Текст книги "Золотое рандеву"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Спокойней, сэр. Спокойней,– у человека с губкой должна была быть очень длинная рука. Казалось, что он находится в двух милях от меня, но я сразу узнал голос. Арчи Макдональд.– Не пытайтесь двигаться. Подождите немного. Все будет в порядке, сэр.

– Арчи? – мы, как парочка ангелов бестелесных, подумал я. Мой голос так же, как и его, доносился с расстояния в две мили. Я надеялся только, что мои две мили были в том же направлении, что и его. Это ты, Арчи? – видит бог, я в этом не сомневался, мне просто хотелось, чтобы он ответил и подтвердил.

– Это я, сэр. Только предоставьте все мне,– это был точно боцман со своей неизменной фразой, которую я тысячи раз слышал от него за все годы нашего знакомства. – Вы только лежите спокойно.

У меня и не было других намерений. Пройдет немало лет, прежде чем я забуду ощущение, пережитое мною, когда я попытался двинуться в прошлый раз. Конечно, если я доживу до такого момента, во что сейчас верилось с трудом.

– Моя шея, Арчи,– мой голос зазвучал на несколько сот ярдов ближе.– Кажется, она сломана.

– Да, уверен, что вам может так казаться, сэр, но я думаю, дело обстоит не настолько плохо. Поживем – увидим.

Я не знаю, сколько времени пролежал там, может быть, две-три минуты, пока боцман смывал кровь, но звезды начали понемногу фокусироваться. Затем, придерживая рукой мои плечи и голову, он начал дюйм за дюймом приподнимать меня.

Я ожидал, что снова упадет гильотина, но она не упала. На этот раз на меня обрушился топор мясника, весьма тупой топор: мне лишь почудилось, что за несколько секунд «Кампари» повернулся на 360 градусов вокруг собственного киля. Я даже не потерял сознания.

– Который час, Арчи? – вопрос глупый, но я и был не в лучшей форме. Мой голос, к моей радости, был теперь почти рядом.

Он повернул мое левое запястье.

– На ваших часах двенадцать сорок пять, сэр. Думаю, сэр, вы пролежали здесь не меньше часа. Вы лежали в тени шлюпки, и вас нельзя было заметить, проходя мимо.

Я повернул голову на дюйм, чтобы узнать, что из этого получится, и скривился от боли. Если бы повернуть ее еще дюйма на два, она наверняка бы отвалилась.

– Черт побери, что случилось со мной, Арчи? Припадок какой-то? Я не помню...

– Припадок! – голос был тих и зол. Я почувствовал, как он пальцами ощупал мне сзади шею.– Наш приятель с песочным мешочком снова выходил на прогулку, сэр. Настанет час,– добавил он задумчиво,– я с ним за это поквитаюсь.

– Мешок с песком! – я попытался подняться, но без помощи боцмана было не обойтись.– Радиорубка! Питерс!

– Сейчас на вахте молодой Дженкинс, сэр. С ним все в порядке. Вы ведь говорили, что отпустите меня к ночной вахте, я ждал до двадцати минут первого и понял тогда: что-то случилось. Пошел прямо в радиорубку и позвонил капитану Буллену.

– Капитану?

– Кому же было еще звонить, сэр? – Действительно, кому? Кроме меня, капитан – единственный офицер палубной команды, кто знает, что произошло, кому было известно, где и зачем укрывался боцман. Макдональд обнял меня и, поддерживая, повел по поперечному коридору к радиорубке.– Он пришел сразу. Сейчас там, беседует с Дженкинсом. Очень обеспокоен, думает, что с вами случилось то же, что и с Бенсоном. Перед тем как я отправился разыскивать вас, он дал мне в подарок одну вещицу.– Он сделал легкое движение, и я увидел ствол пистолета, который казался совсем небольшим в его огромной ладони.– Надеюсь, представится возможность применить его, мистер Картер, и не только рукоятку. Думаю, вы понимаете, что если бы опрокинулись вперед, а не в сторону, как случилось, то весьма вероятно, выпали бы за борт.

Я мрачно размышлял, почему он или они и в самом деле не столкнули меня за борт, но ничего не сказал, направляя все усилия лишь на то, чтобы добраться до радиорубки.

Ожидавший нас капитан Буллен был снаружи у двери. Карман его кителя отдувался не только от руки, которую он там держал. Он быстро двинулся нам навстречу, вероятно, хотел, чтобы радист ничего не слышал. Его реакция на мое состояние и рассказ о том, что произошло, была именно такой, как можно было представить. Он был просто безумно зол. С момента нашей первой встречи три года назад я никогда не видел его в таком состоянии.

Он с трудом сдерживал ярость. Чуть успокоившись, он спросил:

– Какого черта они не довели дело до конца и не сбросили вас за борт, раз уж пошли на это?

– Им это было не нужно, сэр,– устало ответил я.– Они не хотели меня убивать. Только убрать с дороги.

Его холодные глаза испытывающе смотрели на меня.

– Вы говорите так, будто знаете, зачем они вас оглушили.

– Знаю. Или думаю, что знаю,– я нежно потер рукой затылок. К этому времени я уже был полностью уверен, что ни один из шейных позвонков не сломан, просто боль была такая, как при переломе.– Сам виноват. Я проглядел очевидное. В данном случае мы все проглядели очевидное. Когда убили Броунелла, мы пришли к заключению, что Бенсона тоже убили, и я утратил всякий к нему интерес. Меня, как и всех нас, беспокоило, чтобы не было совершено следующее нападение на радиста, как найти приемник и что за всем этим скрывается. Мы были уверены, что Бенсон мертв, а мертвый Бенсон нам был уже ни к чему. Бенсон принадлежал прошлому.

– Не хотите ли вы сказать, что Бенсон был... Или что он все еще жив?

– Нет, он действительно мертв.– Я чувствовал себя, как девяностолетний старик, не просто старик, а старик, сильно покалеченный. Нельзя сказать, что сжимавшие голову тиски ослабили давление.– Он мертв, но они не избавились от тела. Может быть, не имели такой возможности. Может быть, должны были дождаться наступления темноты, чтобы избавиться от тела. Но они должны были избавиться от него, так как если бы мы его обнаружили, то поняли бы, что на борту корабля находится убийца. Возможно, они спрятали его в таком месте, где мы не додумались бы его искать, например, могли положить на крышу одной из кают, засунуть в вентиляционную систему или за скамейку на верхней палубе, словом, в любое место. И либо я оказался слишком близко от того места, где его спрятали, либо они не могли бросить его за борт, пока я стоял у поручня. Оглушив меня, они знали, что могут действовать спокойно. При максимальной скорости корабля и большой волне, которую мы отбрасываем, никто не мог услышать, как его бросят в море, а безлунная ночь настолько темна, что никто ничего не мог и увидеть. Необходимо было лишь разобраться со мной, что они и сделали без особого труда,– с горечью закончил я.

Буллен покачал головой.

– Вы ничего не слышали? Ни шагов, ни свиста мешка в воздухе перед ударом?

– Должно быть, это очень опасный тип с бесшумной походкой,– ответил я, пытаясь припомнить подробности.– Он не произвел ни малейшего шума. Трудно поверить, что такое возможно. Ведь с таким же успехом я мог просто неудачно повернуться и при падении удариться вис» ком о шлюпбалку. Собственно, так я и подумал, очнувшись, и даже предложил эту версию боцману. Так я намерен объяснять завтра всем, кто поинтересуется, что со мной произошло.– Я ухмыльнулся и подмигнул Макдональду. Было больно даже подмигивать глазом.– Я скажу, что вы меня совершенно загоняли на работе, и я упал от переутомления.

– Зачем вообще кому-либо что-то объяснять? – Буллен не понял шутки.– Вы получили удар чуть выше виска. Место удара прикрыто волосами, и его можно очень хорошо замаскировать. Согласны?

– Нет, сэр. Кто-то отлично знает, что со мной приключилось, по крайней мере, тот тип, что напал на меня, и если я не буду об этом говорить, это вызовет у него подозрение. Но если я сам расскажу о происшествии и выдам его за банальный дамский обморок, то есть шанс, что он поверит. А если он клюнет на мой рассказ, мы сохраним свое преимущество. Мы ведь знаем, что на борту находится убийца, в то время как он будет считать, что мы ни о чем не догадываемся.

– Ваша голова,– без переизбытка сочувствия произнес капитан Буллен,– наконец-то проясняется.

Утром, когда я проснулся, сквозь незашторенный иллюминатор лился свет высоко стоящего солнца. Моя каюта, расположенная рядом с каютой капитана, была по правому борту. Солнце спереди, а это означало, что мы по-прежнему идем на норд-ост. Я приподнялся на локте, чтобы посмотреть на состояние моря, поскольку «Кампари» испытывал хоть и легкую, но явно выраженную килевую качку, и в этот момент обнаружил, что моя шея скована гипсовой повязкой. Во всяком случае, мне так показалось. Я мог повернуть голову на дюйм в одну и в другую сторону, дальше – упор. Тупая, постоянная боль, так себе, ничего особенного. Я попытался все же двинуть голову дальше упора, но сделал только одну попытку. Дождавшись, пока каюта перестанет кружиться, а раскаленные докрасна провода в моей шее остынут до температуры, которую можно было бы терпеть, я неуклюже выбрался из своей койки. Пусть, кому нравится, издевается над моей негнущейся шеей, с меня довольно острых ощущений.

Я подошел к иллюминатору. На безоблачном небе, успев высоко подняться над горизонтом, светило белое, слепящее солнце, прокладывая в голубизне моря сверкающую, ослепительную дорожку. Волны были выше, длиннее и сильнее, чем я предполагал, и шли со стороны правого борта. Я отворил иллюминатор, но ветра не почувствовал. Значит, свежий бриз дул нам в корму. Чтобы сорвать белые барашки с глянцевых пологих волн, сил у него все же не хватало.

Я принял душ и побрился. Никогда не представлял себе, как трудно бриться, если способность поворачивать голову ограничена дугой в два дюйма. Затем принялся внимательно рассматривать рану. При дневном свете она выглядела скверно, намного хуже, чем ночью,– глубокий и широкий двухдюймовый разрез немного выше левого виска. К тому же она сильно пульсировала, и это мне совсем не нравилось. Я поднял трубку телефона и попросил соединить меня с доктором Марстоном. Он был еще в постели, но сказал, конечно, что может сейчас же меня принять. Эта радостная готовность нашего Гиппократа немедленно оказать помощь не очень-то вязалась с его характером, но, возможно, его мучили угрызения совести за то, что вчера он поставил неправильный диагноз.

Я оделся, напялил набекрень фуражку, так, чтобы околыш прикрывал рану, и отправился к доктору.

Доктор Марстон, свежий, отдохнувший, с необычно ясными глазами – несомненно в связи с запретом Буллена прикасаться к рому,– был вовсе не похож на человека, который провел бессонную ночь, мучимый угрызениями совести. Казалось, его не особенно волновало то, что мы приняли на борт корабля пассажира, который, если правильно определить его профессию, должен был быть зарегистрирован в списках пассажиров как «убийца». Единственное, о чем он беспокоился,– это о записи в вахтенном журнале. Но когда я объяснил, что никакой записи о Броунелле сделано не было, да и не будет, вплоть до нашего прибытия в Нассау, а когда она появится, то мое имя не будет упомянуто в связи с определением причины смерти Броунелла, он явно повеселел. Он выбрил несколько квадратных дюймов моих волос, сделал обезболивающий укол, промыл и обработал рану, заклеил ее сверху пластырем и пожелал мне доброго здоровья. День для него начинался отлично.

Было без четверти восемь. Спустившись по внутренним лестницам на полубак, я прошел в носовую часть, к столярному складу. Там было необычно многолюдно для столь раннего часа. Человек сорок экипажа, включая палубную команду, механиков, поваров и стюардов, собрались здесь в ожидании погребения Броунелла. Но они были не единственными зрителями. Я посмотрел вверх на прогулочную палубу и увидел, что там, где она огибала надстройку полубака, стояли одиннадцать или двенадцать пассажиров, не так уж и много, но в общем, практически весь мужской состав, за исключением старика Сердана и еще одного-двух. Женщин среди них не заметил. Плохие новости разлетаются быстро, а шанс полюбоваться погребением в открытом море даже миллионерам выпадает не так уж часто. Прямо в центре группы пассажиров был герцог Хартуэльский, выглядевший как заправский моряк в своей ладно пригнанной фуражке королевского яхт-клуба, с шелковым платком на шее и в замшевом двубортном пиджаке с медными пуговицами.

Я шел мимо трюма номер один и думал о том, что в древних суевериях есть свой смысл. Как говорят бывалые моряки, мертвые зовут к себе. Покойники, которых мы только вчера после обеда загрузили на борт и которые сейчас лежат на дне трюма номер четыре, не долго ожидали, пока кто-то откликнется на их зов. В течение каких-то нескольких часов два человека отошли в мир иной и чуть было не погиб третий, вот только упал я на бок вместо того, чтобы вывалиться за борт. Я явственно ощутил ледяные пальцы у себя на шее и вздрогнул, затем вошел в полутемный столярный склад.

Все было готово. Носилки, наспех сколоченная из досок платформа размером два на семь футов, уже стояли на полу. Флаг английского торгового флота, одним концом прикрепленный к носилкам и со вторым свободным концом, покрывал то, что было завернуто в брезент. Здесь были только боцман и столяр. По виду Макдональда вы никогда бы не догадались, что он не спал предыдущую ночь. Он вызвался остаться на посту у радиорубки до наступления рассвета. Ему также принадлежала мысль о том, что хоть в светлое время суток вероятность нападения была невелика, но, тем не менее, следует после завтрака выделить двух людей для чистки песком палубы возле радиорубки. Если понадобится, они будут там целый день. Тем временем радиорубку закрыли, точнее, заперли на большой навесной замок, чтобы Питерс и Дженкинс могли присутствовать на похоронах своего товарища. В этом не было ничего крамольного. Как обычно, включался автомат, и в случае, если шел вызов на отведенной «Кампари» волне или принимался сигнал бедствия, на мостике и в каюте старшего радиста надрывался звонок.

По корпусу «Кампари» прошла дрожь, когда машина резко сбросила обороты, и корабль постепенно сбавил ход до предельно малого, при котором он еще слушался руля. По трапу спустился капитан, под рукой он держал Библию в латунном переплете. Тяжелая металлическая дверь с правого борта полубака была открыта и удерживалась предохранительной задвижкой. Длинный деревянный ящик был установлен, как и положено, одной стороной в открытую часть борта корабля. Появились Макдональд и столяр, оба с непокрытыми головами. Они доставили носилки с тем, что на них лежало, и установили их на ящик. Служба была очень короткой и лаконичной. Капитан Буллен произнес несколько искренних слов о Броунелле, как принято говорить при подобных обстоятельствах, возглавил нестройное пение псалма, прочитал похоронную молитву и кивнул боцману. На военно-морском флоте эта церемония обставляется несколько лучше, но на борту «Кампари» не было сигнальных флажков. Макдональд приподнял носилки со стороны палубы, и завернутое в брезент медленно выскользнуло из-под флага и с небольшим всплеском ушло под воду. Я посмотрел вверх на прогулочную палубу и увидел герцога Хартуэльского, который вытянулся по стойке смирно с правой рукой под козырьком фуражки. Даже если не принимать во внимание естественную непривлекательность черт его лица, мне редко приходилось видеть более нелепое зрелище. Без сомнения, любой беспристрастный наблюдатель заметил бы, что он принимал большее участие в происходящем, чем я, но мне было трудно пребывать в состоянии почтительного благоговения, принимая во внимание то, что я знал, что в морскую бездну отправились кусок брезента, куча тряпок из машинного отделения и сто пятьдесят фунтов ржавой цепи, тянувшие сверток на дно.

Дверь в борту корабля захлопнулась, капитан Буллен передал Библию юнге, машина набрала обороты, и «Кампари» вновь лег на курс. Следующим событием дня был завтрак.

За три года, которые я провел на борту «Кампари», мне редко приходилось видеть за завтраком в ресторане более пяти-шести пассажиров. Большинство предпочитало завтракать в своих люксах. Не считая нескольких аперитивов, за которыми следовала великолепная еда, приготовленная то ли Антуаном, то ли Энрике, ничто, за исключением славно проведенных похорон, не могло способствовать большему всплеску общительности среди наших пассажиров. В зале отсутствовали лишь семь или восемь человек.

За моим столом все были в сборе, за исключением, конечно, инвалида Сердана. Я должен был находиться на вахте, но капитан решил, что поскольку за штурвалом стоял опытный рулевой и в радиусе семидесяти миль не было земли, то молодой Декстер, который обычно стоял на вахте со мной, может постоять и один, пока не закончится завтрак.

Как только я занял свое место за столом, мисс Харбрайд уставилась на меня своими маленькими глазенками.

– И что же приключилось с вами, молодой человек? – требовательно спросила она

– Честно говоря, мисс Харбрайд, я и сам не знаю.

– Не знаете?

– В самом деле.– Я придал своему лицу наиболее пристыженное выражение.– Вчера вечером я стоял на шлюпочной палубе, и когда очнулся, то уже лежал с разбитой головой в шпигате. Вероятно, я ударился головой о шлюпбалку, когда падал.– Мой рассказ был заранее продуман.– Доктор Марстон считает, что это результат сочетания различных факторов: солнечного удара – я почти весь день вчера занимался приемом грузов и могу заверить вас, что солнце припекало очень сильно,– и недосыпания за последние три дня из-за наших неприятностей в Кингстоне и вызванной ими задержки.

– Должен заметить, что на борту «Кампари» постоянно что-то случается,– сказал Мигель Каррерас. Лицо его было мрачным.– Один человек умирает от сердечного приступа, другой пропадает... Нашего старшего стюарда ведь не нашли, не так ли?

– Боюсь, нет.

– Теперь вы где-то ушиблись. Остается только надеяться, что больше ничего и ни с кем не случится.

– Бог любит троицу, сэр. Я убежден, что больше ничего не произойдет. У нас никогда раньше...

– Молодой человек, позвольте мне взглянуть на вас,– раздался повелительный голос от капитанского стола. Миссис Бересфорд – мой любимый пассажир. Я оглянулся и обнаружил, что миссис Бересфорд, которая обычно сидит ко мне спиной, развернулась в мою сторону. За ней – герцог Хартуэльский, который в отличие от прошлого вечера спокойно мог посвятить все свое внимание Сьюзен Бересфорд. Вторая его пассия, в лучших традициях киношного мира, не поднималась раньше полудня. Миссис Бересфорд молча изучала меня секунд десять.

– Вы нехорошо выглядите, мистер Картер,– наконец произнесла она.– Вы ведь и шею себе свихнули? Раньше вам не надо было крутиться на стуле, чтобы мне ответить.

– Немножко,– признался я.– Слегка болит.

– И ударились спиной при падении,– торжествуя, добавила она.– Я сужу по тому, как странно вы сидите.

– Спина совсем не болит,– смело сказал я. Она действительно не болела, но я еще не приучился носить за поясом пистолет, и его рукоятка больно впивалась мне в нижние ребра.

– Значит, солнечный удар? – На ее лице отразилась неподдельная озабоченность.– И недосыпание? Вы должны отлежаться. Капитан Буллен, боюсь, вы перегружаете этого молодого человека.

– Я все время твержу об этом капитану, мадам, но он не обращает на меня никакого внимания,– сказал я.

Капитан Буллен усмехнулся и поднялся из-за стола. Он медленно обвел взглядом присутствующих, и его глаза выражали ожидание тишины и всеобщего внимания. Уж таким он был человеком, что ровно через три секунды воцарилась тишина и все внимание было приковано к нему.

– Леди и джентльмены,– начал он. Герцог Хартуэльский уставился на скатерть, как будто отведал тухлой рыбы. Подобное выражение лица он приберегал для жильцов, которые просили снизить квартирную плату, и для капитанов торгового флота, которые забывали, что в его присутствии публичные обращения следует начинать со слов «Ваша светлость».

– Я крайне огорчен,– продолжал капитан,– и уверен, что все вы также огорчены событиями, которые произошли за последние двенадцать часов. То, что мы потеряли нашего старшего радиста, который умер естественной смертью, видит бог, очень плохо. Но то, что в тот же вечер пропал наш старший стюард... Должен сказать, что за последние тридцать шесть лет, проведенных в море, у меня не случалось ничего подобного. Мы не можем точно сказать, что же произошло со старшим стюардом Бенсоном, но я хотел бы высказать свое предположение и одновременно предупредить вас. Известны сотни случаев гибели людей, которые ночью падали за борт, и я почти не сомневаюсь, что смерть Бенсона тоже вызвана причиной, которая является главной в девяноста девяти процентах этих случаев. Даже наиболее опытные моряки испытывают на себе необъяснимое гипнотическое влияние, когда ночью, перегнувшись через поручень, они смотрят на темную воду внизу. Я думаю, что это состояние сродни головокружению, которое испытывают многие люди, люди, которые убеждены, что если они подойдут, скажем, к парапету высотного здания, неведомая сила опрокинет их, хотя на уровне сознания они понимают, что ничего подобного произойти не может. Но когда вы облокачиваетесь на поручни корабля, вы не чувствуете страха. Это просто самогипноз. Человек наклоняется все больше и больше, и когда неожиданно смещается центр тяжести, он падает за борт.

Данное объяснение причины гибели Бенсона было ничем не хуже любого другого. К сожалению, все изложенное капитаном было чистой правдой.

– И поэтому, леди и джентльмены, я рекомендую вам, и весьма настоятельно, не подходить ночью к поручням корабля, если рядом с вами никого нет. Я был бы в высшей степени признателен вам, если бы вы помнили об этом постоянно.

Я посмотрел, насколько позволяла ноющая шея, на сидящих вокруг пассажиров. Они, безусловно, будут помнить. С этого момента никакая сила не заставит их приблизиться ночью к поручням «Кампари».

– Но,– продолжил с чувством Буллен,– если мы позволим себе с грустью размышлять о подобных вещах, это не поможет беднягам и не принесет пользы нам. Я не могу просить вас сейчас же выбросить из головы воспоминания о происшедших смертях, но все же прошу вас не держать их в мыслях долго. На корабле, как и повсюду, жизнь продолжается, а на корабле, скажу я вам,– особенно. Вы находитесь на борту «Кампари», чтобы насладиться круизом, а мы здесь для того, чтобы помочь вам насладиться. Прошу вас сделать все возможное, чтобы способствовать нам в скорейшем возвращении корабля в нормальное русло.

Послышались приглушенные одобрительные голоса, затем со своего стула рядом с капитаном поднялся Джулиус Бересфорд.

– Вы не будете возражать, сэр,      если я скажу несколько слов? – Он мог купить компанию «Голубая почта», и эта покупка не отразилась бы на состоянии его банковского счета, но все же он просил позволения выступить и называл старину Буллена сэром,

– Конечно нет, сэр.

– Дело обстоит так.– Джулиус Бересфорд столь часто выступал на заседаниях правлений различных фирм, что чувствовал себя легко и непринужденно, обращаясь к любой аудитории, независимо от того, сколько миллионов долларов было во владении ее слушателей.– Я согласен, и согласен полностью, с каждым словом, произнесенным нашим капитаном. Капитан Буллен упомянул, что и он, и его экипаж считают своим долгом сделать все возможное для того, чтобы мы, пассажиры, получили удовольствие от круиза. Принимая во внимание печальные обстоятельства, которые сложились сегодня утром, я считаю, что мы, пассажиры, должны также предпринять все возможное со своей стороны, чтобы облегчить капитану, офицерам и команде их усилия по нормализации обстановки на корабле. В связи с этим я хотел бы сделать первый шаг и пригласить всех присутствующих на небольшой прием, который состоится сегодня вечером. Леди и джентльмены, сегодня день рождения моей супруги! – Он улыбнулся, глядя на сидящую рядом миссис Бересфорд.– Она забыла, какой именно. Не имею возможности пригласить вас на праздничный обед, поскольку не смогу выдумать никакого особенного блюда по сравнению с теми, которыми Антуан или Энрике потчуют нас ежедневно. Но мы с миссис Бересфорд будем вам признательны, если соблаговолите прийти к нам сегодня на коктейль. Семь сорок пять. В гостиной. Благодарю вас.

Я взглянул на сидевших за столом. Мигель Каррерас слегка кивал головой, как бы полностью разделяя и одобряя мотивы, которыми был движим Бересфорд. Мисс Харбрайд светилась от удовольствия: она обожала Бересфордов, но не за их деньги, а за то, что они были одной из самых старинных американских семей, одному богу известно, сколько поколений стояло за ними. Мистер Гринстрит, ее муж, как всегда, внимательно изучал скатерть. А Тони Каррерас, еще более импозантный, чем обычно, откинулся в кресле и с легким изумлением и интересом, размышляя, разглядывал Джулиуса Бересфорда. Но, быть может, он разглядывал и Сьюзен Бересфорд. Сейчас более чем когда-либо, я был уверен, что у Тони Каррераса не все в порядке с глазами. Почти невозможно было определить, куда они смотрят. Он поймал мой взгляд и улыбнулся.

– Вы придете, мистер Картер? – Он обладал свободной, но без малейшего намека на снисходительность, легкой манерой общения, которая проявляется при наличии очень большого капитала. Тони Каррерас мог бы мне понравиться.

– Боюсь, что только на несколько минут. Я заступаю на вахту в восемь часов.– Я улыбнулся.– Если прием продлится за полночь, я присоединюсь к вам.– Черта с два я присоединюсь к ним, в полночь я буду водить по кораблю полицейских из Нассау.– А сейчас прошу меня извинить, я должен сменить вахтенного офицера.

На палубе я чуть было не столкнулся с Уайтхедом, нашим молодым матросом с волосами песочного цвета, который обычно стоял в мою вахту на мостике. В его обязанности входило поддерживать связь с машинным отделением, наблюдать за морем, приносить и уносить документы и готовить кофе.

– Что вы здесь делаете? – резко спросил я. Когда молодой Декстер был на вахте, я хотел, чтобы рядом с ним было как можно больше наблюдательных глаз и ясных голов – у Уайтхеда было и то, и другое.– Вы знаете, что в мое отсутствие не имеете права покидать мостик?

– Простите, сэр. Но меня послал Фергюсон.– Фергюсон был рулевым на утренней вахте.– Мы пропустили два последних изменения курса, и он очень обеспокоен.– Каждые пятнадцать минут мы поворачивали на три градуса на север – делали это медленно, чтобы не привлекать внимания.

– Зачем вам являться ко мне с такой ерундой? – раздраженно осведомился я.– Четвертый помощник Декстер может и сам прекрасно справиться с таким делом.– Справиться он не мог. Одним из недостатков совместных дежурств с Декстером было то, что приходилось врать без зазрения совести, дабы поддерживать перед подчиненными авторитет их горе-начальника.

– Да, сэр. Но его нет на мостике, мистер Картер. Он уже минут двадцать как ушел и до сих пор не вернулся.

Я резко оттолкнул Уайтхеда и бегом, перепрыгивая через три ступеньки, бросился к мостику по сходному трапу. Заворачивая за угол, я мельком увидел выражение лица Уайтхеда, изумленно глядевшего мне вслед. Вероятно, он решил, что я сошел с ума.

5. Среда. 8.45 – 15.30

Фергюсон, высокий, мрачный и почти лысый кокни обернулся, когда я влетел в рулевую рубку через дверь первого крыла мостика. Его лицо выразило облегчение.

– Наконец-то, рад видеть...

– Где четвертый помощник? – требовательно спросил я

– Понятия не имею, сэр. Эти изменения курса...

– К черту изменения курса! Куда он пошел?

Фергюсон с удивлением смотрел на меня. У него было такое же выражение лица, что и у Уайтхеда несколько к      минут назад, трусоватое любопытство человека, беседующего с помешанным,

– Не знаю, сэр. Он не сказал.

Я подскочил к ближайшему телефону, соединился с рестораном и попросил позвать Буллена. Услышав его голос, я сказал:

– Это Картер, сэр. Не могли бы вы немедленно подняться на мостик?

Последовала короткая пауза, затем он спросил:

– Зачем?

– Пропал Декстер, сэр. Он стоял на вахте, но ушел с мостика двадцать минут назад.

– Ушел с мостика,– голос Буллена звучал ровно, но это явно стоило ему больших усилий. Никакой папа не мог бы спасти юного Декстера от расставания с «Кампари», если бы он не сумел объяснить причин отлучки.

– Искали его уже? Он ведь где угодно может быть.

– Именно этого я и опасаюсь, сэр.

Раздался щелчок, и я повесил трубку. В рубку явился все еще ошарашенный Уайтхед. Я распорядился:

– Найдите третьего помощника. Передайте ему от меня привет и спросите, не может ли он на несколько минут зайти на мостик. Фергюсон?

– Да, сэр? – в его голосе звучала настороженность.

Мистер Декстер ничего не сказал, когда уходил?

Он сказал что-то вроде: «Минутку, черт побери, что здесь происходит?» Или нечто подобное, я не уверен. Затем он сказал: «Держите курс. Я мигом вернусь» и убежал

– И все?

– Все, сэр.

– Где он стоял в тот момент?

– На крыле правого борта. У двери снаружи.

– И он спустился в эту сторону?

– Да, сэр.

– Где был в это время Уайтхед?

– Снаружи, на левом крылец Лицо Фергюсона и его тон выражали его полную уверенность в том, что перед ним стоит помешанный, но он все равно держался спокойно.

– Не переходили мостик, чтобы посмотреть, куда ушел Декстер?

– Нет, сэр,– он запнулся.– Точнее, не сразу. Но мне показалось это странным, и я попросил Уайтхеда взглянуть. Он «ничего не увидел.

– Проклятье! Как скоро после ухода Декстера он пошел смотреть?

– Через минуту. Может быть, две. Я не уверен, сэр.

– Но то, что увидел Декстер, было в стороне кормы?

– Да, сэр.

Я вышел на крыло мостика и посмотрел в сторону кормы. Ни на одной из палуб никого не было. Команда уже давно закончила внешнюю уборку, а пассажиры все еще были на завтраке. Никого и ничего интересного. Даже в радиорубке никого, ее дверь была закрыта и заперта. Медный замок блестел и переливался на утреннем солнце, в то время как «Кампари» неторопливо, осторожно переваливался с волны на волну.

Радиорубка! Секунды три я стоял, как окаменевший, а в глазах Фергюсона – как кандидат на смирительную рубашку, если таковая имелась в наличии на корабле, затем, перепрыгивая через три ступеньки, как и добирался сюда, бросился по трапу вниз. Мне удалось притормозить, а капитан сумел увернуться, и таким образом мы избежали прямого столкновения у основания трапа. Буллен четко выразил словами давно уже витавшую над мостиком мысль.

– Вы что, мистер, совсем рехнулись?

– Радиорубка, сэр,– быстро сказал я.– Пойдемте!

Через несколько секунд мы уже были на месте. Я подергал замок. Американская вещь – надежность умопомрачительная. Замок был заперт.

Тут а заметил, что из него торчит ключ. Я попробовал повернуть его сначала в одну, затем – в другую сторону, но его заклинило напрочь. С тем же успехом попытался его вывернуть. Буллен тяжело дышал мне в спину.