайшего ко мне гроба и хотел подвинуть его. – Не тут-то было. Подсунул руку под гроб, пробуя его приподнять, – тоже бесполезно, и вдруг нащупал пальцем дырку в дне. Затем другую, третью. Обшитый изнутри цинком гроб с отверстиями в дне? Это было, по меньшей мере, странно. Принялся откручивать шурупы, крепящие крышку. Они были бронзовые и очень большие, но и отвертку из боцманской кладовки я взял немаленькую. И, кроме того, меня все время свербила мысль, что если скормленный часовому наркотик был столь же плох, как и обезболивающее, вколотое мне в ногу, то он вполне уже может просыпаться. Если уже не проснулся. Так что крышка слетела с гроба в считанные секунды. Под крышкой, вместо ожидаемого мною  атласного или шелкового савана, я увидел старое грязное одеяло. Возможно, в этой стране существовали отличные от общепринятых погребальные обычаи. Я откинул одеяло и убедился в своей прозорливости. Обычаи их действительно были весьма своеобразны. Вместо тела покойного у них, оказывается, было принято укладывать в гроб аматоловые шашки, набор детонаторов и небольшую квадратную коробочку с проводами – по всей вероятности, часовой механизм. Мгновенное определение вида взрывчатки не было особой доблестью – на каждой шашке было разборчиво написано аматол. Сьюзен заглянула мне через плечо:

– Что такое аматол?

– Мощная взрывчатка. Здесь хватит, чтобы разнести «Кампари» на кусочки.

Больше вопросов у нее не возникло. Я накрыл все одеялом, прикрутил крышку и принялся за следующий гроб. У него снизу тоже были дырки, возможно, чтобы взрывчатка не отсырела. Снял крышку, осмотрел содержимое и поставил ее обратно. Номер два был дубликатом номера первого. И вот я приступил к номеру третьему. Тому, который с табличкой, самому для меня интересному. Табличка в форме сердечка гласила с исчерпывающей лаконичностью: «Ричард Хоскинс, сенатор». Этих трех слов было достаточно, чтобы обеспечить бережную транспортировку груза в Штаты. Я снял крышку с осторожностью, тщательностью и благоговением, как будто под ней на самом деле лежал Ричард Хоскинс. Я-то знал, что нет его там.

То, что находилось внутри, было завернуто в плед. Я осторожно развернул плед. Сьюзен поднесла фонарь. На одеялах и вате лежал полированный алюминиевый цилиндр длиной, как говорилось в радиограмме, сто восемьдесят восемь сантиметров и  в двадцать восемь сантиметров диаметром, с беловатой керамической головкой. Просто лежал – и было в нем что-то пугающее, что-то непередаваемо зловещее. Хотя, возможно, не в нем самом, а в моих мыслях по его поводу.

– Что это такое? – голос Сьюзен был так тих, что ей пришлось подойти поближе и повторить: – О, Джонни, скажи, ради бога, что это такое?

– «Торнадо».

– Что-что?

– «Торнадо».

– О, господи! – до нее дошло. – Это… это атомный боеприпас, похищенный в Южной Каролине? «Торнадо»? – она отступила назад, шатаясь. – «Торнадо»!

– Он не кусается, – заверил я, не будучи, впрочем, сам в этом вполне уверен. – Тротиловый эквивалент у него пять тысяч тонн. С гарантией разобьет любой корабль в мире на мельчайшие осколки, если только просто не испарит. И именно это собирается сделать Каррерас.

– Я… я не понимаю, – то ли она не расслышала моих слов – наш разговор постоянно прерывался скрежетом металла и треском ломаемого дерева, то ли действительно не поняла их смысла. – Он собирается взорвать этой штукой «Кампари» после того, как перегрузит золото на тот корабль, что его ожидает?

– Нет никакого такого корабля. И не было его никогда. Перегрузив золото, добросердечный Мигель Каррерас собирается освободить всех пассажиров и команду «Кампари» и позволить им уплыть на «Тикондероге». В качестве еще одного свидетельства своей сентиментальности и великодушия он собирается предложить забрать этого сенатора Хоскинса и его славных спутников для погребения в родной земле. Капитан «Тикондероги» вряд ли осмелится ему отказать, а если рискнет, Каррерас найдет средства убедить его переменить свое решение. А дальше… Видите это? – я показал на панель у хвоста «Торнадо».

– Не трогайте! – Если вы в силах вообразить, как можно кричать шепотом, то это был именно тот самый случай.

– Да я за все деньги «Тикондероги» ее не трону. Мне смотреть-то на нее страшно. Во всяком случае, под этой панелью почти наверняка часовой механизм, который приведут в действие перед перегрузкой гроба. Так вот если этот «Торнадо» по какой-то причине не сработает, все-таки дело новое, сработает взрывчатка в тех двух гробах. Предусмотрен и этот случай. Мы весело пускаемся в путь, пытаемся связаться с Норфолком, армией, флотом, ВВС, ФБР, с кем там еще, но все бесполезно – ведь марионетки Каррераса на борту «Тикондероги» обязательно позаботятся о том, чтобы там не осталось ни одного целого радиоаппарата. Через полчаса, может час, после отхода «Кампари», пожалуй, все-таки час – даже Каррерас, я думаю, не захочет находиться в нескольких милях от атомного взрыва – будет небольшой трах-тарарах.

– Он никогда этого не сделает, никогда! – в ее голосе не было и тени убежденности. – Для этого надо быть дьяволом!

– Первостатейным, – согласился я. – И не говорите, пожалуйста, ерунду насчет того, что он чего-то не сделает. Чего ради, по-вашему мнению, они крали «Торнадо» и выставляли дело так, будто доктор Слингсби Кэролайн сам с ним смылся? С самого начала с определенной и единственной целью превратить «Тикондерогу» в ничто. Чтобы устранить всякую возможность возмездия, все у них построено на полном уничтожении корабля и всех на его борту, в том числе пассажиров и команды «Кампари». Возможно, липовые радисты Каррераса могли бы протащить на борт взрывчатку, но абсолютно невозможно протащить столько взрывчатки, чтобы гарантировать стопроцентное уничтожение. В прошлую войну на английском крейсере взорвался пороховой погреб с сотнями тонн сильнейшей взрывчатки – и то некоторые спаслись. Орудийным огнем он не сможет потопить корабль: палубу «Кампари не подкрепили и после нескольких выстрелов она выгнется так, что от орудий больше не будет никакого толка. Да если и сможет, все равно, возможно, кое-кто спасется. А с «Торнадо» не останется никаких шансов на спасение – ни единого!

– Люди Каррераса, – медленно проговорила она, – так это они убили охранников в атомном исследовательском центре?

– А как же? А затем заставили доктора Кэролайна выехать на машине за ворота, а сами спрятались с «Торнадо» сзади. «Торнадо» уже через час, наверное, летел к ним в страну, а кто-то перегнал пикап в Саванну и именно там его бросил. Наверняка, чтобы бросить подозрение на «Кампари», который в то утро выходил из Саванны. Я не могу точно сказать, зачем это было нужно, но готов поспорить, что Каррерас, зная о маршруте «Кампари», был с полным основанием уверен, что корабль обыщут в первом же порту и это даст ему возможность провести на борт своего подставного радиотехника.

Во время своего выступления я рассматривал два наборных диска на панели «Торнадо». Окончив речь, натянул на место плед с нежностью молодого отца, поправляющего одеяло на кроватке уснувшего первенца, и начал закручивать шурупы крышки. Некоторое время Сьюзен молча наблюдала за моими действиями и вдруг удивленно сказала:

– Мистер Сердан и доктор Кэролайн. Это же одно и то же лицо, ведь по-другому и быть не может. Теперь я припоминаю. Когда пропал «Торнадо», упоминалось, что только один или два человека знают, как им пользоваться.

– Он так же важен в их планах, как и «Торнадо». Без него это бесполезная железка. Боюсь, что бедному доктору Кэролайну несладко пришлось. Сначала его похищают и вынуждают повиноваться, потом мы его начинаем лупить – единственные, кто мог бы его спасти. Он находился под неусыпной охраной этих двух головорезов, одетых сиделками. Он вытурил меня из своей каюты в первую нашу встречу, но лишь потому, что знал: его преданная сиделка в своей сумочке для вязанья на коленках держит обрез.

– Но зачем это кресло на колесиках? Разве так уж необходимо было прибегать к таким хитростям?

– Совершенно необходимо. Они не могли позволить ему смешаться с массой пассажиров, общаться с ними. Инвалидность была отличной маскировкой и, кроме всего прочего, дало им отличную возможность нести неотрывную вахту по перехвату радиограмм. На коктейль, устроенный вашим отцом, он явился, потому что ему приказали. Захват корабля планировался на тот вечер, и Каррераса очень устраивало иметь под рукой двух вооруженных сиделок в салоне. Бедный старина Кэролайн! Этот нырок с кресла, когда я показал ему наушники, он совершил отнюдь не с целью добраться до меня. Он пытался добраться до своей сиделки с обрезом, а капитан Буллен этого не знал и успокоил его кулаком. – Я завернул последний шуруп и сказал: – Не заикнитесь случайно обо всем этом в лазарете: капитан может услышать, а затем  во сне может об этом сказать в ненужный момент. Даже родителям ни слова. Пошли. Наш часовой в любой момент может прийти в себя.

– Вы… вы собираетесь оставить эту штуку здесь? – она вытаращила на меня глаза, не веря своим ушам. – Вы должны избавиться от нее – обязаны.

– Каким образом? Взять ее под мышку и подняться по лестнице? Ведь ее чистый вес сто десять килограмм , да еще гроб. А что случится, если я на самом деле от нее избавлюсь? Каррерас это обнаружит через несколько часов. Выяснит он, кто ее взял, или нет – это ничего не значит. Важно то, что он узнает, что не может больше рассчитывать на «Торнадо» для уничтожения всех нежелательных свидетелей на «Кампари». Что тогда? Тогда, я думаю, никому из пассажиров и команды не прожить и часа. Он будет вынужден уничтожить нас всех. Не может быть и речи о пересадке на «Тикондерогу». Что касается «Тикондероги», то ему придется взять ее на абордаж, убить всю команду и открыть кингстоны. Все это займет много времени, неимоверно увеличит риск, разрушит, возможно, его планы. Но ему придется это сделать. Мораль, короче, такова. Избавиться от «Торнадо» – отнюдь не значит спасти наши жизни. Этим способом мы добьемся лишь неминуемой смерти для всех нас.

– Что же нам делать? – голос ее дрожал, лицо белело смутным пятном в тусклом свете, отраженном стенками трюма. – О, Джонни, что же нам делать?

– Лично я собираюсь вернуться в кровать. – Один бог знает, как искренне было это мое желание. – А там я уже начну обдумывать, как спасти доктора Кэролайна.

– Доктора Кэролайна? Не понимаю, почему именно доктора Кэролайна?

– Потому что дела обстоят так, что он у нас первый кандидат вознестись на небеса. Намного раньше всех остальных. Потому что он – тот, кто приведет «Торнадо» в боевую готовность, – спокойно сообщил я. – Неужели вы склонны думать, что они пересадят его на «Тикондерогу» и позволят ему ознакомить капитана с любопытным фактом пребывания в гробу взведенной тикающей атомной бомбы вместо светлой памяти сенатора Хоскинса?

– Когда, наконец, все это кончится? – в ее голосе теперь уже был страх, неприкрытый страх. Это была почти истерика. – Я не могу в это поверить. Я никак не могу в это поверить. Это какой-то кошмар! – Она уткнулась лицом мне в грудь, вцепившись пальцами в лацканы моего, вернее пиджака ее отца. – О, Джонни, когда, наконец, все это кончится?

– Трогательная сцена, весьма трогательная сцена, – язвительный голос прозвучал откуда-то сзади меня. – Все это кончится здесь и сейчас, уже кончается.

Я резко повернулся, по крайней мере, собирался это сделать, но даже такой пустяк у меня толком не получился. То ли меня подвела ослабевшая нога, то ли Сьюзен меня дернула, то ли судно, но я потерял равновесие, и упал. Меня ослепил луч мощного фонаря.

– Встать, Картер! – насчет голоса ошибиться было нельзя. Тони Каррерас, теперь уже не приветливый и любезный, а сухой, резкий и безжалостный, наконец-то настоящий Тони Каррерас. – Я хочу посмотреть, как ты свалишься, когда в тебя воткнется пуля. Умный, умный Картер. Так ты, по крайней мере, думал. Встать, я сказал! Или ты предпочитаешь получить пулю лежа? Выбирай!

Ствол пистолета опустился в моем направлении. Целеустремленный, деловой человек, он не собирался тратить время на прощальную речь. Собирался пристрелить меня, да и дело с концом. Достойный сын своего папаши. Я лежал на покалеченной ноге и не мог подняться. Я затаил дыхание и напрягся. Радикальный способ спастись от пули, выпущенной с расстояния в полтора метра – напрячься, но в тот момент мне почему-то не мыслилось логично.

– Не стреляйте! – закричала Сьюзен. – Не убивайте его, иначе мы все погибнем.

Луч фонаря качнулся, затем снова застыл. Застыл на мне. А пистолет так даже и не шевельнулся. Она сделала два шага по направлению к Каррерасу, но он остановил ее окриком.

– Прочь с дороги, миледи! – никогда в жизни мне не приходилось слышать злобу и ярость в столь концентрированном виде. Я сильно недооценивал молодого Каррераса. Ее слова просто не доходили до него, так неукротимо было его желание поскорее пристрелить меня. Я по-прежнему не дышал, во рту пересохло как после попойки.

– «Торнадо»! – она говорила настойчиво, убедительно и отчаянно. – Он запустил механизм «Торнадо»!

– Что? Что ты болтаешь? – на этот раз она пробила его броню. – «Торнадо» приведен в действие? – Голос был все так же злобен, но мне показалось, что я уловил нотки страха.

– Да, Каррерас, часики «Торнадо» тикают! – до сих пор я и не предполагал, как много значит для голоса влажность глотки и рта. Я не столько говорил, сколько каркал. – Тикают, Каррерас, тикают! – повторение в данном случае служило не для придания убедительности моим словам. Я просто не мог придумать, что еще сказать, как выпутаться, как воспользоваться этими секундами отсрочки, что дала мне Сьюзен. В тени сзади себя я сдвинул руку, на которую опирался, вроде бы для того, чтобы более устойчиво переносить качку. Пальцы сомкнулись на ручке брошенного мною молотка. Боже мой, казалось, с тех пор прошел миллион лет. Цель этого поступка оставалась неясной для меня самого.

– Лжешь, Картер, – голос вновь обрел уверенность. – Одному богу известно, откуда ты все это узнал, но ты лжешь. Ты не знаешь, как им управлять.

Все шло как надо. Заставить его говорить, больше ничего пока не надо:

– Я не знаю. А доктор Слингсби Кэролайн знает.

Это его буквально потрясло. Луч фонаря закачался.

– Откуда ты знаешь о докторе Кэролайне? – хрипло спросил он и сорвался на крик – Откуда…

– Я с ним беседовал сегодня вечером, – мирно пояснил я.

– Беседовал с ним? Так ведь, чтобы открыть крышку панели «Торнадо», нужен ключ. Единственный ключ. А он у моего отца!

– У доктора Кэролайна есть дубликат. В табачном кисете. Вы там не догадались посмотреть, не правда ли, Каррерас? – усмехнулся я.

– Лжешь, – механически повторил он. Затем более убежденно: – Я говорю, что ты лжешь. Картер! Я следил за вами, видел, как вы вышли из лазарета – боже мой, да неужели ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы ничего не заподозрить, увидев часового, распивающего кофе, – знак внимания добросердечного Картера? Я запер лазарет и пошел за вами к радиорубке и вниз к каюте Кэролайна. Но внутрь ты не заходил. Картер. Признаю, что там я вас потерял из виду на несколько минут. Но внутрь ты не заходил.

– Почему ты раньше нас не остановил?

– Потому, что хотел узнать, куда вы направляетесь. И выяснил это.

– Так вот кого мы заметили! – сказал я Сьюзен. Убедительность моего голоса удивила даже меня самого. – Так мы правильно сделали, что сбежали. Но мы вернулись, Каррерас, мы вернулись. К доктору Кэролайну. И тогда-то мы не тратили время на пустую болтовню. У нас было занятие поважнее. Мисс Бересфорд была не совсем точна. Не я запустил механизм «Торнадо», это сделал сам доктор Кэролайн, я улыбнулся и перевел взгляд с луча фонаря на точку где-то сзади и справа от Каррераса. – Скажите ему, доктор.

Каррерас глянул в ту сторону, злобно выругался и голова его начала движение обратно. Соображал он быстро, действовал еще быстрее – старый трюк он разгадал мгновенно. Все, что он нам предоставил, какая-то жалкая доля секунды, в течение которой я не успел даже как следует взяться за молоток. И теперь меня уже ничего не спасет.

Но нажать на спусковой крючок Каррерас не успел. Сьюзен ждала этого шанса, она чувствовала, что он будет. Она бросила фонарь и рванулась к Каррерасу, а между ними не было и метра. И вот она уже отчаянно вцепилась в его правую руку и навалилась на нее всем телом, пытаясь наклонить ее вниз. Я конвульсивно выбросил свою правую руку из-за спины и с размаху метнул тяжелый молоток прямо в голову Каррерасу, вложив в этот бросок все свои силы, всю ненависть и злость.

Он увидел летящий снаряд. Левая рука его с фонарем была высоко поднята, готовая обрушиться сзади на беззащитную шею Сьюзен. Он резко наклонил голову и инстинктивно заслонился левой. Молоток с огромной силой ударил его под локоть, фонарь взлетел в воздух, и трюм погрузился в абсолютный мрак. Тяжелый ящик заскрежетал по палубе и я не слышал, куда упал молоток. Затем в неожиданной секундной тишине стали слышны звуки борьбы и тяжелое дыхание. Я медленно поднялся на ноги, левая нога была практически бесполезна, хотя, возможно, эта медлительность была лишь впечатлением. Страх, когда он достаточно силен, обладает любопытным эффектом замедления течения времени. А я боялся. Я боялся за Сьюзен. Каррерас в тот момент для меня существовал только как источник угрозы для нее. Он был крепкий, здоровый мужик, он мог одним движением свернуть ей шею, убить ее одним ударом.

Я услышал ее крик, крик боли и ужаса. Тишина на мгновение, тяжелый глухой шлепок падающих тел, снова сдавленный крик Сьюзен, и опять тишина.

Их там не было. Когда я добрался до того места, где они начали борьбу, их уже там не было. Секунду стоял озадаченный, в кромешной темноте. Потом нащупал рукой почти  метровой высоты стенку, ограждающую основание лестницы,  и догадался: в борьбе на качающейся палубе они просто перелетели через эту стенку.

Нож боцмана в руке, острое, как иголка, шило выдвинуто, стопор защелкнут. – Я перемахнул через стенку, левая нога подвернулась, упал на колени и нащупал чью-то голову и волосы. Длинные волосы. Сьюзен. И тут Каррерас бросился на меня. Выстрела не последовало. Это означало, что пистолет он потерял.

Мы свалились на пол вместе, вцепившись друг в друга. Каррерас правой рукой его обхватил мою шею, проводя удушающий прием. А я ударил его ножом. Каррерас вскрикнул. Я выдернул нож и ударил опять. И опять. И опять. После четвертого удара он больше не кричал.

Каррерас умирал, но с каждым моим ударом все сильнее сдавливал мою шею. Боль, нестерпимая боль, в моих глазах вспыхнули и принялись плясать какие-то острые колючие огоньки, шея вот-вот должна была переломиться. Я ударил снова. Тут нож выпал у меня из руки и я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, в висках гулко стучала кровь, голова готова была расколоться, легкие судорожно ловили воздух, которого почему-то было слишком мало. Я задыхался, меня как будто медленно, но верно душили. Постепенно сообразил, в чем дело. Меня действительно душили, рука мертвеца, застывшая в напряжении, по-прежнему сжимала шею. Без сознания я провалялся не больше минуты. Обеими руками я сумел оторвать его руку от своей шеи. Полминуты, а то и больше я лежал, вытянувшись. Сердце в груди стучало, как маятник, широко открытый рот жадно ловил воздух, к горлу подступала тошнота, а какой-то далекий настойчивый голос тихо, но упрямо бубнил где-то в уголке сознания: ты должен встать, ты должен встать.

И вдруг до меня дошло. Я же лежал на дне трюма, а огромные ящики продолжали скользить и сталкиваться вокруг меня, влекомые качкой «Кампари».

Встав на колени, порылся в кармане, нашел фонарик Марстона и включил его. Он все еще работал. Луч упал на Каррераса, и я успел только заметить, что его рубашка залита кровью, прежде чем невольно отвел фонарь. Меня едва не стошнило.

Сьюзен лежала на боку около стенки. Глаза ее, потускневшие от страха и боли, были открыты.

– Кончено дело, – я с трудом узнал свой голос. – Теперь все, – она кивнула и попыталась улыбнуться. – Нам нельзя здесь оставаться, – продолжал я. – Быстро на ту сторону!

Я встал, подхватил ее под руки и приподнял. Она пыталась мне помочь, но неожиданно вскрикнула и обмякла у меня в руках. Но я не дал ей упасть, пронес через проход в стенке и мягко положил около лестницы. В луче моего фонаря было видно, что ее левая рука ниже локтя изогнулась под немыслимым углом. Сломана, вне всякого сомнения. Сломана. Когда они с Каррерасом перевалились через стенку, видимо, эта рука восприняла основной удар. Тут я ничего поделать не мог. Во всяком случае, сейчас. Я переключил внимание на Тони Каррераса.

Оставлять его там нельзя. Это я понимал прекрасно. Когда Мигель Каррерас узнает об исчезновении сына, он велит обшарить весь «Кампари». Мне необходимо было от него избавиться, но в трюме этого не сделать. Существовало единственное место, где я мог надежно, безвозвратно и без малейшего риска спрятать тело Тони Каррераса – море.

Он весил, по меньшей мере, килограммов восемьдесят. Необходимо было затащить эту тяжесть по узкой вертикальной железной лестнице на шестиметровую высоту. То, что это просто физически невозможно в моем теперешнем состоянии, даже не приходило мне в голову, иначе я бы отказался от этой затеи даже не приступив к ней. Ведь я ослаб от потери крови, от того, что меня только что едва-едва не задушили, и у меня была всего одна нога, на которую я мог рассчитывать.

Подтащив тело Каррераса к лестнице, я связал ремнем его правую руку с его правой ногой, просунул свою голову в образовавшееся кольцо, а свою правую руку пропустил у его между ног. Ухватился руками за боковые трубки лестницы и начал с громадным усилием, медленно, буквально по сантиметру, вставать. Наконец эта пытка закончилась, я стою, а все восемьдесят килограммов трупа давят на мое правое плечо и воспринимаются моей правой ногой, на нее я мог надеяться.[9]9
  Чтобы иметь обе руки свободными герой связал руку и ногу мертвого врага:


[Закрыть] Слегка отдышавшись я начал подъем.

Впервые в эту ночь раскачивающийся «Кампари» стал мне союзником. Когда корабль нырял носом во впадину, кренясь на правый борт, лестница отклонялась от меня градусов на пятнадцать, и я торопливо делал пару движений вверх. Когда же «Кампари» переваливался на другой борт и лестница нависала надо мной, я мертвой хваткой вцеплялся в нее, ожидая момента для нового броска. Левую ногу я совсем не использовал, вся нагрузка ложилась на правую. Лез, пока не добрался до верха. Еще бы пяток ступенек, и я не выдержал бы, свалившись вниз.